Мара Кроу Зов духов

Глава 2. Ритуал

Ома

Солнце еще только лениво показывало бок, не торопясь начинать новый день. Ома задержала взгляд на рассветном небе, слегка поежилась от утреннего холода и направилась в сторону обрядового дома на краю поселения.

Несмотря на ранний час, деревня просыпалась. Дверь дома пекаря уже была открыта. Берта, перепачканная мукой, выглянула на улицу и, заметив Ому, тепло махнула рукой. Ома ответила улыбкой.

Мысли были по обыкновению беспокойны. Скоро Видящий возьмет контроль над сознанием ворона, и небо расчертят черные крылья. Неизбежность, от которой Ома кусала губы, чтобы хоть немного успокоиться. Все время, с тех самых пор, как пришел зов, ее не оставляло плохое предчувствие.

— Все будет хорошо, совенок, духи ведут меня.

Она столько раз слышала эти слова, что даже в воспоминании они звучали голосом отца.

Ей хотелось спросить: «Откуда тебе знать, что они не ведут тебя на смерть?» — но вопрос так и остался незаданным.

Путь до дома на окраине казался бесконечным и, в то же время, — слишком коротким. Она вспоминала все разговоры по вечерам. Как отец смотрел за ней через глаза кота. Как смеялся, когда они обсуждали, что Мышелов совсем не оправдывает своего имени.

Смех отца — низкий и хриплый, почти как воронье карканье.

«Что, если я его больше не услышу?»

Она поспешила прогнать эти мысли. Не было причин для того, чтобы что-то пошло не так.

Ома остановилась перед входом в дом, не решаясь открыть двери. У порога уже лежали подношения: еще теплый хлеб, кувшин молока, корзина с овощами. Каждый житель принес что-то свое.

— Все будет хорошо, — пробормотала вслух Ома, стараясь убедить себя в этом, и вошла внутрь.

В нос ударил запах жженных трав. Глаза привыкли к полумраку. Рут уже окуривала комнату травяным дымом. Вирхо сидел на краю кровати, прикрыв глаза, а перед ним на коврике лежали пучки трав, бубен и поющая чаша.

Ома приблизилась к отцу. Ее пальцы уже почти коснулись его ладони, но Рут ее остановила:

— Нельзя, девочка. Любые контакты сейчас могут осложнить работу.

Вирхо улыбнулся Оме и кивнул. Он лег, сложив руки на животе. Его губы беззвучно зашевелились.

Ома знала, что он возносит молитву духам для устойчивой связи между ним и вороном. Он выглядел так спокойно, уверенно… ее же сердце заходилось в бешеном ритме, отдаваясь пульсацией где-то в горле.

Ома зажгла еще несколько пучков, положила их в глиняные миски. Дым вился тонкими полупрозрачными нитями, наполняя комнату терпким ароматом. На языке ощущался вкус крови. Ома одернула себя, поняв, что все это время обкусывала тонкую кожицу с потрескавшихся губ.

Когда молитва была окончена, Рут взяла бубен и пошла по комнате. Бой был глухим и тихим, но размеренный ритм постепенно вытеснял остальные звуки. Рут начала нараспев просить духов о помощи и защите:

— О, великие! Вы есть Первородным посланные,

Внемлите смиренному молению нашему…

Вирхо лежал неподвижно, но Ома заметила, как смягчились до этого напряженные черты лица. Кажется, Зов начинал ослабевать. Ома поставила миску с дымящимися травами на пол. Их запах становился все гуще. Рут же продолжала:

— Защитите, дабы путь далекий, нелегкий

Был пройден во исполнение воли вашей.

Дым лениво полз по полу, закручиваясь вокруг Омы. Густой и горький.

— Защитой станьте в мире среднем и переходном,

От враг видимых и невидимых,

От бед телесных и духовных.

Дорогой легкой направьте обратно…

Голова закружилась, когда Ома поставила последнюю миску. Ома моргнула, пытаясь удержать взгляд на лице отца, но сизая дымка уже размывала его силуэт.

Ритм бубна стал громче и реже. Ома села в центр, взяв в руки поющую чашу.

— Слава вам, великие, земель хранители!

Пусть силой наполнится дух его чистый,

Да не поколеблется разум его,

Да не омрачится взор его.

