Магисса – Измена: Твое Стоп-Слово

Пролог

Дождь со снегом хлестал по тонированным стеклам «Майбаха», превращая вечернюю Москву в размытое пятно огней. Но внутри салона было тихо и стерильно, как в капсуле космического корабля. Я сидела, идеально выпрямив спину — привычка, въевшаяся в позвоночник за семь лет брака.

Мои пальцы, обтянутые тонкой бежевой кожей перчаток, сжали край тренча. Под ним не было ничего. Ни шелка, ни кружева. Только чулки на поясе и то, что определяло мою суть.

Тяжелый, платиновый обруч на шее. Мой ошейник.

Я коснулась его через ткань воротника. Металл нагрелся от тепла моего тела, но я помнила, каким он был холодным, когда Давид застегнул его в день нашей свадьбы. «Теперь ты моя, Алиса. Твоя воля — в моих руках. Твоя безопасность — мой закон».

Тогда это звучало как молитва. Сегодня, в седьмую годовщину нашего Протокола, это звучало как обещание вечного рая.

— Приехали, Алиса Викторовна, — голос водителя вырвал меня из транса.

— Спасибо, Сергей. Не ждите меня.

Я вышла в промозглую ноябрьскую тьму. Ветер тут же попытался забраться под полы плаща, лизнуть голую кожу, но меня грело предвкушение.

Я нарушала правила. Впервые за семь лет.

Давид — или Хан, как я называла его за закрытыми дверями — ненавидел сюрпризы. «Нижняя должна быть предсказуемой. Хаос — враг контроля». Но сегодня я решила рискнуть. Я знала код от этой квартиры на Патриарших. Это было его убежище, место для жестких деловых переговоров, где он иногда оставался ночевать. Я хотела ждать его там. В темноте. На коленях. Чтобы, когда он вошел, усталый и жесткий, я стала его разрядкой.

Подъезд элитного дома встретил запахом дорогого клининга и консьержем, который молча кивнул мне. Я — жена Амирова. Мне открыты все двери, которые открывает он.

Лифт бесшумно вознес меня на пятый этаж.

Сердце начало отбивать рваный ритм. Не страх — адреналин. То самое «вкусное» волнение перед сессией, когда эндорфины уже начинают кипеть в крови, а тело готовится к полету.

Я достала магнитный ключ-карту. Пальцы предательски дрожали.

«Спокойно, девочка. Дыши. Ты — идеальная сабмиссив. Ты — его гордость».

Замок щелкнул, впуская меня внутрь.

В прихожей было темно. Только уличные фонари выхватывали из мрака очертания вешалки и зеркальной консоли. Я сделала шаг и замерла.

Запах.

Это был не запах моего мужа. Давид пах морозным воздухом, сандалом и дорогим табаком. А здесь воздух был густым, липким, пропитанным чем-то приторно-сладким. Вишня. Перезревшая, пьяная вишня и мускус. Духи, от которых першило в горле. Слишком вульгарные. Слишком громкие.

А потом я услышала звук.

Свист.

Резкий, рассекающий воздух звук. Так поет только хорошо сбалансированный кожаный флогер. Мой мозг, натренированный годами практики, мгновенно дорисовал картину: замах, инерция, удар.

— Ах-х!..

Женский стон донесся из приоткрытой двери спальни.

Мир качнулся.

Это был не стон боли. И не стон страдания. Это был звук животной, грязной похоти, смешанной с торжеством.

Я должна была уйти. Прямо сейчас. Развернуться, исчезнуть, сделать вид, что меня здесь не было. Инстинкт самосохранения орал: «Беги!». Но ноги приросли к паркету.

Я шагнула к полоске света. Как мотылек, летящий на пламя, которое сожжет ему крылья.

Дверь в спальню была приоткрыта на ладонь. В большом зеркале шкафа-купе отражалась кровать.

Давид стоял ко мне спиной.

Он был без рубашки. Широкая спина, перевитая жгутами мышц, лоснилась от пота. Он был в состоянии «Топа» — я знала этот наклон головы, это напряжение в плечах. Он был Богом Войны, карающим и милующим.

В его правой руке, словно продолжение кисти, лежал черный плетеный хвост флогера. Он замахнулся — легко, почти лениво, но я знала, какая сила скрыта за этим движением.

Свист. Удар.

Кожа шлепнула о кожу.

