Полная версия:
Магисса – Измена: Твое Стоп-Слово
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Не говори им, — запаниковала я. — Не говори Давиду. Если он узнает... я вскроюсь, Сонь. Я клянусь.
— Так. Стоп. Без истерик. Ты не дома?
— Нет.
— Диктуй адрес.
— Печатники... Улица Гурьянова, дом сорок... квартира 58.
— Где?! — Соня поперхнулась. — Что ты забыла в этой дыре?
— Я умираю, Сонь. У меня температура... меня трясет...
— Жди. Я отменяю прием. Буду через сорок минут. Дверь открой, если можешь, чтобы я не ломала. И Аля... не отключайся.
Я выронила телефон.
Сорок минут.
Я должна продержаться сорок минут.
Я собрала последние силы и поползла к входной двери. Мне нужно было отодвинуть стул, которым я забаррикадировалась, и открыть замок. Если я потеряю сознание до ее приезда, она не войдет.
Стул казался весом в тонну. Я толкала его головой, плечом, рыча от натуги. Наконец, ножки скрипнули по линолеуму.
Я повернула вертушку замка. Щелк.
Дверь была открыта.
Теперь я была беззащитна. Любой наркоман из подъезда мог войти и сделать со мной что угодно. Но у меня не было выбора.
Я осталась лежать в коридоре, на грязном коврике, свернувшись калачиком. Сознание начало мутиться.
Перед глазами поплыли цветные круги.
Мне казалось, что я снова в Игровой. Давид стоит надо мной. Он держит в руках не плетку, а букет черных роз. Шипы капают кровью.
— Ты думала, ты сможешь уйти? — шепчет он. — Ты моя тень, Алиса. Тень не может жить без хозяина.
— Пошел к черту, — прошептала я в грязный ворс коврика.
Темнота накрыла меня тяжелым, душным одеялом.
— ... твою мать, Алиса!
Голос пробился сквозь вату забытья. Резкий, звонкий.
Запах.
Вместо запаха кошачьей мочи и пыли я почувствовала аромат дорогого парфюма — холодный, цитрусовый, стерильный. И запах спирта.
Я открыла глаза.
Надо мной склонилось лицо. Светлые волосы, убранные в строгий хвост. Очки в тонкой оправе. Испуганные голубые глаза.
Соня.
Она выглядела здесь, в этом коридоре с ободранными обоями, как инопланетянка. Бежевое кашемировое пальто, кожаная сумка Bottega Veneta, белые кроссовки, которые уже успели испачкаться о мой пол.
— Живая, — выдохнула она, щупая мой пульс на шее. Ее пальцы были холодными и властными.
— Сонь... — я попыталась улыбнуться, но губы треснули.
— Молчи. Господи, ты выглядишь как бомж, которого переехал каток.
Она быстро, профессионально ощупала мой лоб.
— Горишь. Градусов тридцать девять, не меньше.
Она подхватила меня под мышки. Соня была ниже меня, но жилистая и сильная — спортзал три раза в неделю.
— Давай, поднимайся. Нам нужно на диван.
Она втащила меня в комнату. И замерла.
Ее взгляд упал на стену. На мой угольный шедевр.
Череп с глазами Давида смотрел на нее.
— Твою ж дивизию... — прошептала Соня. — Это что за наскальная живопись? Ты что, демонов вызывала?
— Это... арт-терапия, — прохрипела я. Смех, похожий на кашель, вырвался из груди. — Нравится?
— Очень. В стиле «Психоз раннего периода». Ложись.
Она уложила меня на диван, с брезгливостью смахнув с него угольную крошку. Скинула свое дорогое пальто прямо на стул, закатала рукава шелковой блузки.
Из медицинской сумки на свет появились сокровища: тонометр, шприцы, ампулы, капельница.
— Так, подруга. Давление 140 на 90. Пульс 120. Ты обезвожена. Кожа сухая, тургор снижен. Когда ты пила?
— Вчера... кефир...
— Идиотка, — беззлобно констатировала она. — Это интоксикация. Плюс нервное истощение.
Она ловко перетянула мне руку жгутом.
— Сейчас поставим коктейль. Физраствор, глюкоза, витамины и немного диазепама, чтобы ты не дергалась. Поспишь, и мозг перезагрузится.
Игла вошла в вену. Я даже не почувствовала укола — моя болевая переносимость была смещена годами практик.