Последний удар бубна прозвучал особенно глухо.

— Да будет так.

Рут начала напев снова. Монотонный голос сливался с мерным гулом поющей чаши в руках Омы.

Дым забивался в ноздри, дышать стало тяжело. Комнату заволокло плотной молочной пеленой. Звук бубна стал глубоким, громким, отдавался пульсацией в голове.

Рут все пела. Один и тот же напев. Ома уже перестала понимать, сколько прошло времени.

Она пыталась выровнять дыхание, зацепиться взглядом хоть за что-то, чтобы сосредоточиться, не дать себе провалиться во тьму. Ей казалось, что дым движется, будто живое существо.

Ома задержала на нем взгляд — и дым стал собираться в причудливые фигуры над Видящим. Ей казалось, что сизое полотно обретало очертания животных: проплывающих мимо рыб, рассекающих пространство крыльями птиц, вышагивающих по воздуху лошадей и собак.

Звук бубна резко стих. Остался лишь тонкий звон поющей чаши.

А в следующий момент все пропало, растворилось, расходясь тонкими нитями к потолку. Когда Ома наконец смогла вдохнуть полной грудью, за окном раздался пронзительный звук вороньего карканья.

Вирхо

Мир — словно лоскутное одеяло из зеленого, желтого, голубого, коричневого. Поселения казались нелепыми нашивками на теле природы. Взгляд Видящего усилился в теле ворона. Духи людей мерцали, словно стайки светлячков. Их сияние переплеталось между собой тонкими нитями, превращая рыночную площадь в постоянно меняющееся полотно света.

Его взгляд задержался на мальчишке: его дух был лишь бледным отсветом угасающего пламени. Мальчишка сидел на повозке, держа в руках соломенного человечка, и смотрел в небо. На секунду Вирхо встретился взглядом с его голубыми глазами, а под перьями пробежал холод.

Умрет.

Мальчишка напомнил ему другого — из далекого воспоминания. Изможденного, с залегшими синяками под глазами, с острыми коленками, выделявшимися под тканью тонких льняных штанов. Рут прижимала его к себе, держала за тонкую, словно ветвь, руку — того и глядишь сломается.

— Пусть они заберут меня взамен, — она сидела на коленях, смотря на Вирхо покрасневшими, припухшими от бесконечных слез глазами.

Но ни просьбы к духам о разговоре, ни молитвы им о здоровье не помогали. Духи молчали.

Вирхо видел, как жизнь в мальчишке с каждым днем угасает. Как он слабеет, все реже приходя в сознание. Казалось, Рут умирала вместе с ним: в этой исхудавшей женщине со впалыми щеками едва ли можно было узнать бывшую избранную.

Он впервые нарушил правила и заставил духов ответить. На это ушло так много энергии, что последующие несколько дней пришлось провести в постели, но духи все же пришли к Рут.

— У всего есть цена. И ты ее заплатить не сможешь, — таков был их ответ на просьбу.

После этого духи больше не появлялись. Через несколько дней сын Рут умер. Вирхо не сомневался: духи озлобились, не простили Рут отказа становиться Видящей.

Вирхо взмахнул крыльями, чтобы подняться выше, отогнать навязчивые мысли о смерти. Он всегда знал, что спасти можно не всех. И этот голубоглазый мальчишка не был тем, кому он должен помочь, — не к нему вели его духи.

Солнце заканчивало свой путь по небосводу, постепенно склонялось к горизонту, окрашивая мир в оттенки желтого, красного и оранжевого. Бесконечная смена лесов, цветочных лугов, полей, засаженных пшеницей, — утомляла. Он так долго в полете, что каждая мышца отзывалась болью. Вирхо прикрыл глаза, отдавшись ощущению, как ветер нежно держит под крылья. Только он и бескрайнее закатное небо.

Ветер. Небо. Мысли короткие, обрывистые. Когда так долго ворон, кажется, что птичье сознание берет верх, сливается с его. А духи продолжали тянуть. Зов почти умолк.

Вдалеке виднелись военные палатки, красные в последних лучах солнца. Целый палаточный город, который не окинуть взглядом даже с высоты птичьего полета.