На кровати, прикованная к массивному дубовому изголовью, извивалась женщина. На ней не было ничего, кроме...

Воздух застрял в моих легких ледяным комом.

На её запястьях блестели наручники. Мои наручники. Те самые, с индивидуальной гравировкой «A.A.», которые Давид подарил мне на третью годовщину. Это была не просто вещь. Это был символ моей исключительности. Личный артефакт, к которому не имел права прикасаться никто, кроме нас двоих.

Женщина повернула голову. Я узнала её мгновенно. Рината Кандинская. Скандальная модель, частая гостья светских хроник, чье имя было синонимом вульгарности. Я видела её на приемах — она всегда смотрела на Давида хищным, голодным взглядом, облизывая губы, словно видела перед собой стейк с кровью. Я смеялась над ней. Я думала, что Давид, с его безупречным вкусом, с его манией чистоты, никогда не опустится до уличной кошки.

Я ошиблась.

— Громче, — прорычал Давид. Его голос вибрировал от темного удовольствия. — Ты можешь принять больше, сука.

— Да, Хозяин... Да! — выдохнула Рината. Её голос был хриплым, прокуренным. — Накажи меня!

Давид провел рукоятью плетки по её бедру, оставляя багровый след.

— Твоя задница создана для воспитания, — произнес он.

Эти слова ударили меня сильнее, чем физическая пощечина. Это была наша фраза. Он шептал её мне, когда мы только начинали. Он украл наши интимные слова, наш священный текст, и бросил его в грязь, к ногам этой девки.

Я не выдержала. Я сделала шаг назад, и каблук предательски скрипнул по паркету.

В комнате повисла тишина.

Давид замер. Его спина напряглась. Рефлексы хищника сработали мгновенно — он резко развернулся, готовый к атаке.

Его зрачки были расширены до черноты — признак глубокого погружения в «сабспейс» Верхнего. На секунду он не узнал меня. Он видел просто помеху.

Но затем пелена спала.

Его взгляд скользнул по моему распахнутому плащу. По чулкам. По ошейнику на моей шее.

Я ждала ужаса. Раскаяния. Того, что он бросит плетку и кинется ко мне.

Но Давид лишь нахмурился. В его глазах мелькнуло раздражение. Так смотрят на горничную, которая вошла без стука и прервала важный разговор.

Рината приподняла голову. Увидев меня, она не испугалась. На её потекшем от пота и туши лице расплылась медленная, торжествующая улыбка.

— Оу... — протянула она. — Кажется, у нас зрители, Хан.

Я смотрела на мужа. На человека, которому отдала свою волю, тело и душу. И видела незнакомца.

Протокол был нарушен. Система, которую мы строили семь лет, рухнула, погребая меня под обломками.

Глава 1

Тишина в комнате звенела, натягиваясь, как струна, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу. Запах вишневых духов Ринаты забивал мне ноздри, вызывая приступ тошноты.

Давид опустил руку с флогерм, но не отбросил его. Черные хвосты плетки мягко легли на его бедро. Он стоял передо мной — полуголый, потный, пахнущий сексом и чужой женщиной. И он был абсолютно спокоен. Пугающе спокоен.

— Ты не должна была здесь быть, Алиса, — его голос звучал холодно, ровно, как на совете директоров. — У нас есть правило: никаких сюрпризов без согласования. Ты нарушила границы.

Я моргнула. Мир вокруг меня начал терять очертания, но его слова врезались в сознание с пугающей четкостью. Он обвинял меня. Он, стоящий над любовницей, закованной в мои наручники, обвинял меня в нарушении границ.

Это был газлайтинг высшей пробы. Его любимый прием в бизнесе — перевернуть доску, когда проигрываешь.

— Хан, детка, мы не закончили... — капризно протянула Рината с кровати. Она демонстративно выгнулась, звеня цепью. — Пусть смотрит, если хочет. Может, она научится, как нужно стонать по-настоящему.

Давид даже не обернулся к ней. Он смотрел только на меня, давя своим тяжелым, авторитарным взглядом. Он пытался загнать меня в позицию «Нижней». Заставить почувствовать вину, опустить глаза, подчиниться.

— Выйди в гостиную, — приказал он. Тон не терпел возражений. — Мы поговорим. Сейчас же.

Мое тело, выдрессированное годами подчинения, дернулось, чтобы выполнить приказ. Инстинкты кричали: «Подчинись! Это Хозяин!». Колени дрогнули.

