Магисса – Измена: Твое Стоп-Слово

Глава 11

Москва. Район Печатники. Улица Гурьянова.

Пятница. 19:35

Время, которое раньше текло плавно и предсказуемо, как река в гранитном русле, вдруг замерло. Сгустилось в одну-единственную точку — точку, где его пальцы почти коснулись моей кожи.

Я видела его руку. Идеальную, ухоженную мужскую руку с длинными пальцами, на запястье которой тускло блестел платиновый «Patek Philippe». Руку, которую я знала лучше, чем свою собственную. Эта рука могла дарить нежность, от которой хотелось плакать, и боль, от которой хотелось молиться.

Семь лет эта рука была моим законом. Моим поводырем. Моим богом.

Когда он протягивал её, я вкладывала в неё свою ладонь. Рефлекторно. Бездумно. Как собака, подающая лапу по команде.

Но сегодня, в этой грязной, провонявшей дешевым табаком и безнадежностью кухне, что-то сломалось. Механизм, смазанный годами дрессировки, заскрипел и встал.

Я почувствовала исходящий от него жар. Знакомый запах сандала, кожи и дорогого табака ударил в ноздри, смешиваясь с запахом моего страха. Раньше этот аромат действовал на меня как анестезия — я пьянела, я расслаблялась, я текла.

Сейчас меня затошнило.

Физически, до спазма в желудке.

В тот момент, когда подушечки его пальцев коснулись моего запястья, намереваясь сомкнуться в стальной браслет захвата, мое тело среагировало быстрее разума.

Это был не осознанный жест. Это был инстинкт самосохранения. Так отдергивают руку от раскаленной плиты. Так шарахаются от ядовитой змеи.

Я рванулась назад.

Резко. Дико.

Бедро с глухим стуком врезалось в шаткий кухонный стол. Бутылка дешевого вина пошатнулась, но устояла.

— Не трогай! — крик вырвался из моего горла, царапая связки. Это был не голос Алисы Амировой. Это был рык загнанного зверя.

Давид замер.

Его рука так и осталась висеть в воздухе — пустая, хватающая лишь спертый воздух «хрущевки».

На его лице, обычно непроницаемом, как маска античного бога, отразился спектр эмоций, который я никогда раньше не видела. Удивление. Непонимание. И, наконец, холодная, злая вспышка узнавания: кукла сломалась. У куклы прорезались зубы.

— Ты забываешься, Алиса, — его голос стал тихим, вибрирующим, опасным. Он опустил руку, но не отступил. Наоборот, он заполнил собой все пространство кухни, выдавливая из нее воздух. — Я твой муж. Я твой Хозяин. Ты поедешь со мной, даже если мне придется тащить тебя за волосы по этой лестнице.

Я выпрямилась, вжавшись поясницей в столешницу кухонного гарнитура. Сердце колотилось о ребра так сильно, что мне казалось, этот звук слышен даже на улице. Но, странное дело — вместе с пульсом пришла ясность. Ледяная, кристальная ясность человека, которому больше нечего терять.

— Нет, — сказала я.

Слово упало между нами, как камень в воду.

Давид моргнул. Он привык слышать «нет» только как часть игры, когда я умоляла прекратить порку, зная, что он не остановится, пока не сочтет нужным. Но это «нет» было другим. Оно было бытовым. Окончательным.

— Что ты сказала? — он сделал шаг вперед. Его тень накрыла меня.

— Я сказала: нет. Ты мне не Хозяин, Давид. Больше нет.

— Контракт... — начал он, кивая на бумаги, лежащие на столе среди куриных костей и рассыпанных денег.

— Плевать я хотела на твои бумажки! — перебила я его. Во мне поднималась волна ярости, которую я копила неделю. Нет, семь лет. — Хозяин — это защита. Хозяин — это скала. Это безопасность. А ты? Ты — предатель.

Его глаза сузились.

— Я оступился. Один раз. И я пришел это исправить, а ты устраиваешь истерику...

