Кока

Михаил Гиголашвили
Кока

– А ты не думал с этими деньгами смыться? – вдруг спросил Нугзар.

– Не позволял себе так думать, – неловко ответил Кока.

Нугзар усмехнулся:

– Трудно тебе будет. Завязывай лучше с этим дерьмом, мой тебе совет. Все вы, сололакские, такие… вежливые… “Не позволял себе думать…” Надо же…

Сатана заворочался:

– Сололакские гордые слишком! Нос задирают! И дотошные! Со мной сидел один ваш, Бено Мтацминдели, так ему лишнее слово не скажи – тут же ерепениться, за резак хвататься! Хипешило ещё тот! И пел постоянно: “В потолке открылся люк, не пугайся, это глюк!” А за чатлаха Рыжика я ещё много бабок из его суки-отца вытрясу! Его отец хороший деловик, но херовый человек. Ну а что больше надо? Плохой – накажем! А? Как думаешь? – уставился он Коке в лоб.

Тот, опасаясь подвоха, промямлил:

– Это… Ну… Правильно, если плохой… Но надо бы узнать, в чём плохой, что сделал…

– Вот я и говорю – сололакские все дотошные. Всё им узнать надо, что да как… Узнали. Деньги у человека одолжил, много, и не возвращает. Это хорошо? Нет, это плохо! Ему помогли, когда было трудно, а он что? Как рыба хвостом вильнул – и всё! – Сатана сделал волнистое движение рукой. – Нет, так не пойдёт. Плохой – накажем! Лац-луц, орера! Будешь мозги полоскать – прикончим! Нэ знаэш – научим, нэ хочэш – заставым, – добавил по-русски и, проглотив какой-то комочек, завёл с Нугзаром разговор о тбилисском цеховике Котико, который, по сведениям из города, собирается приехать в Голландию, закупить несколько “мерседесов” и запчасти к ним. – Бабок будет везти чемодан! Брат покойного Спило накол дал… А знаешь, как мы со Спило по пьянке в Назрань за каликами[72] дёрнули?

Нугзар промолчал, не выразив желания слушать, но Сатана, оживившись после комочка, настырно поведал, как однажды они со Спило после удачного дела решили рвануть прямо из ресторана в Назрань за дурью. Купили, спрятали в сумку. Доехали до Беслана, а там бухой проводник за пару червонцев подсадил их в почтовый вагон до Сочи. В вагоне – тюки, посылки, мешки с письмами, почта, какие-то ящики! Проводники пьют, проводниц лапают, жрут, орут. Шум, крики, базар! Сесть негде, орера! Лечь и не думай! Вдруг паника, беготня! Синг-синг, проверка, шмон! Я ногой сумку под тюки затолкал – если что, не наша. Но проводники-то знают, чья! Пришла проверка, но своя, поездные ревизоры. Про нас спросили: “Кто такие?” “Родня, – лепит проводник, – в море искупаться хотят”. “За родню отдельно заплатишь!” – говорит старший, и они уходят. А Спило даже не проснулся!

– Он худой, малый, щуплый был, потому его Спило[73] и называли? – без интереса спросил Нугзар.

– Худой-то худой, но мог много лекарства зараз сделать, как слон. Светлая ему память! Надо же, так глупо копыта откинуть! Под трамвай угодил, орера! В кайфе беспробудном всю жизнь провёл, вот и попал! – перекрестился Сатана, хватаясь за клок, а потом – за рукав Кокиной куртки. – Эй, жив? Смотри, паразитюра, тоже копыта не откинь!

– С чего бы? Сегодня ничего не делал, подламывает уже, – признался Кока.

Нугзар внимательно взглянул на него в зеркальце.

– У тебя столько бабок – и ничего не делал?

– Не мои же, – повторил Кока, чуя, что этот ответ понравится Нугзару, в котором сейчас он видел защиту от напора Сатаны.

Нугзар мотнул головой.

– Дай ему раскумариться! Партнёр как-никак.

Сатана милостиво раскрошил на своей огромной ладони белую горошину и дал Коке занюхать, как собаке, прямо с руки. Влившись в струю бодрости, Кока закрыл глаза и невольно прислушался.

Нугзар:

– Знаешь, почему сейчас плохо в Грузии?.. Раньше это была воровская зона, а теперь, после перестройки и войны, начался беспредел и бардак.

Сатана:

– У нас в Ортачала[74] на тюрьме и бандиты, и мокрушники – все тихо сидели, никакого бардака, орера.