Но затем я увидела на прикроватной тумбочке свои любимые зажимы для сосков. Те самые, с маленькими колокольчиками. Они лежали в лужице пролитого вина.

Грязь.

Он принес грязь в наш храм.

Я выпрямилась. Внутри меня что-то щелкнуло, словно сломался стержень, на котором держалась моя покорность. Боль, которая должна была убить, внезапно превратилась в ледяную броню.

Я посмотрела ему прямо в глаза. В БДСМ-протоколе Нижняя не имеет права смотреть в глаза Верхнему в момент конфликта. Это вызов. Это бунт.

— Нет, — произнесла я. Мой голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как выстрел.

Глаза Давида сузились. Он сделал шаг ко мне, нависая скалой. От него исходила волна доминирования, от которой раньше у меня подкашивались ноги и сладко тянуло внизу живота. Сейчас от этой волны веяло только гнилью.

— Что ты сказала? — прорычал он. — Алиса, не смей устраивать истерику. Ты сейчас на эмоциях. Иди в гостиную. Это приказ.

Я смотрела на него и видела, как рушится его магия. Он больше не был моим Богом. Он был просто потным, изменившим мужиком.

— Красный, — сказала я.

Давид замер, словно налетел на невидимую стену.

«Красный».

Стоп-слово. Абсолютный стоп. Сигнал тревоги. В нашей жизни мы использовали его всего дважды. Один раз, когда я повредила связку во время связывания. Второй — когда у меня случилась паническая атака.

Это слово означало: «Игра окончена. Опасность. Стоп».

Произнести его в бытовой ситуации, стоя в дверях, одетыми (почти), было нонсенсом. Это было равносильно тому, чтобы дернуть стоп-кран в поезде, идущем на полной скорости.

— Что? — переспросил он, растеряв половину своей уверенности. — Алиса, мы не в Сессии. Ты не можешь...

— Красный, Давид, — повторила я тверже. — Игра окончена. Сессия окончена. Брак окончен.

Я развернулась, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Сделала шаг в темный коридор.

— Стой!

Я слышала, как он бросился за мной. Звон цепей Ринаты остался позади.

Я дошла до зеркальной консоли в прихожей. Мои руки дрожали так сильно, что я с трудом попадала пальцами по замку ошейника.

Этот платиновый обруч Cartier не имел застежки. Он закрывался на крохотный, сложный механизм. Ключ всегда висел на шее Давида. Но я знала секрет. Я знала, как открыть его аварийной шпилькой — он сам научил меня этому на случай пожара или ЧП.

— Алиса! — Давид схватил меня за плечо и резко развернул к себе.

В его глазах плескалось бешенство пополам с недоумением. Он все еще сжимал плетку в левой руке.

— Прекрати этот цирк. Ты никуда не пойдешь в таком виде.

Я вырвала плечо из его захвата. Шпилька соскользнула, царапая нежную кожу шеи. Больно. Но эта боль была отрезвляющей.

— Не трогай меня, — прошипела я. — Ты грязный.

Щелк.

Замок поддался. Тяжелый металл соскользнул с моей шеи. Я почувствовала странную, пугающую легкость. Моя шея была голой. Незащищенной.

Я разжала пальцы. Ошейник стоимостью в небольшую квартиру упал на стеклянную поверхность консоли с оглушительным звоном. Рядом я бросила связку ключей.

Давид смотрел на ошейник так, будто я бросила ему под ноги оторванную голову.

— Ты не можешь снять его, — прошептал он. — Ты давала клятву. Ты — моя.

— Я давала клятву Хозяину, — ответила я, глядя на его переносицу, чтобы не видеть эти любимые, предательские глаза. — А ты... Ты нарушил правило SSC. Безопасность, Разумность, Согласие. Ты предал меня, Давид. Ты трахаешь шлюху без справок, используя мои игрушки. Ты поставил под угрозу мое здоровье. Ты — не Верхний. Ты просто обычный, жалкий изменник.

Он дернулся, словно я ударила его хлыстом. Лицо его пошло красными пятнами.

— Я твой муж! — рявкнул он, снова хватая меня за запястье. Его пальцы сжались стальным капсулем. — Ты вернешься в спальню, и мы обсудим наказание за твое поведение.

— Отпусти, — сказала я тихо.

— Нет.

— Отпусти, или я вызову полицию.

Давид застыл.