Соня подвесила пакет с раствором на гвоздь, торчащий из стены (иронично, он там был как раз для картины, которой у меня не было).
— Сонь... — я смотрела, как капли падают в прозрачной трубке. — Это не вирус.
— Я вижу, что не вирус. Соплей нет, горло чистое.
— Это ломка. Сабдроп.
Соня замерла, распаковывая шприц. Она посмотрела на меня поверх очков.
— Я читала об этом. Синдром отмены эндогенных опиатов. Твой мозг перестал получать дозу кайфа от боли и унижения, на которую тебя подсадил этот урод.
— Не называй его так.
— Называю как есть. Он сделал из тебя наркоманку, Аля. Ты посмотри на себя! Ты же была королевой курса. Умная, талантливая. А теперь? Валяешься в грязи, рисуешь чертей на стенах и трясешься, потому что Хозяин не выпорол тебя на завтрак?
Ее слова были жестокими, но они были правдой.
— Я ушла от него, — тихо сказала я.
— Я вижу. И я горжусь тобой. Но сейчас мы будем лечить тебя.
Соня исчезла на кухне. Я слышала, как шумит вода (видимо, она нашла чайник и согрела его).
Она вернулась с тазом теплой воды и полотенцем.
— Раздевайся. Или давай помогу. Этот пуховик надо сжечь.
Она стянула с меня грязную куртку, джинсы, оставив в белье.
— Господи... — выдохнула она, увидев мое тело.
Нет, там не было свежих побоев. Но там были старые синяки на бедрах — желтеющие следы от пальцев. И свежие, багровые полосы на шее и груди — следы моих собственных ногтей, которыми я раздирала кожу в приступе зуда.
— Он бил тебя? — голос Сони стал стальным.
— Нет. Это я сама. Когда чесалось. А синяки... это игровые.
— Игровые, — повторила она с отвращением. — Хорошие игры. Ладно.
Она начала обтирать меня влажным теплым полотенцем.
Она смывала с меня уголь. Вода в тазу мгновенно стала черной, как нефть.
Это было странное ощущение. Словно религиозный обряд. Омовение.
Соня действовала аккуратно, но твердо. Она оттирала сажу с моих плеч, с рук, с лица.
— Ты вся прокоптилась этой дрянью, — ворчала она. — Как ты вообще додумалась рисовать углем в закрытом помещении без вентиляции? Ты же надышалась пылью.
Она взяла мою правую руку.
Безымянный палец был черным. Я закрасила татуировку-кольцо так плотно, что казалось, у меня некроз тканей.
— А это что? — спросил она.
— Пыталась стереть.
Соня взяла спонж со спиртом. Начала тереть.
Чернота сходила, обнажая воспаленную, красную кожу и четкую черную линию татуировки под ней.
— Не сотрешь, — сказала она, глядя мне в глаза. — Чернила под кожей, Аля. Это лазером надо. Или кожу срезать.
— Я срежу, если надо будет.
— Не дури. Сведем в клинике. Цивилизованно.
Она закончила обтирание. Я лежала чистая, но дрожащая. Кожа горела от спирта и трения, но этот зуд был лучше, чем грязь.
Соня накрыла меня одеялом. Потом еще одним — своим пальто.
Транквилизатор начал действовать.
Комната перестала вращаться. Тревога, которая сжимала сердце в тиски последние двое суток, начала разжимать когти. Мышцы расслаблялись. Тепло разливалось по венам вместе с глюкозой.
Соня села рядом на шаткий стул. Она выглядела уставшей. Идеальный хвост растрепался.
— Я останусь, пока капельница не кончится, — сказала она. — И пока ты не уснешь.
— Сонь... — язык стал тяжелым, ватным. — Спасибо.
— Потом скажешь спасибо. Когда мозги на место встанут.
— Не говори ему... — это было моим главным страхом, который пробивался даже сквозь химический туман диазепама. — Пожалуйста. Если он узнает, где я... он победит. Он заберет меня. А я не могу... я не могу больше быть куклой.
— Я не скажу, — твердо ответила Соня. — Врачебная тайна. И женская солидарность. Я могила, Аля.
Я смотрела на нее сквозь полуприкрытые веки. Ее силуэт начал расплываться.
— Он ищет меня? — прошептала я.