Нугзар:

– У вас-то конечно… Я представляю себе твою хату: ты, Темур Киласония, Пипетка, Реджиб Афонский…

Сатана:

– Камера была – синг-синг!.. Конвой только и успевал за кайфом и чифирём бегать. Баб ночами приводили. Нас выпускали по одному – пустых-то камер полно. Входишь – а за дверями тебя полуголая баба с баяном, мастыркой и бутылкой ждёт! В пустой камере самый кайф трахаться! На нашем этаже сидел один зверь с погремухой Мгелтава, мог кошку пополам разорвать, вертухаи постоянно приносили ради кайфа, а у котят головы щёлкал, как орехи, двумя пальцами…

Нугзар:

– А кто-то говорил – в Ортачала камер не хватает, люди давятся, как на пересылке.

Сатана:

– Это кто давится, а кто и свободно сидит. Как не быть пустым камерам? Это же хлеб их собачий…

Так доехали до Большого канала. Дальше трудно – вдоль канала полно стоящих машин. Кока, оживившись, предложил: он пойдёт пешком и принесёт деньги, но Сатана рыкнул:

– Никуда без меня не пойдёшь! Ищи тебя потом! Езжай дальше, Кибо!

Когда до двора психов оставалось метров двести, Кока сказал:

– Тут остановите! – и хотел выйти из машины, но дверца с его стороны была заблокирована.

Сатана ухмыльнулся.

– Что, попалась птичка? Отсюда вылезай! С тобой пойду, посмотрю, как ты живёшь…

Вместе направились к калитке.

Сатана что-то ворчал, крепко держа Коку под руку. Со стороны видно: бравый секьюрити ведёт куда-то худого, небритого, красноглазого типа в кургузой курточке.

Во дворике Ёп и Лудо сидели около пня, полного пивных банок.

При виде человека-секьюрити Лудо в растерянности начал вставать, но Сатана грубо оттолкнул его. Лудо оступился и упал. Банки полетели на землю. Ёп охнул. Кока хотел помочь Лудо встать – Сатана пихнул его в бок:

– Куда! Вперёд! Где бабки? У этих придурков?

Кока спустился в подвал, Сатана – за ним.

– Это твоё житло? Тут? – с жалостью изумился он. – Ну и халабуда! У меня камера и то лучше была. Тридцать тысяч имеешь – и в дерьме сидишь? Кошками воняет! – сморщился, схватился за клок. – И ты, дурачок, тут дрыхнешь, когда у тебя бабки под задом? Чего в гостиницу не ушёл?

– Деньги чужие, отдавать надо, – кисло отозвался Кока, подавая конверты.

Сатана заглянул внутрь.

– Отдавать… Чужие… Правильно про вас, сололакских, Нугзар говорит… Тут всё?..

– Я немного потратил. Хавка, то, сё…

– Ну, за хавку грех базарить, – обронил Сатана, а на просьбу Коки оставить ему немного, чтоб “лесенку” сделать, милостиво протянул открытый конверт:

– Бери сколько влезет!

Кока наугад захватил несколько бумажек.

– С Нугзаром попрощаться не хочешь? – предложил Сатана.

– Да, да, конечно. А… – Кока запнулся, – а не мог бы ты меня чуть-чуть подогреть? Если есть возможность, конечно…

Сатана, усмехнувшись и покачав головой, достал из кармана белый комочек в целлофане.

– Держи! Заслужил!

– Что это?

– Убой! Сам смешивал!

И они пошли обратно через двор. Довольный Сатана весело сказал:

– Лац-луц! Штраф! – Вытащил из открытого конверта стогульденовую и протянул её Лудо. – Пардонт! Мэрси! Нашэ вам с кыстачкай! – добавил по-русски.

Лудо ошарашенно взял купюру. Ёп уставился на толстые конверты, зажатые в лапе Сатаны, и тоже получил сто гульденов с ласковым:

– Мэрси! Пардонт!

Нугзар безучастно сидел в машине. Увидев их, улыбнулся через силу:

– Ну, получил своё?

Сатана, садясь, кивнул:

– А как же! Бабки нас любят! И мы их любим!

– До свидания! – вежливо сказал Кока, ещё не веря, что его никуда не волокут.

– И тебе всего хорошего. Бросай кайф – мой тебе совет. Ты слишком честный для этого! – ответил Нугзар, а Сатана крикнул:

– Пока, придурок! В Тбилиси встретимся! Будет что перетереть!