В нашем мире, в мире «Ордена», полиция была табу. Мы решали все внутри. Угроза привлечь «ванильный» закон, заявить о насилии — это было предательство. Это был ядерный удар.

— Ты не посмеешь, — выдохнул он.

— Попробуй меня удержать, — я подняла телефон, экран уже светился. — Я заявлю, что меня удерживают силой. И расскажу прессе, что великий архитектор Амиров делает за закрытыми дверями.

Он разжал пальцы. Медленно, словно обжегся. В его взгляде я прочла не страх, а омерзение. Как будто я, его любимая кукла, вдруг превратилась в монстра.

— Вали, — бросил он. — Иди. Но помни: без меня ты — ноль. Ты приползешь, Алиса. Через пару дней, когда у тебя начнется ломка без порки, ты будешь умолять меня пустить тебя обратно. Но тогда цена будет другой.

Я не стала слушать. Я распахнула тяжелую входную дверь.

Меня встретил холод подъезда.

Дверь за моей спиной не захлопнулась. Он смотрел мне вслед. Я чувствовала этот взгляд кожей, прожигающий спину сквозь ткань плаща.

Я вышла на улицу.

Ветер ударил в лицо мокрым снегом. Я запахнула плащ плотнее, но холод проникал глубже, в самые кости.

Такси уже уехало. Патриаршие пруды были пустынны и великолепны в своей равнодушной красоте.

Я шла по брусчатке, не чувствуя ног. В голове было пусто. Ни слез, ни мыслей. Только звон упавшего ошейника в ушах.

Я остановилась у фонарного столба, чувствуя, как к горлу подступает ком. Меня затрясло. Это был откат. Адреналин уходил, оставляя место черной дыре.

Я посмотрела на свою правую руку. На безымянном пальце, там, где у обычных людей было кольцо, у меня была татуировка. Тонкий черный ободок, набитый в день свадьбы.

Кольцо можно снять. Ошейник можно сбросить. А это...

Я начала тереть палец большим пальцем другой руки. Сильно. До боли. Словно надеялась стереть чернила вместе с кожей.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение.

От него.

«Карты заблокированы. Удачи в реальном мире, кукла».

Я подняла глаза к черному небу, по которому ползли низкие тучи.

— Красный, — прошептала я в пустоту. — Красный.

Снег падал на мои ресницы, смешиваясь с первыми, горячими слезами. Я была свободна. И я была абсолютно, тотально уничтожена.

Глава 2 (Давид)

POV: Давид «Хан» Амиров

Щелчок входной двери прозвучал как выстрел с глушителем. Сухой, короткий звук, отсекающий прошлое от настоящего.

Я стоял в полумраке прихожей, сжимая в кулаке платиновый ошейник. Металл, нагретый теплом ее кожи, теперь стремительно остывал, превращаясь в кусок мертвого, бесполезного ювелирного хлама.

Внизу, на стеклянной консоли, валялась связка ключей. Она бросила их так, словно они жгли ей пальцы.

Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал не вину. Нет. Вина — это чувство для слабых, для тех, кто не умеет управлять своей реальностью. Я чувствовал холодное, пульсирующее бешенство.

Алиса посмела уйти.

Моя Алиса. Моя «Нижняя». Женщина, которую я лепил под себя семь лет, как Пигмалион лепил Галатею. Я выстраивал ее границы, учил ее получать удовольствие от подчинения, создал для нее мир, где ей не нужно было ни о чем беспокоиться. И что я получил в благодарность?

Бунт. Дешевый, театральный бунт из-за одной единственной ошибки в логистике.

— Хан? — голос из спальни полоснул по нервам, как скрип пенопласта по стеклу. — Ты где? Иди ко мне, малыш... Забудь про эту снежную королеву.

Меня передернуло.

Рината.

Пять минут назад, когда я хлестал ее по заднице, ее вульгарность казалась мне пикантной. Я искал этой грязи. Я хотел спуститься с небес, где царила стерильная, идеальная Алиса, в подвал, где пахнет потом и дешевым развратом.

Но теперь, когда Алиса ушла, оставив после себя аромат холодного ноябрьского ветра и разбитого сердца, голос Ринаты вызывал тошноту.

Я медленно разжал кулак. Бриллианты на ошейнике сверкнули в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь окно. Я сунул ошейник в карман брюк. Это мое имущество. И Алиса — мое имущество. Она вернется за ним. У нее просто нет выбора.