В области сердца вспыхнуло энергией. Зов вел его именно сюда.

Снова война. От этого осознания перья приподнялись, пуская к тонкой птичьей коже холодный воздух.

Перемирие держалось больше трех лет. Духи увели их людей далеко на северо-восток еще тогда, когда чужеземцы из Дипрамора впервые ступили на земли Окпары. После этого Вирхо перестал следить за ходом войны. Неважно, сколько городов пало и кто заключал союзы, — духи неизменно уводили их прочь от сражений.

Но теперь сами привели обратно. Зачем?

Над лагерем стоял тяжелый запах крови, пота, навоза и раскаленного железа. Дым от десятков костров стелился над палатками, смешиваясь с вечерним туманом. Даже отсюда слышались удары молотов, ржание лошадей, окрики командиров и стоны раненых. Несколько солдат подняли головы, провожая ворона взглядами.

Один дух уже покинул тело и беспомощно метался среди живых. Он еще пытался заговорить с людьми, хватал их за руки, кричал, но пальцы проходили сквозь чужую плоть. Никто не замечал его. Кроме ворона, что пролетал мимо. Скоро он поймет.

Кузнец ремонтировал погнутые в бою доспехи, стучал молотом, бранился на мальчишку. Совсем юный, но уже видевший смерть. Мальчишка едва волочил ногу, морщился от боли при каждом шаге. Кровь все еще сочилась из рассеченного виска. Но он продолжал вести лошадь к кузнецу. Потому что сначала подкуют ее. Потому что ее жизнь стоит дороже.

Нужно было понять, куда они идут. Тогда у него будет время увести людей.

В центре лагеря возвышался большой шатер. Над ним развевался черный штандарт с крылатым львом. Именно там говорили о войне.

Вирхо сложил крылья и начал снижаться. Приблизиться, сесть на штандарт. Послушать их разговор. Запомнить. Вернуться домой.

Что-то коротко свистнуло в воздухе, и перед глазами ярко вспыхнуло. Крылья перестали слушаться. Мир накренился, земля стремительно летела навстречу. Птичье тело глухо упало, подняв облачко пыли.

Уже сквозь накрывшую сознание темноту он услышал:

— Мы знали, что ты появишься, Видящий.

Ома

Свечи менялись одна за другой. Как только одна догорала, Рут зажигала следующую. Но полумрак в комнате не рассеивался. Травяной дым, поднимавшийся от пучков в глиняных мисках, отбрасывал на стены причудливую вязь полупрозрачных теней.

Ома наблюдала за этими пляшущими тенями, пыталась угадать в дыму силуэты и образы, как было во время перехода сознания отца в тело ворона, но ничего не происходило; иногда она тихо напевала просьбы духам, слегка покачиваясь из стороны в сторону, — что угодно, только бы не уснуть.

Нельзя было понять, сколько шел ритуал: через небольшую щель меж створок она видела, как солнце зашло, взошло снова, сейчас — вновь клонилось к закату. Целых два дня? Всего два дня, которые растянулись вечностью.

«Нельзя, чтобы чаша замолкала», — повторяла себе Ома, пытаясь прогнать усталость. Спина онемела, колени давно перестали разгибаться, пальцы ныли от бесконечных движений стиком по краю чаши. Но она заставляла чашу петь: этот звук поможет отцу вернуться обратно, найти его разуму дорогу к оставленному телу.

Вирхо лежал, а его веки подрагивали, будто он видел сон. Но Ома знала, что отец сейчас где-то далеко, рассекает небо вороньими крыльями. Ей хотелось однажды и самой испытать чувство полета, посмотреть с высоты на мир, — невероятно огромный и цветной. Но сейчас мир сузился до сизых дымных всполохов, звука чаши и стойкого запаха трав, который уже, вероятно, въелся в одежду и волосы.

Что-то глухо ударилось о стену. Ома вздрогнула. Кровать. Тело Видящего било крупной дрожью.

— Бабушка! — Ома вскрикнула, но Рут уже бросилась к Вирхо.

Ома дернулась к отцу.

— Не бросай чашу!

Рут подожгла новый пучок трав, принялась водить им над телом Видящего. Размеренные звуки чаши разбавлялись стуком кровати и тяжелым дыханием Вирхо. Дыхание перешло во влажный хрип. На губах выступила кровь. Затем тонкая алая струйка медленно потекла по подбородку.