Глядя вслед отъезжающей машине, Кока думал: “Да уж… Чего там перетирать… Паспорт отнял… Бабки забрал… Можно было с Рыжиком потратить… Но Рыжик, сука!.. Я его предупредил, а он…”

Вдруг на другом берегу канала он увидел фигуру в длинном плаще и фуражке. Опять этот посыльный?! Курьер? Но при ближайшем рассмотрении фигура оказалась хиппи в кожаном жупане.

Это мои страхи за мной ходят! Недаром бабушка говорит: “У страха глаза велики, но слепы, а ты будь зряч!”

12. Плотоядные-травоядные

Избавившись от тяготы денег, Кока почувствовал облегчение. Да и с Сатаной всё обошлось более-менее мирно. А вот перед Лудо было неловко. И вообще – пора отсюда дёргать! Кока пересчитал деньги – пятьсот гульденов. Уехать в Германию, в гестхаус к фрау Воль, там отлежаться, сделать “лесенку”…

Это решение показалось ему самым разумным, хотя можно, конечно, возвратиться к матери в Париж. Но силуэт отчима каждый раз вставал в воображении: рядом с ним “лесенку” не сделать – заметит, шум поднимет. Проклятый полицай!

Во дворе подошёл к обиженно нахохленному Лудо:

– Извини меня! Это был такой человек…

– Зачем же ты дружишь с такими людьми? – отозвался Лудо, исподлобья глядя на Коку и вертя в руках купюру.

– Да я не дружу! Случайно попал в глупую историю, земляки, чужие деньги… – начал было Кока, но Лудо довольно жёстко прервал его:

 

– Я не хочу в этом разбираться! Всё, хватит! Мне был звонок из Норвегии – киты пошли на нерест, мне надо уезжать…

Ёп у забора щёлкал кнопками диктофона и тут же поправил:

– Киты на нерест не ходят, они детёнышей рождают!

Кока понял намёк:

– Когда?

– Чем быстрее – тем лучше! – отрезал Лудо.

– Но сегодня переночевать-то можно? – кисло спросил Кока.

– Конечно, ночуй! Я не к тому, я вообще… Киты не будут ждать… – смягчился Лудо, пряча деньги, а Ёп сказал от стены:

– Если хочешь, у меня живи! – Но Кока, вспомнив про слой пыли и необходимость день и ночь общаться с Ёпом, вежливо отказался:

– Нет, спасибо! Я в Германию поеду. Или в Париж. Или в Тбилиси.

Спрятав диктофон, Ёп вернулся за пень.

– В каждом из нас – и белое, и чёрное. Иногда побеждает одно, иногда другое. Главное – не терять равновесия и слишком низко не падать. И в этом человеке-секьюрити вначале говорило чёрное, и он оттолкнул Лудо, а потом сказалось белое – и он извинился! Заплатил штраф!

– Да! Штраф! – подтвердил Лудо. – Ну что, поехал я тогда за пивом и рыбкой?

– И косячок купи, – попросил Кока. – Дать денег?

– Не надо, твой земляк уже дал. Куплю. Какое пиво без травы?

И правда – какое? Но без пива Кока жить мог, а вот без травы – нет. Он украдкой занюхал малую щепотку от подарка Сатаны. Полегчало.

Да, наркота разная. Одно дело – скромная и милая анаша, другое – буйный и властный героин! Чуть запоздаешь на свидание с ним – он пощады не знает! Его не уболтаешь! Он – контролёр твоей жизни! Попал под его свисток – держись, спуску не будет! Если гашиш – это умная и послушная охотничья собака, то герыч – это дикий, необузданный, злобный, яростный питбуль, который, не получая пищи, рвёт своего хозяина.

Вскоре приехал Лудо с пивом и горячей рыбой в кляре.

Пошли обычные разговоры. Сегодня обсуждалась эволюция и её составные части. В частности, кто появился раньше – травоядные или хищники? Лудо думал, что травоядные, ведь ещё динозавры были травоядными, в день тонну зелени сжирали, леса опустошали, чтоб им пусто было, а когда вымерли, возникли мелкие млекопитающие – грызуны, белки, хорьки.

