Магисса – Измена: Твое Стоп-Слово

Глава 6

Город шумел. Не тем благородным гулом, который слышен на Патриарших или в Сити, где звук моторов дорогих иномарок смешивается с шелестом шин по чистому асфальту. Нет, здесь, у вокзальной площади, город орал, хрипел и кашлял.

Скрежет трамваев, мат таксистов-частников, запах шаурмы, дешевого табака и выхлопных газов «Лады».

Я стояла посреди этого хаоса с чемоданом Louis Vuitton, который стоил дороже, чем большинство машин на этой парковке. Я чувствовала себя инопланетянином, чей корабль потерпел крушение в гетто.

Люди проходили мимо, толкая меня плечами. Никто не извинялся. Мужчина в засаленной куртке сально ухмыльнулся, глядя на мои ноги в тонких чулках, которые виднелись из-под распахнутого пуховика.

Я запахнула куртку, вцепившись в ручку чемодана так, что побелели пальцы.

Нужно мимикрировать. Срочно. Я свечусь как новогодняя елка в темном лесу. Хищники уже чуют запах легкой добычи.

Первым делом — связь.

Я нырнула в подземный переход. Здесь пахло сыростью и жареными пирожками. В ряду ларьков с чехлами и палеными зарядками я нашла вывеску «Ремонт / Скупка / Сим-карты».

За прилавком сидел парень азиатской внешности, не отрываясь от игры в телефоне.

— Мне нужен телефон. Самый простой, но чтобы интернет тянул. И симка. Без паспорта.

Парень поднял глаза. Оценил мой вид. Усмехнулся.

— Без паспорта дороже, красавица.

— Мне плевать.

Я достала из кармана смятую пятитысячную купюру.

Через пять минут у меня в руках был потертый «Самсунг» трехлетней давности и «серая» сим-карта. Я вставила ее дрожащими пальцами. Сеть появилась. Я снова существовала, но теперь я была анонимом. Призраком.

Следующий шаг — одежда.

Я поднялась на поверхность и зашла в первый попавшийся торговый центр эконом-класса. Яркий, безвкусный свет бил по глазам.

В магазине масс-маркета я набрала вещей, не глядя на размер и фасон. Главный критерий — неприметность.

Серая вязаная шапка, чтобы скрыть спутанные волосы и, главное, уши, в которых больше не было бриллиантов.

Объемный шарф-хомут — замотать шею. Спрятать синяки. Спрятать отсутствие Ошейника.

Дешевые черные легинсы с начесом.

Я переоделась в тесной кабинке, пахнущей чужим потом. Свой брендовый пуховик я вывернула наизнанку (подкладка была темно-синей, без логотипов) и надела снова.

Глядя в зеркало, я увидела серую мышь. Усталую, побитую жизнью женщину без возраста и статуса.

Идеально.

Теперь самое трудное.

Я вышла из ТЦ и направилась в переулок, где видела мигающую вывеску «ЛОМБАРД 24».

Сердце ухало в груди, отдаваясь болью в ребрах.

Я никогда не была в ломбардах. В мире Давида старые вещи не продавали — их либо дарили прислуге, либо выбрасывали. Продавать подарки мужа считалось дурным тоном, признаком падения.

Что ж, я упала. На самое дно.

Дверь ломбарда была тяжелой, железной. Внутри — узкое помещение, разделенное бронированным стеклом. Окошко кассы.

За стеклом сидел мужчина лет сорока, с лицом, похожим на печеную картофелину. Глаза у него были водянистые, равнодушные. Глаза патологоанатома, который вскрывает не тела, а человеческие надежды.

Я поставила на лоток свою шкатулку. Вытряхнула содержимое.

Бриллианты, сапфиры, платина зазвенели о металлический поддон. Звук был жалким.

— Оценка? — буркнул мужчина, даже не поздоровавшись.

— Да. Я хочу сдать это. Все.

Он подтянул к себе кучу украшений. Взял лупу. Начал перебирать мои сокровища грязными пальцами с траурной каймой под ногтями.