— Проклятье! — Рут выругалась и перевернула его на бок, продолжая придерживать. — Вторую чашу, девочка.

Ома послушно занесла чашу над телом, пытаясь унять дрожь в руках. Размеренное постукивание, гулкие вибрирующие звуки, смешивающиеся с хриплым дыханием Вирхо. Сквозь пелену подступивших слез Ома видела, как тело отца содрогается все сильнее, изгибается и обессилено обмякает в руках старушки. Рут перевернула его обратно на спину.

— Бабушка, он?.. — Ома прошептала-прохрипела, сглатывая ком в горле.

— К чаше! — скомандовала старушка, заставив ее вернуться на место, к своей чаше, и продолжать извлекать звук.

Рут поставила вторую чашу на его грудь и водила стиком по стенкам, создавая волны вибрации. Вскоре звук затих.

— Бабушка? Что случилось? — Ома переводила взгляд с Рут на отца и обратно.

Он дышал, и это немного успокоило.

— Я предупреждала, что мы еще не готовы, — она нервно выдохнула, — а этот упрямец все твердил, что справится. Чаши не так эффективны, как настойки. Подождал бы еще немного, перетерпел.

Рут взяла Видящего за руку. Долго молчала. Ее голос опустился до шепота.

— Вероятно… связь оборвалась.

— Что теперь делать?

Ома продолжала смотреть на отца: будто погрузился в глубокий сон.

— Теперь все во власти духов, девочка. Мы вернули его настолько, насколько смогли. Теперь остается только ждать.

Ома встала. Тело не желало слушаться, на полусогнутых ногах она подошла к отцу. Она смотрела на его умиротворенное лицо и чувствовала, как ее поглощают злость и отчаяние. Ома злилась на отца, который не прислушался к Рут и слишком рано откликнулся на зов, на духов — за то, что они это допустили, и больше всего — на себя.

Все, что ей оставалось, — смотреть на лицо отца и понимать, что впервые в жизни она совершенно ничем не может ему помочь.

— Иди, тебе нужно отдохнуть.

Старушка положила руку ей на спину, пытаясь успокоить. Ома отрицательно замотала головой, волосы прилипли к щекам.

— Не спорь, девочка. Иди.

Ома не могла сдвинуться с места, тело будто сковало. Она не хотела оставлять отца, не хотела уходить, но Рут тяжело вздохнула и настойчиво подтолкнула ее к выходу, не терпя возражений, и Оме пришлось подчиниться. За спиной снова зазвучала молитва. На этот раз она казалась пустой.

Ома вышла за дверь. Лицо обдало прохладным воздухом, стоял запах дождя.

Снова запела чаша. Нельзя, чтобы она замолкала… Рут все еще надеялась, что может помочь. Но Ома чувствовала, что это уже бесполезно.

Размокшая дорога отзывалась неприятным чавканьем на каждый шаг. Ома подняла взгляд к небу, где ярко сияли звезды. Они плыли из-за слез, застилающих глаза.

— Возвращайся скорее.

Вирхо

Первое чувство — боль. Ужасная, всепроникающая боль, что выворачивает наизнанку. Сдавливает легкие, мешая дышать.

Второе чувство — страх. Он не может двигаться, не может открыть глаза. Темнота, запах мокрой земли и чабреца, онемевшие пальцы, что ничего не ощущают. Карканье ворона.

Третье чувство — облегчение. Боль отступила так же внезапно, как накатила. Вместо нее остался лишь утренний холод. Онемевшие пальцы дрогнули, наконец почувствовав влажную землю.

Вирхо медленно открыл глаза. Он смотрел своими глазами, как небо заливалось нежным красно-оранжевым. Своими глазами. Он проследил за полетом птицы — черная тень в облаках.

Вирхо сел. Вокруг него, насколько хватало взгляда, простиралось поле. На травах в лучах восходящего солнца поблескивали капли росы. Он не имел ни малейшего представления, где сейчас находится.

Он обратился к памяти, но не смог найти ничего. Никаких воспоминаний о том, как оказался здесь. Мысли путались. Вспомнить…

Перед глазами всплыла Рут. Горящие пучки трав в ее руках.