— Ищет. Мама сказала, он поднял на уши всех. Сказал, что у тебя гормональный сбой на фоне стресса, что ты не в себе. Он уже лепит легенду, понимаешь? Готовит почву, чтобы, когда он тебя вернет, все думали, что он спаситель, а ты — сумасшедшая.
— Я не сумасшедшая...
— Я знаю. Ты просто сломанная. Но кости срастаются. И психика тоже.
Глаза закрывались. Темнота, которая приходила сейчас, была не душной и страшной, а мягкой, бархатной. Медикаментозный сон. Сон без сновидений. Без кошмаров. Без Хана.
Последнее, что я увидела перед тем, как отключиться — Соня встала и подошла к стене с рисунком.
Она долго смотрела на черный череп с глазами моего мужа.
А потом я увидела, как она, рациональная Соня, врач и циник, быстро, мелко перекрестилась.
— Спи, — донесся ее голос издалека, словно с другого берега реки. — Завтра будет новый день.
И я провалилась в тишину.
Впервые за много лет мне ничего не снилось.
Ни боли. Ни плётки. Ни любви.
Только пустота. И в этой пустоте я наконец-то могла просто дышать.
Глава 8 (Давид)
Москва. Башня «Федерация». Пентхаус.
Пятница. 06:30 (Спустя неделю после побега)
POV: Давид «Хан» Амиров
Я проснулся за минуту до будильника. Это была старая привычка — организм, настроенный как швейцарский хронометр, не терпел насилия искусственного звука.
В спальне царила идеальная, стерильная тишина. Слишком плотная. Слишком мертвая.
Я лежал на спине, глядя в высокий потолок, по которому скользил первый луч бледного ноябрьского солнца. Моя рука механически скользнула вправо, по простыне из египетского хлопка.
Холод.
Пустота.
Прошла неделя.
Семь дней, сто шестьдесят восемь часов.
За это время простыня на правой половине кровати даже не смялась. Она оставалась натянутой, как кожа на барабане, напоминая мне о том, что место рядом со мной вакантно.
Я сел, свесив ноги на пол.
Автоматически потянулся к прикроватной тумбочке.
Там было пусто.
Обычно там стоял стакан воды с лимоном. Алиса ставила его с вечера. Это был крошечный, почти незаметный ритуал Служения. Она знала, что по утрам у меня пересыхает горло. Она знала, какой температуры должна быть вода.
Стакана не было.
Эта мелочь — отсутствие воды — вдруг вызвала во мне вспышку иррациональной, горячей ярости.
— Твою мать, — выдохнул я в тишину.
Я встал и пошел в ванную. Отражение в зеркале мне не понравилось.
Под глазами залегли тени. Я плохо спал эту неделю.
Без Алисы мой сон стал рваным, поверхностным. Оказывается, я привык к ее дыханию рядом. К ее запаху — смеси ириса и дорогого крема для тела. К ощущению ее теплой кожи под моей рукой.
Она была моим живым антидепрессантом, моим заземлением.
Я использовал ее тело, чтобы сбрасывать напряжение после сделок на миллиарды. Я использовал ее покорность, чтобы чувствовать себя Богом, когда мир вокруг рушился.
А теперь у меня забрали мою игрушку. И мой организм бунтовал.
Я включил холодную воду и плеснул в лицо.
Она не позвонила.
Ни разу.
Я ждал день. Два. Три. Я был уверен, что голод и холод выгонят ее из норы. Я проверял телефон каждые пять минут, ожидая увидеть незнакомый номер или сообщение с мольбой о прощении.
Но эфир молчал.
Она не пыталась купить билет. Не пыталась воспользоваться картами (которые я заблокировал). Она просто исчезла, растворилась в сером бетоне Москвы, как призрак.
— Ты думаешь, ты победила? — спросил я свое отражение, вытирая лицо жестким полотенцем. — Ты думаешь, молчание — это щит? Нет, милая. Молчание — это просто пауза перед ударом.
Офис «Амиров Групп».
11:00
Атмосфера в офисе была наэлектризована до предела. Сотрудники жались к стенам, стараясь слиться с интерьером, когда я проходил мимо. Они чувствовали запах моей ярости, как животные чувствуют приближение грозы.
За эту неделю я уволил троих. Начальника отдела закупок — за косой взгляд. Маркетолога — за опечатку в презентации. Водителя Сергея — просто за то, что он напоминал мне о том вечере на Патриарших.