– Ага, а потом грызуны выросли и превратились в тигров и львов! – с иронией поддакивал Ёп, разливая пиво и кидая остатки рыбы Кесси (она была тут как тут, урчала, словно испорченный холодильник, похрустывала рыбьими хвостами, лакала пиво, которое Лудо налил ей в блюдечко, тянулась к козьей ножке в его руке, страстно вдыхая дым точёными ноздрями). – И чем бы питались хищники, если бы не было травоядных? – ехидно спрашивал он дальше. – Хищникам нужна пища, живая! Кого бы они жрали, не будь оленей, буйволов или антилоп? Как динозавры превратились в антилоп – это другой вопрос.

Тоже резонно.

– А может, это некоторые травоядные в процессе эволюции так оборзели, что стали жрать мясо и падаль? – предположил Кока.

Тоже не исключено. Попробовали мясца – понравилось. Отрастили себе клыки, когти и клювы, стали драть друг друга.

Лудо заметил, что есть и хищные травоядные, которые при случае не прочь сожрать и белковое мясо, если даром и бегать много не надо, – это обезьяны, медведи, бегемоты. Даже олени не брезгают зайчатиной, а бизоны – бельчатиной.

Кока отозвался:

– Это про нас. Мы и траву любим, и мимо лакомого кусочка не проходим!

– Этот человек-секьюрити был чистый хищник, а мы – да, травоядные! Мы стоим в самом низу пищевой цепочки! И я горжусь этим! Мы никому не делаем зла! Мы христиане! – сказал Ёп, не забыв включить диктофон, чтоб зафиксировать важные мысли. – Жизнь копытного – день и ночь бояться. Бежать при первом звуке и шорохе. Не сметь никогда ни крепко спать, ни спокойно есть. Сломал ногу – смерть. Не успел убежать – смерть. Не туда сунулся – смерть. Замешкался – смерть. Увлёкся вкусной травой – смерть. Хищники охотятся в одиночку, а травоядные сбиваются в стада от ужаса смерти, и каждый стремится влезть в середину, где лев не достанет его, не уест леопард.

Лудо согласился:

– Да, несправедливо! Хищникам даны сила, зоркость, ловкость, клыки и когти, нюх и зрение в темноте, тонкий слух, а копытным жертвам – ни нюха, ни слуха, ни зоркости, ни ловких лап. Значит, они с самого рождения обречены быть пищей для хищников? А как было бы хорошо и спокойно на земле, если бы все были в равных вегетарианских позициях, ели бы злаки, овощи и фрукты – и никакой крови!

Ёп, не отходя к стене, надиктовал в диктофон:

– Мы – бабочки! Мы – остатки рая на земле! А они – скорпионы и тарантулы, посланники сатаны из преисподней!

Слышать, что ты травоядное, не очень лестно, но Кока рассудил, что правда, к баранам он стоит куда ближе, чем к волкам. Какой из него волк или волкособ?.. Кому он может вцепиться в горло?.. Только бабушке… Да, он – копытное, питается травой, если достать удастся и барыги не кинут… Не будь его, Рыжика и тысяч таких же баранов – кого бы грабили Сатана и Нугзар?.. Сами себя?.. Нет, фраеров и лохов!.. Но он, Кока, не простое копытное, а хищное травоядное, которое при случае не прочь и мясцом побаловаться.

А Ёп уточнил: хищники жрут друг друга только при крайней необходимости, а в другое время пробавляются жизнями и телами тех, кого можно безболезненно убить и у кого больше мяса. А жалкие рога травоядных, якобы для защиты, – смехота одна, кто их боится? Козёл тоже рогат, да что толку?

После джоинтов дебатанты разошлись не на шутку. Ёп утверждал, что человечество деградировало настолько, что пора бы ему освободить Землю для другой цивилизации, ибо люди – худший и самый агрессивный вид фауны. Он видел по телевизору бойню во Франции (журналист снимал скрытой камерой). Мужики в окровавленных беретах и перчатках свежевали туши по локоть в крови, иногда от скуки издеваясь над полуубитыми животными: закалывали ножами, ломали ноги, резали животы у беременных коров, играли в футбол зародышами. Ягнят швыряли о стену на спор – убьёт с первого броска или нет? Им скучно стоять у конвейера! Они так развлекаются! Вот на что способна злая монада – человек, когда он бесконтролен! Никакому волку или льву не придёт в голову подобное! Благородные хищники – львы, тигры, леопарды, ягуары, барсы – душат своих жертв, прежде чем сожрать. А плебейские орды, типа стаи гиен или собак динго, начинают жрать жертву живьём, не удосуживаясь её прикончить. Вообще, плебеи и смерды готовы убивать и жрать всегда, а благородные предаторы не охотятся и не убивают, если сыты. В целом, человечество явно исчерпало свой лимит, пора бы ему погибнуть, пока оно окончательно не разорило Землю.