Я развернулся и шагнул обратно в спальню.

Картина, которая предстала перед глазами, больше не возбуждала. Она была жалкой.

Рината лежала на смятых простынях, раскинув ноги. Она улыбалась той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом, считая ее сексуальной. Потекшая тушь, размазанная помада, красные полосы на бедрах.

Она думала, что победила. В ее примитивной картине мира уход жены означал автоматическое повышение любовницы до статуса «официальной фаворитки». Глупая, пустая кукла.

— Ну вот, мы одни, — промурлыкала она, звеня цепью наручников. — Я же лучше, Хан. Я делаю то, что она боится. Я настоящая.

Я подошел к кровати. Мое лицо, должно быть, было страшным, потому что улыбка Ринаты дрогнула и сползла, обнажая страх.

— Заткнись, — сказал я. Тихо. Ровно.

Она моргнула, не понимая смены полярности.

— Давид?

— Я сказал: закрой рот.

Я достал ключ от наручников. Это были наручники Алисы. Я совершил ошибку, использовав их. Не потому, что это аморально, а потому что это нарушение гигиены Протокола. Инструменты нельзя смешивать. Это как хирургу резать одним скальпелем разных пациентов без стерилизации. Непрофессионально. Я облажался, и это бесило меня больше всего.

Щелк. Щелк.

Браслеты раскрылись. Я не стал их забирать. Я брезгливо скинул их на пол, подальше от кровати. Теперь это мусор. Придется заказывать новые.

— Одевайся, — бросил я, отходя к окну и распахивая его настежь.

В комнату ворвался ледяной воздух, смешиваясь с душным запахом ее духов «Lost Cherry». Господи, как же она воняет. Словно кондитерская фабрика взорвалась в борделе.

— В смысле? — Рината села, прикрываясь простыней. В ее голосе зазвенели истеричные нотки. — Ты меня выгоняешь? После того, как она тебя бросила? Давид, ты совсем больной? Мы же только начали! Я видела, как ты на меня смотришь! Ты хотел меня!

Я повернулся к ней. Медленно.

— Я хотел разрядки, — отчеканил я каждое слово, чтобы до нее дошло. — Ты была тренажером. Сливом для грязи, которую я не хотел нести в свой дом, к своей жене.

— Я не слив! — взвизгнула она. — Я женщина! А она — фригидная сука, которая даже не знает, как тебя удовлетворить!

Я оказался рядом с ней в одно мгновение. Схватил ее за подбородок, сжимая пальцы так, что ее губы превратились в утиный клюв. В ее глазах плескался ужас.

— Не смей, — прошипел я ей в лицо. — Никогда не смей сравнивать себя с ней. Она — искусство. Она — элита. А ты — одноразовая посуда. Использовал — выбросил. Тебе ясно?

Я оттолкнул ее. Она упала обратно на подушки, всхлипывая.

— У тебя три минуты, — я посмотрел на часы Patek Philippe на запястье. — Если через три минуты ты будешь еще здесь, я вышвырну тебя голой на лестничную клетку. Охрана тебя не пустит обратно.

Я полез в карман брюк, достал зажим с наличными. Отсчитал несколько купюр — щедро, гораздо больше, чем стоил ее визит. И швырнул деньги на кровать. Не в руки. На простыни. Как плату шлюхе.

— За такси и моральный ущерб. Проваливай.

Она вылетела из комнаты фурией, подхватывая разбросанную одежду. Я слышал, как она рыдала в прихожей, как хлопала дверьми, бормоча проклятия.

— Козел! Импотент эмоциональный! Сдохни со своей королевой!

Когда входная дверь хлопнула во второй раз, в квартире наконец наступила тишина.

Я остался один.

Один на один с запахом дешевой вишни и ощущением катастрофического сбоя в системе.

Я пошел в душ. Включил воду, выкрутив термостат на максимум.

Кипяток обжег кожу, но этого было мало. Я взял жесткую мочалку и начал тереть плечи, грудь, шею. Я хотел содрать с себя этот вечер.

Почему все пошло не так?

Я закрыл глаза, подставляя лицо под струи.

Алиса стала скучной. Да, это правда. В последние полгода она превратилась в идеальную функцию. «Да, Хозяин», «Как скажешь, Давид». В ней погас огонь. Мне не хватало сопротивления, не хватало той искры, которая была в начале, когда она боялась, но хотела.