— Оступился? — я рассмеялась, и этот смех прозвучал страшно в тишине квартиры. — Ты нарушил базовый принцип SSC, Давид. Безопасность, Разумность, Согласие. Ты привел грязную бабу в наш дом. Ты использовал на ней мои инструменты. Ты не просто изменил мне как мужчине. Ты предал свою суть как Верхнего. Ты больше не Доминант. Ты просто... мужик с комплексами и деньгами.

Я видела, как мои слова бьют его. Каждое предложение было ударом хлыста. Я била его по самому больному — по его эго, по его уверенности в собственной исключительности. Он мог пережить обвинение в измене, но обвинение в некомпетентности разрушало его фундамент.

— Замолчи, — прошипел он. Его лицо пошло красными пятнами. — Ты не смеешь судить меня. Ты — никто. Ноль без палочки. Посмотри на себя! Ты живешь в помойке, ешь отбросы и рисуешь на стенах, как шизофреничка!

Его взгляд метнулся к столу. Туда, где среди крошек и пятен лежал белый конверт и визитка с серебряным тиснением.

Визитка галереи «Imprint».

Ревность, которую он сдерживал, прорвала плотину.

— Это Блинов надоумил тебя? — он схбил визитку со стола, сжав её в кулаке. — Этот интеллигентный слизняк? Ты думаешь, он спасет тебя?

— Он не слизняк, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Он человек.

— Он купил тебя! — заорал Давид. — Пятьдесят тысяч? Это твоя цена, Алиса? Ты продала свою верность моему врагу за пятьдесят штук?! Ты спала с ним? Отвечай! Ты пустила его в себя?!

Он снова двинулся на меня. Теперь в его глазах не было расчета, только звериное бешенство собственника, у которого украли любимую игрушку.

— Я не спала с ним! — крикнула я. — Это аванс за работу! За мои мозги, Давид, которых ты никогда не ценил!

— Какие мозги?! — он был уже вплотную. Я чувствовала жар его тела. — Твои мозги принадлежат мне! Твое тело принадлежит мне! Блинов просто использует тебя, чтобы унизить меня. А когда я раздавлю его бизнес — а я сделаю это завтра же! — он вышвырнет тебя на улицу. И ты приползешь. Ты приползешь ко мне, Алиса, но дверь будет закрыта!

— Он не такой, как ты, — выдохнула я ему в лицо. — Знаешь, в чем разница? Сегодня я пролила кофе на его стол. Дорогой, антикварный стол. Я испугалась. Я сжалась, ожидая удара, ожидая, что ты... что кто-то заставит меня вылизывать это. А он...

Голос мой дрогнул, но я продолжила:

— Он взял салфетку и вытер сам. И спросил, не обожглась ли я. Он беспокоился обо мне, Давид. Не о столе. Не о своей власти. Обо мне. Вот поэтому он — мужчина. А ты — функция. Ты просто функция с большим кошельком.

В комнате повисла звенящая тишина.

Я сказала самое страшное. Я сравнила его с другим и признала другого лучше. Для нарцисса уровня Хана это было смертельным оскорблением.

Он побледнел. Его губы стали белыми.

— Ах вот как... — прошептал он. — Салфетку подал... Джентльмен...

Он резко, молниеносно схватил меня за плечи. Его пальцы впились в мою плоть сквозь ткань водолазки, причиняя боль. Это была не игровая боль. Это было насилие.

— Я напомню тебе, кто ты, — прорычал он, встряхивая меня как тряпичную куклу. — Я выбью из тебя эту дурь. Прямо сейчас. Ты поедешь домой, и ты будешь неделю стоять в углу на гречке, пока не вспомнишь мое имя!

— Отпусти! — я попыталась вырваться, но он был сильнее. Гораздо сильнее.

Он потащил меня к выходу.

Паника, холодная и липкая, захлестнула меня.