Я сидел в своем кабинете, просматривая отчеты. Цифры плыли перед глазами.
Дверь открылась, и вошла Леночка, моя новая секретарша. Молодая, старательная, дрожащая как осиновый лист.
— Ваш кофе, Давид Тимурович. Без сахара, двойной эспрессо.
Она поставила чашку на край стола. Фарфор звякнул о стекло.
Я поморщился от этого звука.
Взял чашку. Сделал глоток.
Жидкость была едва теплой. И с привкусом кислинки — дешевое зерно или плохая настройка машины.
Внутри меня что-то щелкнуло. Пружина, которую я сжимал семь дней, сорвалась.
Это был не просто плохой кофе. Это был символ хаоса, который проник в мою жизнь. Алиса следила за кофемашиной дома. Алиса знала, какой сорт я люблю. Алиса делала всё идеально.
А этот мир без неё был бракованным. Кривым. Остывшим.
Я с размаху швырнул чашку в стену.
Фарфор разлетелся вдребезги. Коричневая жижа растеклась по светло-серым обоям, похожая на венозную кровь.
Леночка взвизгнула и присела, закрыв голову руками.
— Вон! — рявкнул я, поднимаясь из-за стола. — Уволена! Чтобы через пять минут здесь не было ни тебя, ни этого помойного пойла!
Она выбежала, рыдая.
Я остался стоять посреди кабинета, тяжело дыша. Галстук душил. Я рванул узел, ослабляя его.
Я теряю контроль.
Великий Хан, человек, который строит небоскребы и ломает судьбы конкурентов, не может справиться с уходом одной-единственной женщины.
Это было унизительно.
Селектор на столе пискнул.
— Давид Тимурович, к вам Громов. Сказал, срочно.
Громов. Начальник службы безопасности. Мой цепной пес.
— Зови.
Дверь открылась без стука. Вошел мужчина лет пятидесяти, с лицом, словно высеченным из гранита. Бывший полковник ФСБ. Человек, который не задает вопросов и не знает слова «невозможно».
В руках он держал тонкую серую папку.
Мое сердце пропустило удар.
Нашли.
Громов молча подошел к столу и положил папку передо мной.
— Сложно было, — сказал он своим скрипучим басом. — Профессионально спряталась. Симка «левая», куплена в переходе. Телефон кнопочный, без GPS и интернета. Наличными платит аккуратно, в сетевых магазинах под камерами почти не светится.
— Где? — спросил я. Горло пересохло.
Громов кивнул на папку.
— Открывайте.
Я откинул картонную обложку.
Сверху лежал лист с отчетом, но я его проигнорировал. Мой взгляд прикипел к фотографиям. Их было три. Сделаны с длиннофокусного объектива, зернистые, но четкие.
На первом фото — подъезд панельной девятиэтажки. Облезлая дверь, граффити на стенах, урны, переполненные мусором. И из этого подъезда выходит женщина.
Я прищурился.
Это не могла быть Алиса.
На женщине была бесформенная, дешевая куртка-пуховик непонятного болотного цвета. На голове — серая вязаная шапка, натянутая до бровей. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами черные круги. Ни грамма косметики.
Где моя королева? Где женщина, на которую оборачивались в «Ritz»?
Это была тень. Серая мышь.
Второе фото ударило еще больнее.
Она шла по улице, прижимая к груди оранжевый пакет с логотипом «Пятерочки». Из пакета торчал батон хлеба и пакет кефира.
Кефир. И батон.
Моя жена, которая завтракала авокадо-тостами с лососем и яйцом пашот, теперь покупала социальный хлеб в дискаунтере.
Ее руки были без перчаток. Красные от холода. И грязные — словно в какой-то саже.
— Что с ее руками? — спросил я, не отрывая взгляда от фото.
— Не знаю, — пожал плечами Громов. — Может, работает где-то. Или... там район такой. Грязный.
— Какой район?
— Печатники. Улица Гурьянова. Промзона, Давид Тимурович. Рядом ТЭЦ, цементный завод и очистные сооружения. Контингент — мигранты, алкаши, работяги. Квартиру сняла у какой-то бабки за нал.
Я закрыл глаза.
Печатники.
Она променяла пентхаус в Сити, джакузи, гардеробную размером с квартиру и мою защиту на вонючую хрущевку в промзоне?