— Документы есть? — спросил он, не поднимая головы. — Сертификаты GIA? Чеки? Коробочки?

— Нет.

— Плохо.

Он отбросил в сторону колье Van Cleef &Arpels, которое Давид подарил мне на пятилетие свадьбы.

— Без документов камни я не считаю. Я не геммолог, может, у вас тут фианиты или стекло. Принимаю только как лом драгметаллов. И за бренд накидывать не буду, сейчас подделок больше, чем грязи.

Меня обожгло унижением.

— Это не стекло! — мой голос сорвался. — Это чистейшие бриллианты! Это VVS1! Вы хоть понимаете, сколько это стоит? Это колье стоило три миллиона!

Мужчина поднял на меня тяжелый взгляд.

— Девушка, мне плевать, сколько это стоило в бутике, когда вас облизывали консультанты. Здесь — вторичный рынок. Без бумаг вы для меня — никто, а это — лом. Может, вы это украли.

— Я не воровка!

— Все так говорят. Короче.

Он быстро постучал по калькулятору. Цифры загорелись на табло.

— Двести восемьдесят тысяч за все. Это край.

Двести восемьдесят.

За коллекцию, которая стоила минимум пятнадцать миллионов.

Это была не просто кража. Это было изнасилование моей памяти. Он обесценил не просто металл, он обесценил каждый день, который я прожила ради этих подарков. Каждую сессию порки, после которой Давид надевал мне на запястье браслет. Каждую ночь, когда я терпела боль, чтобы утром найти под подушкой бархатную коробочку.

Мои страдания, моя преданность, моя любовь — все это стоило двести восемьдесят тысяч рублей в грязном подвале на Павелецкой.

Я хотела забрать все и уйти. Швырнуть ему в лицо эти «стекляшки».

Но потом я вспомнила смс Давида. «Удачи в реальном мире, кукла».

Если я уйду, мне нечего будет есть завтра.

Я сглотнула ком в горле. Вкус был горьким, как желчь.

— Я согласна, — прошептала я.

Мужчина хмыкнул, потеряв ко мне интерес. Он отсчитал деньги. Пачки пятитысячных и тысячных купюр. Бумага была старой, засаленной. Деньги пахли рыбой и чужими карманами.

Я сгребла их, сунула в карман пуховика, даже не пересчитывая.

— Паспорт давайте, оформлять будем.

— Паспорта нет.

Он замер. Ухмылка стала шире, неприятнее.

— Без паспорта — минус двадцать процентов. За риск.

Я посмотрела на него. Мне хотелось убить его. Или разрыдаться.

— Забирайте, — выплюнула я.

Я вышла из ломбарда, чувствуя себя так, словно меня вываляли в грязи. У меня были деньги. Около трехсот пятидесяти тысяч (вместе с теми, что я взяла дома). Для обычной жизни — немало. Для моего мира — пыль.

Но теперь это была моя цена.

***

«Бургер Кинг».

15:00

Я сидела в углу, уткнувшись в новый телефон. Вокруг галдели подростки, пахло пережаренным маслом. На столе передо мной стоял остывший кофе.

Я искала нору.

Сайты недвижимости пестрели вариантами, но везде было одно и то же: «Договор», «Залог», «Паспорт».

Риелторы отпадали. Мне нужен был частник. Тот, кому плевать, кто я, лишь бы платила.

Я листала «Авито», пропуская центр, пропуская приличные районы. Я спускалась по карте все ниже и ниже, на самое дно Москвы.

Бирюлево. Капотня. Печатники.

Наконец, я нашла.

«Сдам студию. Промзона. Без залога. Можно с животными, детьми и без прописки. Оплата налом. Звонить Валентине».

Фотографии были ужасными: ковер на стене, диван, который помнил смерть Брежнева, окно с видом на трубы ТЭЦ.

Идеально. Туда Давид не сунется. Его «Майбах» там просто разберут на запчасти, пока он будет парковаться.