Если он вытащит меня из квартиры, если затолкнет в машину — я пропала. Там охрана. Там его территория. Там он сломает меня, накачает препаратами, запрет в Игровой.

Я не могла этого допустить.

Мой взгляд заметался по кухне.

Стол. Грязная посуда.

Нож.

Дешевый кухонный нож с синей пластиковой ручкой, которым я резала курицу. Тупой, с зазубринами. Но это было оружие.

Я рванулась из последних сил, не пытаясь освободиться, а наоборот, падая в сторону стола. Давид не ожидал этого движения и на секунду ослабил хватку, чтобы перехватить меня удобнее.

Этой секунды мне хватило.

Я схватила нож.

— Не подходи! — взвизгнула я.

Давид остановился. Он посмотрел на нож в моей руке и криво, страшно усмехнулся.

— Ты угрожаешь мне? Этим? — он сделал шаг вперед, распахивая пальто, подставляя грудь в безупречной рубашке. — Давай, Алиса. Ударь. У тебя кишка тонка. Ты не сможешь причинить боль своему Хозяину. Твоя прошивка не позволит.

Он был прав. Я не могла ударить его. Годы психологической обработки сделали свое дело — поднять руку на Верхнего было табу, вшитым в подкорку. Моя рука дрожала, острие ножа плясало.

Он видел это. И он шел на меня, уверенный в своей неуязвимости.

— Брось железку, дура. Не позорься.

Я сделала единственное, что могла.

Я развернула нож.

Я приставила тупое, холодное острие к своей собственной шее. Туда, где под тонкой кожей билась жилка, бешено гоняя кровь.

— Стой! — крикнула я. — Еще шаг, и я вскроюсь!

Давид замер, как будто налетел на невидимую стену. Усмешка сползла с его лица, сменившись маской шока.

— Ты что творишь? — выдохнул он.

— Ты хочешь забрать тело? — мой голос звенел от напряжения, слезы катились по щекам, размывая дешевую тушь. — Забирай! Но живой ты меня не получишь! Ты хочешь скандал, Хан? Ты хочешь выносить труп жены из хрущевки на глазах у всего двора? Представь заголовки! «Амиров довел жену до самоубийства»! Представь лицо своей матери!

Я надавила ножом. Лезвие было тупым, но кожа на шее нежная. Я почувствовала, как оно проминает плоть. Тонкая струйка боли обожгла горло. Капля крови выступила из-под металла и потекла вниз, к вороту водолазки.

Давид увидел кровь.

Его глаза расширились.

Он знал меня. Он знал, что я истеричка (в его понимании), но он знал и то, что я мазохистка. Я не боялась боли. И в состоянии аффекта я могла зайти далеко.

Он просчитал риски. Труп жены. Полиция. Следственный комитет. Пресса. Крах репутации. Падение акций.

В его глазах я увидела работу калькулятора.

Он не боялся за меня. Он боялся за свою империю.

Он медленно, демонстративно поднял руки ладонями вверх.

— Тихо, — сказал он. Голос стал мягким, успокаивающим, как у переговорщика с террористом. — Убери нож, Алиса. Ты порежешься. Не делай глупостей.

— Уходи, — прохрипела я. — Вон отсюда. Сейчас же.

— Хорошо. Я ухожу. Видишь? Я отступаю.

Он сделал шаг назад. Потом еще один. В прихожую.

Я не опускала нож. Моя рука затекла, кровь продолжала сочиться, пачкая черную ткань, но я стояла насмерть.

Давид остановился у порога.

Его лицо снова изменилось. Страх за репутацию ушел, уступив место холодной, уничтожающей ненависти.

Он посмотрел на стол, где лежал его Новый Контракт.

Он взял бумаги. Медленно, глядя мне в глаза, разорвал их пополам. Потом еще раз.

Белые клочки посыпались на грязный линолеум, смешиваясь с пятитысячными купюрами Артема. Символы его власти и символы моей свободы лежали в одной куче мусора.