Но Лудо стоял за прогресс – человечество найдёт способ выжить.

– Надо инвестировать в океан! Он под боком. Надо вернуться к матриархату! Бабы больше соображают и менее агрессивны, не начинают атомной войны из-за пустяков! Пусть матриарх правит миром!

“Атомы! Человечество! Океан! Матриарх! Тут бы самому не подохнуть!” – думал Кока, докуривая косяк и удивляясь спокойствию психов.

А они теперь стали спорить, как называется та эра, которая сейчас на Земле. Ёп был уверен, что сейчас кайнозой, а Лудо утверждал, что нет, сейчас фанерозой, уже пятьсот сорок миллионов лет длится и будет длиться, пока Земля не погибнет.

– Что? Фанера? – не понял Кока.

– В начале кайнозоя на землю прилетело золото! – сказал Ёп.

Как – прилетело? Откуда? Вода прилетела, золото прилетело – что за бред?

А Ёп усмехался – тёмные люди! Кому не известно, что у золота – внеземное происхождение? Оно принесено на землю при бомбардировке планеты астероидами, поэтому основная масса золота сейчас лежит в ядре земли.

– Расплавлено, что ли? В ядре же жара тысяча градусов?

– Кто его знает. Может, и расплавлено. Но золото есть даже в воде! В одном кубическом километре воды – около пяти кило золота! И его можно извлечь!

Когда дошло до африканских пингвинов и мурмурации птиц, Кока решил ретироваться в подвал.

Лёжа без сна, Кока перебирал в уме разные кидняки, с ним бывшие. И среди них самый давний и болезненный – утрата часов.

Когда Кока был на первом курсе, тётя-актриса подарила ему на день рождения часы Seiko. Тогда таких часов было мало, и Кока с гордостью носил их в институт и всем давал рассматривать японское чудо. Но вот как-то раз он сидел в Александровском садике, ждал кого-то. Рядом оказалась шайка воронцовских[75] парней постарше Коки. Одного из них Кока знал издалека, тот тоже учился в ГПИ.

Сперва парни присматривались к Коке. Попросили сигарету. Поинтересовались между делом, который час, а их главарь сказал:

– О, какие часы у тебя красивые! Покажи!

Кока в растерянности снял часы. Это было его первой ошибкой.

Главарь надел часы на руку. Шайка восхитилась – красиво! Подходят! Сидят как влитые!

– Одолжи до вечера – я на свидание иду!

Что сказать? Возьми? Не бери? Дай назад?

Кока начал говорить, что часы – это подарок.

Это была вторая ошибка.

Парни стали смеяться. Ну и что, что подарок? Он же не берёт их насовсем, а одалживает, у него стрелка с клёвой чувихой, не хочешь человеку поправить? Ты ему поправишь, а он – тебе! Не ломай кайфа, по-братски! А главарь подытожил:

– Завтра в час дня я буду около ГПИ, верну! Договорились?

Назавтра Кока обречённо ждал возле института. Вместо главаря пришёл какой-то тип и сообщил, что вчера случилась драка, приехала милиция и всех обобрала – деньги, часы и даже куртку с одного кента содрала.

– Вот, он прислал взамен! – И дал Коке потрёпанные “Луч” с треснутым стеклом.

И Кока взял их. Это – третья ошибка.

Хищник на просьбу показать часы ответил бы, не снимая их: “Это что тебе, кино? Так смотри!” А на требование одолжить ответил бы веско, что идёт сегодня на свадьбу, самому нужны. А травоядное – безропотно отдаёт.

Мысли Коки продолжали блуждать по тупикам памяти. Не только часы у него пропадали. Были потери и пожирнее.

В юности Кока мечтал стать рок-звездой. Вот он выходит на сцену стадиона, ревущего от одного его вида. Какая это, наверно, сладкая власть – держать в руках тысячи! Заставлять их подчиняться своему голосу и движениям! Час-другой – концерт, а в остальное время ты – кумир, идол, нарасхват, богат и всеми любим!..

Он день и ночь слушал группы, отчего в доме стоял тарарам, а со двора неслись нарекания соседей. Вначале “Битлы” и “Роллинги” крутились на бобинном плёночном “Айдасе”, где плёнка вращалась так быстро, что каждые пятнадцать минут приходилось менять бобину, не то плёнка обязательно заплетётся на штырь. Потом – на “Комете”, которая подключалась к старой радиоле, – та давала отличные басы, из-за чего жалобы соседей стали жёстче.