— Пусть духи вернут тебя домой, Вирхо...

Ома. Маленькие ладони, сжимавшие поющую чашу. Ее напряженный взгляд.

Потом — вороньи крылья. Небо. Незнакомые земли, выжженные войной, кровь. Много крови и смертей. Смерть множества людей и…

Он судорожно ощупал грудь. Сердце не билось. Или билось?

Резкая боль.

«Мы знали, что ты появишься, Видящий».

… его собственная смерть?

Он умер? Вирхо обхватил голову руками и закричал. Умер.

— Ну да, если будешь орать, это непременно поможет.

Хриплый голос прозвучал совсем рядом. Вирхо резко поднял голову. Перед ним сидел ворон. Большой, черный, самый обыкновенный ворон. Только смотрел слишком осмысленно.

— Если быть точным, ты еще не умер, — лениво произнес он. — Ты просто... потерялся.

Птица склонила голову набок.

— А вот я умер. Какой-то болван умудрился угробить мое тело.

Ворон закаркал. Карканье подозрительно напоминало смех. Вирхо молча смотрел на него.

— Что?

— Ты… говоришь?

Вирхо протянул руку к птице. Ворон вспорхнул на камень, осуждающе посмотрел на Вирхо.

— Ты тоже, — ворон издал звук, похожий на фырканье. — Да хватит пялиться на меня так, будто ворона никогда не видел! Нам нужно идти.

Не дожидаясь ответа, он вспорхнул, закружил в небе. Вирхо поспешил следом.

Все ли вороны умеют говорить, или это ему так повезло с попутчиком? В Пограничном мире возможно многое. Быть может, это связано с тем, что он сам был вороном так часто, что начал понимать его?

— Ты идешь слишком медленно.

Ворон приземлился на его плечо. Он ощущался куда легче, чем Вирхо думал.

— С чего ты вообще со мной увязался?

Ворон некоторое время молчал. Потом нехотя ответил:

— Потому что ты умер в моем теле.

— И?

Ворон неожиданно больно клюнул его в ухо.

— И теперь я не могу переродиться!

Вирхо покосился на птицу и потер саднящее ухо.

— Ничего не понимаю.

— Я уже заметил, что умом ты не блещешь.

Ворон недовольно взъерошил перья.

— Пока ты не вернешься в свое тело, связь между нами не разорвется.

Вирхо пытался осознать сказанное. Что будет, если он не вернется? А если его физическое тело умрет? Что будет с Вороном?

В голове возникали новые и новые вопросы, но он не хотел задавать их. Оттого, что не хотел снова показать человеческую глупость? Или оттого, что боялся услышать ответы?

— Умнеешь на глазах! Иногда даже молчания достаточно, чтобы казаться умнее.

Какое-то время они шли молча. Вирхо снова и снова ловил себя на том, что просто смотрит вокруг. Утреннее, поле, лес вдалеке... После стольких лет темноты смотреть глазами человека было настоящим чудом. Он шел и широко улыбался. Никакое зрение не могло сравниться с человеческим.

— И вот снова. Дурак, — фыркнул Ворон, — даже когда молчишь.

— Ну, давай говорить, раз я все равно дурак.

Вирхо усмехнулся, покосившись на Ворона. Тот сжал лапы, впиваясь когтями в его плечо — будто ждал этого предложения.

— Скажи... этот твой зов…

— Что с ним?

— Разве духи не могли просто показать тебе видение?

Вирхо нахмурился. Могли. Вообще-то, они всегда именно так и делали. Предупреждали. Показывали дорогу.

Почему сейчас они решили поступить иначе?

— Их пути мне не ведомы, — честно ответил Вирхо.

Ворон задумчиво щелкнул клювом.

— Значит, причина была вовсе не в войне?

Последние услышанные слова снова всплыли в памяти: «Мы знали, что ты появишься, Видящий». Вирхо ускорил шаг.

Кто-то не просто ждал его. Кто-то заранее знал, куда приведет его зов духов.

Глава 3. Пограничье

Белус

Шатер тонул в полумраке. Единственная масляная лампа стояла на земле, и ее слабого пламени едва хватало, чтобы выхватить из темноты край стола. Почти всю столешницу занимала карта Окпары.