Она выбрала грязь, холод и опасность, лишь бы не быть со мной?
Это было не просто предательство. Это было оскорбление.
Она плюнула в лицо моему статусу.
Если кто-то узнает, что жена Амирова живет в трущобах... Это позор. Это клеймо. «Амиров довел жену до помойки».
— Что по деньгам? — спросил я глухо.
— Ломбард на Павелецкой, — доложил Громов. — Сдала всё скопом. Получила копейки, около трехсот тысяч. Судя по расходам, хватит ей еще месяца на три, если так экономить.
— Она продала мои подарки в ломбард?
— Как лом, Давид Тимурович. Без документов.
Я сжал папку так, что картон хрустнул.
Колье Van Cleef. Браслеты Cartier. Вещи, которые я выбирал с любовью (как я это понимал). Вещи, которые были символом нашей связи. Она продала их барыге за бесценок.
Она обесценила нас. Полностью.
— Адрес точный? — спросил я.
— Точнее не бывает. Дом 40, квартира 58. Пятый этаж. Лифт не работает. Дверь железная, китайская, вскрывается консервным ножом.
— Охрана?
— Какая охрана? Там домофон сломан уже лет пять. Проходной двор.
Я представил Алису там. Одну. Ночью.
В подъезде, где воняет мочой. За тонкой дверью, которую может выбить любой наркоман.
Мои кулаки сжались сами собой.
Она моя. Даже если она сбежала, даже если она сошла с ума — она моя ответственность. Мой контракт с ней (в моей голове) бессрочный. Доминант обязан защищать Сабмиссива, даже если тот бунтует.
Особенно если тот бунтует.
— Машину, — сказал я, поднимаясь. — Сейчас.
— Ребят подтянуть? — деловито спросил Громов. — Можем забрать тихо. Мешок на голову, укол — и проснется дома.
Искушение было велико. Просто дать команду. И через час она будет в Игровой, пристегнутая к кресту, отмытая и безопасная.
Но нет.
Это слишком просто.
Мне нужно увидеть это дно. Мне нужно посмотреть в ее глаза там, в этой грязи. Мне нужно, чтобы она увидела меня — идеального, сильного, богатого — посреди своего убожества.
Контраст должен сломать ее волю.
— Нет, — отрезал я. — Я поеду сам. Ты и водитель — для подстраховки внизу. В квартиру пойду один.
— Понял. «Майбах» у подъезда.
В машине. Путь в Печатники.
12:30
Телефон завибрировал, когда мы съехали с Третьего кольца в сторону промзон.
Инга Леопольдовна. Мама.
Она всегда звонила в самый неподходящий момент. У нее был встроенный радар на мои неприятности.
— Да, — ответил я, глядя в окно на серые заборы и грязный снег.
— Ты нашел ее? — без приветствия спросила мать.
— Нашел.
— И?
— Еду за ней.
— Надеюсь, ты не собираешься устраивать сцену возвращения блудной дочери с фанфарами? — голос матери был пропитан ядом. — Давид, мне звонила Полина Аркадьевна. Говорит, ее горничная видела женщину, похожую на Алису, в Печатниках. В очереди за дешевыми пельменями. Это правда?
Слухи распространяются быстрее вируса.
— Это правда, мама.
— Боже... — выдохнула она. — Какой позор. Жена владельца «Амиров Групп» в очереди за пельменями. Ты понимаешь, что над нами будет смеяться вся Москва? Скажут, ты обанкротился. Или что ты садист, от которого бегут в трущобы.
— Пусть говорят что хотят.
— Нет, Давид. Репутация — это капитал. Верни ее. Запри в клинике. Скажи, что у нее срыв, депрессия, что она не ведает, что творит. Но убери ее с улицы. Немедленно.
— Я уже еду, мама. Отбой.
Я сбросил вызов.
Ярость кипела во мне, смешиваясь с брезгливостью.
Мы въехали в район.
Это был другой мир. Мир, который я, как архитектор элитного жилья, старался не замечать. Уродливые коробки домов, серое небо, перечеркнутое проводами, дымящие трубы на горизонте.
Здесь пахло безнадежностью.
«Майбах» выглядел здесь как космический корабль, приземлившийся на свалке. Люди на остановках провожали нас тяжелыми, завистливыми взглядами.
— Приехали, Давид Тимурович, — сказал новый водитель, останавливаясь у обшарпанного подъезда.