Коке больше всего нравились бас-гитара и ударные, но на гитару нужны были деньги, усилители, аппаратура, динамики. И Кока взялся барабанить в ритм музыки спицами по пустым консервным банкам из-под сельди. Грохот и треск стояли оглушительные. Жалобы соседей стали злобнее и упорнее. Хоть в Тбилиси всегда шумно, но бой по жести – это уж слишком даже для привычных ушей: бывало, на свадьбе езидов барабан бил три дня и три ночи не переставая, и ничего, никто в милицию не звонил, все всё понимали.

Но Кока не сдался. Собрав и натаскав из бабушкиного кошелька денег, купил у всеведующих евреев на Мейдане тройкуTakton: барабан, тарелку и звеневшую серебряным звоном чарльстонку, после чего соседи пожаловались в жилконтору, откуда явился домоуправ, пожилой мужчина в сталинском кителе с пустым левым рукавом, и строго попросил Коку не беспокоить соседей, не то дело дойдёт до милиции.

Плевать! Кока заболел блюзиазом. В нём навсегда засело, въелось в кожу и душу сиятельное владычество Led Zeppelin, томлёная грусть Pink Floyd, небесные пульсары Deep Purple, гордые и величавые напевы The Cream, неистовый рокот и рыки Black Sabbath, громы Grand Funk, хитрые зигзаги Jethro Tull, задорный весёлый плач Santana, вечная песнь Iron Butterfly, сумрачная гармония The Doors, доисторические витражи Emerson, Lake and Palmer. А над всеми парил Джимми Хендрикс, первый проповедник и проводник в роковом раю. И стонет Дженис Джоплин, бесстрашная вожатая в стане блюза.

Кока раздобыл несколько снимков великих ударников, и у каждого при игре были высунуты, как у собак, языки – видно, от усердия и усилий. А бабушка говорила, что Кока во время долбежа по барабанам похож на дебила-аборигена, который из всех инструментов, выдуманных человечеством, выбрал самый тупой, дикий, примитивный и невыносимо громкий.

 

Бабушке барабанное увлечение внука было особо обидно – сама она всю жизнь слушала итальянские оперы, называла Пуччини отцом музыки и водила маленького Коку в зал, где он умирал со скуки, засыпал, всё время хотел в туалет и с тех пор возненавидел как оперу, так и балет, куда бабушка тоже пыталась его затащить. Но он не прельщался даже видами полуголых балерин, и в день балета убегал из дому или прятался в шкафу. Хуже балета только Пантеон, куда бабушка исправно гоняла его пешком по жаре в гору.

В Сололаки жил бородатый Эмиль, он мог достать любую пластинку за сутки-другие у евреев на Мейдане. У него Кока, выкрав всю бабушкину пенсию, купил за сто рублей пластинку Led Zeppelin II, сдувал с неё пылинки и учился под неё играть соло-партии, что очень не нравилось бабушке, которая саркастически спрашивала, почему певец вопит так, словно ему прищемили причиндалы, а другой визжит почище уличного кота Шошота? Своё возмущение она выражала ещё и тем, что периодически задавала вопрос, не хочет ли Кока учиться играть на контрабасе. “Тоже очень интеллектуальный инструмент!” – язвила она, но Коке контрабас категорически не нравился: звук у него, как у плохо натянутой верёвки, куда ему до фендер-баса!

Нападки, возмущение и ультиматумы соседей не имели предела. Коке не давали играть – тут же начинали колотить в стены или по батареям; порой было не понять: он ли это стучит, или соседка Лия, крашеная блондинка-парикмахерша, истерично колошматит в стену.