Я просто хотел встряски. Хотел грязи, жесткости, которой не мог позволить себе с ней, потому что берег ее психику. Я думал, что разделяю эти миры. Днем я муж и защитник, ночью, в этой квартире — животное.

Где, черт возьми, прокололся Сергей? Или Алиса следила за мной?

Нет, она слишком гордая для слежки. Значит, случайность. Черный лебедь.

Статистическая погрешность, разрушившая мою жизнь.

Я вышел из душа, обмотавшись полотенцем. Кожа горела. Я чувствовал себя чистым, но внутри все еще клокотала ярость.

Она сказала «Красный».

Она использовала стоп-слово, чтобы разорвать брак. Это было подло. Это было нарушением духа контракта. Стоп-слово — для безопасности, а не для манипуляций.

Я оделся быстро. Свежая рубашка, костюм. Я должен вернуться в форму. Я — Хан. Я — владелец архитектурного холдинга, человек, который строит небоскребы. Я не позволю бабе разрушить мое равновесие.

На улице меня ждал «Майбах».

Водитель, Сергей, стоял у открытой двери. Увидев меня, он вжал голову в плечи. Он знал. Он понимал, что произошло.

Я сел на заднее сиденье.

— Домой, — бросил я. — В Сити.

— Давид Тимурович, я... — начал Сергей, заикаясь. — Я правда не знал, что она... Я сказал диспетчеру адрес, думал, вы вместе...

— Заткнись, Сережа, — устало сказал я, глядя в окно на мокрую Москву. — Завтра напишешь объяснительную. Если узнаю, что ты взял деньги за слив информации — закопаю в фундаменте нового ЖК. Понял?

— Понял. Клянусь, не брал!

Машина тронулась, мягко шурша шинами по асфальту.

Я достал телефон.

Десять пропущенных от матери. Плевать.

Ни одного звонка от Алисы.

Я набрал ее номер.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».

Выключила телефон. Или выбросила симку.

Ах ты, маленькая дрянь. Ты думаешь, это игра? Думаешь, ты можешь просто выйти из-за стола, когда тебе не понравилась раздача?

Я набрал номер начальника службы безопасности моего банка.

— Доброй ночи, Давид Тимурович. ЧП?

— Нет, Александр. Превентивная мера. Заблокируй все карты Алисы Викторовны. Основные, дополнительные, кредитные лимиты. Все счета.

— Причина блокировки? Для протокола.

— Компрометация данных, — холодно ответил я. — И поставь «флажок». Любая попытка транзакции, любой запрос баланса — мне сразу смс с геолокацией.

— Понял. Сделаем в течение пяти минут.

— И еще... Пробей по камерам «Поток», куда она поехала от Патриарших. Пешком или на такси. Найди мне ее.

Я нажал отбой.

Это не месть. Я не мщу своей жене. Это воспитание. Дрессура.

Алиса никогда не работала по-настоящему. Ее галерея — это моя игрушка, которую я ей подарил, чтобы она не скучала. Она не знает, сколько стоит пакет молока. Она не знает, как снять квартиру без паспорта и кредитной истории.

Она выйдет в реальный мир, и этот мир ее сожрет.

Без меня она — ноль. Тепличный цветок, выброшенный на мороз.

Я просто ускоряю неизбежное. Когда у нее кончатся наличные (а много ли она могла взять? Пару тысяч из кошелька?), она поймет, что гордость не греет и не кормит. Она позвонит. Она приползет.

Машина въехала на подземную парковку башни «Федерация».

Я поднялся на лифте в пентхаус. Личный лифт, код доступа, сканер сетчатки. Моя крепость.

Двери открылись прямо в гостиную.

Обычно здесь горел мягкий свет. Играл джаз. Пахло ужином или ее духами — тонким ароматом ириса и фиалки.

Сегодня меня встретила тьма и тишина. Стерильная, мертвая тишина.

Я включил свет. Огромное пространство в стиле хай-тек: стекло, бетон, хромированная сталь. Идеально чисто. Идеально пусто.

— Алиса? — позвал я по инерции.

Тишина.

Я прошел в спальню. Кровать заправлена. На тумбочке — ее книга, закладка на середине. Она читала ее вчера.

Я открыл гардеробную.

Вещи на месте. Платья, шубы, туфли — ряды брендов, на которые я потратил состояние. Чемоданы тоже на месте.