Независимые области. Независимые города. Правители, не желавшие видеть кого-то не только над собой, но даже рядом. Они годами отгораживались друг от друга, а теперь удивлялись, что не могут противостоять единому войску. При всей громадности Окпару почти некому было защищать. Эти земли будто ждали, когда придет кто-то, кто будет править ими твердой рукой.

Белус усмехнулся и крепче сжал воронью голову. Чтобы видеть глазами мертвеца, все тело не требовалось. Кровь сочилась из перебитой шеи и собиралась в ладони теплой липкой лужей. Белус обернул трофей тканью, отложил на край стола и тщательно вытер руки.

Сейчас ему не хотелось снова погружаться в остатки птичьей памяти.

Он перевел взгляд на карту. Когда он был здесь в прошлый раз, его брат Джодок еще мог быть на передовой, сам вел людей, захватывал территории. Дар Богини в нем проявлен сильнее, чем в ком бы то ни было. Многие местные правители сами присягали ему, боясь, что он применит силу.

Но болезнь в нем медленно брала верх: то, что даже он, его великий брат, Повелитель, победить не может. Тогда Джодоку пришлось предложить оставшимся из правителей временное перемирие. Но болезнь, вопреки планам брата, так и не отступила. Белусу пришлось вернуться, чтобы закончить начатое.

Окпара ему не нравилась. Жаркое, душное лето сменялось холодной зимой, а дожди могли идти несколько дней подряд, превращая дороги в непролазную грязь. Здесь ему предстояло провести мучительно много времени — пока земли к востоку от Ашхара не падут, пока последний из независимых правителей не преклонит колени или не умрет.

Джодок должен был вести войско сам. Перед отъездом он позвал Белуса к себе.

— Не забывай возносить молитвы обо мне, — сказал Джодок.

Он не просил. Никогда ни о чем не просил.

— Богиня должна услышать.

«Сделай так, чтобы она услышала», — вот что имелось ввиду.

И Белус молился. Просил вернуть Повелителю здоровье, дать ему силы завершить войну, не позволить болезни уничтожить того, кого она сама избрала.

Он напоминал Богине о Джодоке каждый вечер. День за днем, месяц за месяцем… и она наконец ответила.

Шатер утонул в темноте — и Белус услышал хриплое воронье карканье. В нос ударил запах жженных трав. Дымные нити светились, рассеивая мрак, ползли по полу, поднимаясь к потолку.

Дым собрался в образ ворона. А в следующее мгновение Белус уже видел его глазами.

Лес с высоты, пыльные дороги, поселения… образы мелькали, пролетали перед взором так быстро, что невозможно было зацепиться ни за один из них.

Мужчина стоял спиной, а вокруг него двигались полупрозрачные тени: какие-то напоминали животных, какие-то — людей. Мужчина обернулся, и Белус встретился с ним взглядами. Глаза его были покрыты молочной пеленой, но Белус чувствовал: мужчина его видит.

Белус пришел в себя перед алтарем. Долгое время он не мог пошевелиться. В ушах звучало воронье карканье, а перед глазами стояло лицо слепого мужчины.

Богиня услышала его молитвы. Он знал, что именно нужно искать.

Белус снова взял окровавленный сверток. В последние мгновения жизни птицы он почувствовал внутри нее чужое сознание — человеческое, слишком большое для маленького тела. Оно оборвалось вместе с биением вороньего сердца, но след сохранился.

Если прочитать память, можно восстановить путь. Найти слепого мужчину. Привести к брату.

И тогда Джодок наконец увидит в нем равного. Того, кого направляет сама Богиня.

Вирхо

Теплая земля мягко пружинила под лапами. Воздух был наполнен запахами — яркими, отчетливыми, почти осязаемыми.

Сырое мясо. Охотник с сыном разделывали оленью тушу, оставляя часть добычи духам. Тина и свежая рыба — у реки разбирал сети рыбак. От него несло потом, дымом и давно не стиранной одеждой. На крыше сидел кот, наблюдал с высоты за прохожими.

Вирхо различал каждый запах, но искал только один.

Полынь. Ромашка. Чистое полотно, высушенное на солнце.