А Кока тем временем и через знакомых лабухов в Доме офицеров нашёл учителя по ударнику, Воку Шершукова, и упорно ходил к нему на занятия. Воке, молодому парню со жвачкой во рту, всегда было не до Коки: он вечно куда-то торопился, опаздывал. Наскоро показывал на круглой плоской резине какую-нибудь дробь:

– Вальс, чувой, это тебе не хер собачий, это мировой ритм! – И, приказав отстукивать три четверти, уходил на кухню, ел, пил чай, болтал по телефону или читал журналы, изредка появляясь в комнате, надувая пузыри из жвачки и одобрительно хмыкая:

– Молодец, чувой! Левую руку чётче! Три четверти – раз-два-три! Руки расслабь, распусти! У драммера все руки-ноги должны пахать отдельно, но одновременно! Правая рука бьёт по правой тарелке, левая – по малому барабану, правая нога – на бочке, левая нога – на чарльстонке! А ну, теперь босса-нову, что вчера учили! Босса-нова – это, чувой, тебе не кошка срыгнула, это великий ритм! Завтра димпитаури-дампитаури[76]будем учить! И не горбись! Центр тяжести должен лежать в жопе, а не в животе! Ударник – боец, он должен вести за собой всё воинство! Ногой не шлёпай по педали! Ты не балерина, носком бей!

Иногда начинал учить Коку:

– Группа, чувой, это тебе не ёжик чихнул, а пирамида: три точки – это три гитары, а верхушка – это ударник, он сцепляет музыку воедино. Купи метроном, под него лучше отбивки учить! Сегодня – свинг. Свинг, чувой, это главнейший мировой ритм! В свинге важен триоль: два частых, один долгий. Ударник – это отбойный молоток, он обязан держать ритм, чтоб всё не развалилось! Барабан – сердце жизни, пульс! После смерти душа драммера переселяется в барабан! А в Африке вообще атас: пока барабан кровью жертвы не омоют – не играют! – И опять уходил на кухню, где вёл по телефону тайные разговоры, включая при этом воду, “чтоб КГБ не слушало!”, но Кока улавливал:

– Чувой, я даю тебе бочку за два альта… Нет, за два!.. Моя бочка – фирма́, стоит двести баксов, а твои альты – чешские, битые… Ты мне, кстати, ещё лаве должен за те бонги, что я тебе подарил… А разве не подарок – полтинник за два бонга? Подарок. Так что мозгуй… Не надумал тарелками махнуться? У меня есть хороший хет, но райда не хватает… Есть ещё бубен купить… Шаманский, за стольник, прямо из Сибири. Что? Как кому на хрен нужен?.. Да бубен – это тебе не комар перданул, это отец барабана!.. Ладно, чувой, вижу, с тобой каши не сваришь. Звони, если с бочкой надумаешь… – А иногда вылетали фразы совсем уже непонятные: – Том-томы к джембе… Райда не хватает… Парадидлы и тремоло… На дайре – труднее всего… Напольные, для коктейль-друма самое то…

А Кока старательно отстукивал на резинке ритмы, каждый раз надеясь, что в конце занятия Вока даст сыграть на настоящем ударнике, на большом комплекте, что стоял в отдельной комнате торжественно, как трон, покрытый чехлами. Вока неохотно пускал туда Коку, аккуратно снимал чехлы, всякий раз нервно надувая жвачку и предупреждая:

– Сильно не шмаляй! Барабан не порви, чувой! Чарльстонку осторожно жми, не сломай! На педаль сильно не дави! По тарелкам не бей! Такая тарелка дороже тебя стоит! – И после первой же громкой дроби или звона зажимал уши с причитаниями: – Всё, всё, кода, чувой! Это тебе не вошь накашляла, а ударник из бундеса, Ludwig! Штукарь за него папа отвалил! Хватит! У меня и так весь день голова болит! Время, чувой!

Иногда Вока в лирическом состоянии (от выпивки или травы) любил обрисовывать философию бита:

– Бас и ударник – близнецы-братья! Бас, чувой, должен быть внушительным и упорным, а ударник – упрямым, как карабахский осёл. Даже если бомба упадёт, или волной накроет, или Брежнев умрёт, или фуникулёр рухнет – драммер со своего ритма сойти не имеет права! Даже если все умрут – ты барабань! И даже мёртвый драммер должен держать бит! Ударник – это вечный огонь, вечный двигатель! Бочка должна бить прямо в мозг! На отскок не надейся, своими руками работай, тренируй дробь! За левой клешнёй следи, она опаздывает. Дробь, чувой, это не жук чихнул, это искусство, поэтому у всех великих драммеров свои повадки, своя дробность. Ищи свою! Ударник должен быть лихой, как абрек, упёртый, как ишак, и наглый, как танк! Дробь для ударника – мама родная. Вот завяжи мне глаза и дай дроби слушать – я сто процентов отличу дроби Джона Бонхэма от Кита Муна или Бадди Рича!