Дом 40.
Девятиэтажка, похожая на гнилой зуб. Швы между панелями почернели, балконы завалены хламом. У подъезда сидела стая бабулек, которые мгновенно замолчали, глядя на мою машину.
Я открыл дверь.
В нос ударил запах сырости, выхлопных газов и дешевого табака.
Я вышел. Мои ботинки из крокодиловой кожи коснулись асфальта, покрытого ледяной коркой и плевками.
Я поправил лацканы пальто из викуньи. Провел рукой по идеально уложенным волосам.
Я был вооружен.
В моем внутреннем кармане лежал не пистолет. Там лежал сложенный вчетверо лист бумаги.
Новый контракт.
Я составил его сегодня утром. Жесткий. Без права на стоп-слово в бытовых ситуациях. С полным финансовым контролем. С обязательным медицинским надзором.
Она подпишет его. После недели в этом аду она подпишет что угодно, лишь бы вернуться в рай.
— Ждите здесь, — бросил я Громову, который вышел из машины сопровождения. — Если через час не выйду — поднимайтесь.
— Принято.
Я вошел в подъезд.
Темнота. Вонь. Стены, выкрашенные в тошнотворный зеленый цвет, были испещрены надписями. «Спартак», «Маша + Петя», матерные слова.
Лифт стоял с распахнутыми дверями, внутри было темно и пахло туалетом.
Я не рискнул зайти в эту коробку.
Я пошел пешком.
Первый этаж. Второй. Третий.
На третьем этаже на лестничной клетке курили двое парней в спортивных костюмах. Увидев меня, они замолчали. Я прошел сквозь них, как ледокол. Мой взгляд был таким, что один из них инстинктивно вжался в стену.
Деньги и власть имеют свою ауру. Даже здесь.
Пятый этаж.
Квартира 58.
Дверь, обитая дермантином, из которого торчал ватин, как кишки. Звонок был оплавлен зажигалкой — черное пластиковое пятно.
Я стоял перед этой дверью.
За ней была моя жена.
Моя Алиса. Моя «нижняя», которая посмела поднять бунт.
Я прислушался.
Тишина.
Может, ее нет? Может, она ушла за своим кефиром?
Нет. Громов сказал, она дома.
Я поднял руку. Я хотел постучать. Властно, требовательно.
Но на секунду замер.
Сердце, которое я считал каменным, вдруг предательски екнуло.
А что, если она не откроет? А что, если она пошлет меня? Что, если я увижу в ее глазах не страх и раскаяние, а то же самое ледяное презрение, что и в тот вечер?
Я отогнал эту мысль.
Я — Хан. Я всегда получаю свое.
Я постучал. Три коротких, жестких удара.
— Открывай, Алиса, — сказал я негромко, но так, чтобы слышно было и за дверью. — Игра окончена. Папочка пришел.
За дверью послышался шорох.
Потом звук отодвигаемого стула (баррикада?).
Щелчок замка.
Дверь медленно, со скрипом, начала открываться внутрь, в темноту квартиры, которая пахла бедой.
Я шагнул через порог, готовый увидеть сломленную куклу.
Но я ошибся.
Глава 9 (Давид/Алиса)
Москва. Район Печатники. Улица Гурьянова.
Пятница. 13:45
POV: Давид «Хан» Амиров
Дверь квартиры номер 58 открылась не сразу.
Я стоял в прокуренном подъезде, чувствуя, как запах кошачьей мочи и жареного лука въедается в кашемир моего пальто. Мои пальцы, обтянутые тонкой перчаточной кожей, сжимались в кулаки.
Я был готов ко всему. К слезам. К истерике. К тому, что Алиса бросится мне на шею. Или, наоборот, попытается ударить.
Я прокручивал в голове сценарий: я вхожу, подавляю её волю одним взглядом, даю подписать новый контракт и увожу из этой помойки.
Замок щелкнул. Дверь, обитая рваным дермантином, со скрипом отворилась внутрь.
— Ну здравствуй, беглянка, — начал я, делая шаг вперед, в темноту прихожей.
Но слова застряли у меня в горле.
Передо мной стояла не Алиса.
Передо мной, скрестив руки на груди, стояла блондинка в белом медицинском халате, наброшенном поверх шелковой блузки. Очки в тонкой оправе сверкнули в полумраке, отражая свет с лестничной клетки.