— Ты сама выбрала войну, Алиса, — произнес он. Каждое слово падало тяжелым булыжником. — Ты сгниешь здесь. Блинов тебя не спасет — я уничтожу его галерею. Я сотру его в порошок, и ты будешь смотреть на это. А когда ты приползешь ко мне умирать от голода... я подумаю, пускать ли тебя на порог.

— Я не приползу, — сказала я.

— Посмотрим.

Он развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась с такой силой, что с потолка на меня посыпалась сухая штукатурка, припорошив волосы белой пылью.

Я стояла неподвижно еще минуту, слушая.

Тяжелые шаги на лестнице. Звук подъездной двери. Потом — мягкий, мощный рокот двигателя «Майбаха», удаляющийся прочь.

Тишина.

Только капающий кран на кухне и стук моего сердца, которое пыталось проломить грудную клетку.

Адреналин, который держал меня на ногах, схлынул мгновенно, как вода во время отлива.

Нож выпал из ослабевших пальцев, звякнув о пол.

Ноги подогнулись, и я сползла по дверце шкафа вниз, прямо в эту кучу резаной бумаги и денег.

Я сидела на полу, обхватив колени руками.

Меня трясло. Зубы стучали.

Я коснулась шеи. Пальцы окрасились красным. Порез был неглубоким, царапина, но крови было много.

Я посмотрела на разбросанные деньги. Красные купюры с Хабаровском. Белые клочки контракта с подписью Амирова.

Это было поле битвы. И я выжила.

Но внутри была пустота. Страшная, звенящая, ледяная пустота.

Я только что убила «Сабмиссива». Я убила ту часть себя, которая любила его семь лет. Я была свободна.

Но почему тогда у свободы вкус пепла и крови?

Я не плакала. У меня не было слез.

Я просто сидела и качалась из стороны в сторону, глядя в одну точку.

Я чувствовала себя ампутированной конечностью, которая все еще пытается пошевелить пальцами, не понимая, что тела больше нет.

Щелчок замка.

Я вздрогнула, сжавшись в комок.

Дверь открылась.

В квартиру влетела Соня. Она была бледной, растрепанной. Она сидела в машине во дворе, видела отъезжающий «Майбах» и боялась подняться, пока он не исчезнет за поворотом.

— Аля! — она бросилась ко мне, едва не наступив на нож. — Господи... Кровь! Он ударил тебя?! Я убью его! Я сейчас же звоню...

Она схватила салфетку, прижимая к моей шее.

— Нет, — мой голос был сухим и скрипучим, как старый пергамент. — Он не бил. Это я сама.

— Ты?!

— Я сказала ему «нет», Сонь. Впервые в жизни.

Соня замерла. Она посмотрела на нож, на деньги, на мое лицо. В её глазах ужас сменился пониманием и... уважением.

— Ты выгнала его?

— Я выгнала его.

Я попыталась встать. Соня подставила плечо.

— Он сказал, что уничтожит Блинова, — прошептала я, опираясь на подругу. — Он сказал, что сотрет галерею в порошок. Я втянула Артема в это. Это моя вина.

— Плевать на Блинова! Он мужик, разберется! Ты о себе думай!

— Нет, — я отстранилась от нее. Подошла к зеркалу в прихожей.

Из стекла на меня смотрела женщина с размазанной тушью, с кровью на шее, в грязной одежде. Но в её глазах больше не было страха загнанного зверька. Там горел холодный, злой огонь.

— Теперь это моя война, — сказала я своему отражению. — Он хочет уничтожить все, что я коснулась? Не выйдет.

Я повернулась к Соне.

— Помоги мне собрать это, — я кивнула на деньги. — Это мой бюджет. Завтра я буду работать. И я буду лучшей. Хан подавится своей войной.

— Ты сумасшедшая, — выдохнула Соня, но начала ползать по полу, собирая купюры. — Абсолютно сумасшедшая.