Через пару месяцев Вока, пряча глаза, сказал, что всё дорожает, и Кока должен теперь платить тридцать пять рублей в месяц, на что Кока был не согласен и перестал ходить к нему, ведь играть на большом составе ему всё равно не давали, а про ритмы, Африку и кровавые бубны он уже всё знал.

Кока стал играть дома на своей тройке, отчего теперь голова болела у бабушки и соседей, а Кока с умным видом доказывал во дворе соседскому мальчишке-сопливцу, что тарелки фирмыSabianкуда звонче тарелокPaistе, потому чтоSabianкладёт больше меди, ноPaisteлучше для рока – звон у них хваткий, с захлёбом, и для бласт-бита они более подходящи.

Сопливец шмыгал носом, ничего не понимая и не отвечая, но Коке было всё равно – он продолжал с жаром объяснять, что у Джека Брюса из The Cream бас такой звучный, потому что он играет на акустической бас-гитаре, хотя басист Black Sabbath тоже имеет акустик-бас, но у него звуки пунктирные, точечные, а у Джека Брюса – неотрывные, тягучие… И самое захватывающее, когда шпарят бас с ударником вдвоём – солидные, низкие, убедительные, весомые, басовитые звуки ласкают сердце. Мальчишка кивал, утираясь подолом рубашки: конечно, да, бас, ударник, дай двадцать копеек на мороженое…

В том, что ему хотелось, Кока всегда шёл до конца. Познакомился с двумя парнями-гитаристами, имевшими свои гитары, что тогда было редкостью, нашёл басиста, тот жил тоже в Сололаки и звали его Фантомас. Как легко догадаться, Фантомас не имел на голове ни единого волоса, что тогда тоже было редкостью (бритыми ходили только солдаты и люди из зоны), но, как все басисты, был долговяз, сутул, угрюм, большерук, с мозолями от грубых струн. Фантомас сильно страдал от своей лысины и тщетно мазал голову всякими вонючими снадобьями, включая лук с мёдом, отвар лопуха и крапивы, соляные примочки, касторовое масло и прочую гадость.

Втроём они отправились в районный Дом культуры на улице Сулхан-Саба Орбелиани, кое-как убедили директора, что у них сыгранная группа и они могут работать на праздниках и свадьбах. Директор, что-то прикинув, неожиданно согласился, даже выделил руководителя, Вано Ивановича, искушённого в таких делах, у которого уже были в городе две-три такие дворовые группы. Вано Иванович привёл девушку-певицу Нази. С ней у соло-гитариста тут же завязался роман, других она не заинтересовала: ритм-гитара был мал ростом и ни на что не претендовал, Кока имел другие связи, а Фантомас вообще шугался людей из-за перманентной чесночно-луковой вони лысой головы.

Начали репетировать. Получалось вполне сносно, хотя нот никто особо не знал.

Играть разрешалось только песни из соцлагеря и народные.

– Про всяких битлов и роллингов или, не дай бог, Джимми, как его, Хундрикса, – чтоб я не слышал, не то закрою ваш балаган! – строго предупредил седовласый и осанистый директор. Он при разговоре странно сухо поплёвывал: “Роллингов, тьфу, тьфу, не разрешаю, тьфу, только народные и соцлагерь, тьфу…”

Приходилось ограничиваться польскими “Скальдами”, Чеславом Неманом, группой “Бизоны”, венгерскимLokomotiv GT, ещё чем-то мелкотравчатым. Но стали играть и свои импровизации. Нашли пианиста Авто, а директора раскрутили на клавишную “Ионику” и бочку для Коки, причём директор, поплёвывая, как всегда, остерёг: чтобы, тьфу, инструменты не сломали и, тьфу, барабан не пробили.

Пианист играл импровизации, давая фон гитарам, а Кока в прочной увязке с бас-гитарой бездумно отдавался ритму телом и душой, шелестя и звеня тарелками, нежно щёлкая чарльстонкой, непоколебимо бу́хая ножным бас-барабаном и прокладывая дорогу всем остальным. О, серебряный звон тарелок! О, рокот бочки! Смачное чавканье чарльстонки! Чулочное шуршание щёток в блюзе! Рассыпчатые трели бубна! Ритмичный, как сердце, бой тамтамов! Тягуче-утробный вой бустера, задорное бульканье квакушки!

72Таблетки.
73Слон (груз.).
74Район, где расположена тюрьма в Тбилиси.
75Воронцов – старый район Тбилиси.
76Грузинский народный тип игры на барабане.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53 
Рейтинг@Mail.ru