Я набрала номер.

— Алло? — голос был прокуренным, грубым, как наждачка.

— Здравствуйте, я по объявлению. Квартира свободна?

— Свободна. Семнадцать тыщ плюс свет. Ты одна?

— Одна. Студентка-заочница. Приехала на сессию, документы украли на вокзале, восстанавливаю. Готова заплатить за три месяца вперед. Наличными. Сейчас.

Пауза. Слово «наличные» сработало магически.

— Приезжай. Улица Гурьянова, дом 40. Через час буду.

***

Район Печатники.

17:45

Путешествие было долгим. Сначала метро — душное, давящее, полное людей с пустыми глазами. Я прижимала к себе чемодан Louis Vuitton, развернув его монограммами к ногам, чтобы не провоцировать взгляды. Но все равно чувствовала себя белой вороной. Мой пуховик, мои ботинки, даже моя кожа — все это кричало о деньгах, которые я пыталась спрятать.

Потом маршрутка. Тряская, грязная «Газель», водитель которой гнал так, словно вез дрова, а не людей.

Мы въехали в район, который выглядел как декорация к фильму про постапокалипсис. Серые панельные дома, бесконечные заборы с колючей проволокой, дымящие трубы на горизонте. Снег здесь был не белым, а грязно-серым, покрытым черной копотью.

Дом 40 оказался девятиэтажкой, похожей на гнилой зуб.

У подъезда сидели бабки, сканирующие входящих рентгеновским взглядом.

— Наркоманка, небось, — услышала я шепот в спину, когда тащила чемодан к лифту.

Лифт не работал.

Я потащила двадцать килограммов прошлой жизни на пятый этаж пешком. Лестница воняла кошачьей мочой и жареной капустой. На стенах — надписи: «Ленка — шлюха», «Спартак чемпион», номера телефонов дилеров.

На пятом этаже меня ждала Валентина Петровна. Женщина неопределенного возраста в халате и стоптанных тапках. В зубах — тонкая сигарета.

Она окинула меня взглядом.

— Студентка, значит? — хмыкнула она, глядя на чемодан. — Ну-ну.

Она не поверила ни единому моему слову. Но ей было плевать.

— Деньги давай.

Я отсчитала пятьдесят одну тысячу.

Она пересчитала купюры, послюнявив палец.

— Держи ключи. Замок верхний заедает, надо подергать. Гулянки не устраивать, ментов не водить, трупы не расчленять. Если соседи пожалуются — вылетишь без возврата денег.

— Я люблю тишину, — тихо сказала я.

— Все вы любите тишину, пока водка не польется, — философски заметила она и ушла, шаркая тапками.

Я вошла в квартиру и закрыла за собой железную дверь.

Щелкнул замок.

Тишина.

Но это была не та благородная тишина пентхауса. Эта тишина была тяжелой, душной. Она пахла старой пылью, тараканьим ядом и чужим одиночеством.

Я осмотрелась.

Однокомнатная нора. Обои, которые когда-то были желтыми, теперь стали коричневыми и отходили от стен лоскутами. На полу — линолеум с дырами. Диван-книжка с торчащей пружиной. Полированный советский сервант, в котором отражалась моя жалкая фигура.

На потолке расплывалось огромное желтое пятно от протечки, похожее на карту какого-то больного мира.

Я поставила чемодан посередине комнаты.

Это был сюрреализм. Люксовая кожа на драном линолеуме.

Я села на диван, не раздеваясь. Пружина впилась в бедро.

Вот он, мой новый дом. Моя крепость. Моя свобода.

Почему же она на вкус как пепел?

Желудок свело судорогой. Я достала из пакета кефир и булку, купленные у метро. Ела механически, глядя в одну точку. Еда не имела вкуса.

За окном стемнело.

Включился уличный фонарь, заливая комнату мертвенным оранжевым светом.

За стеной кто-то включил телевизор на полную громкость. Новости. Крики. Потом детский плач. Сверху — звук передвигаемой мебели.

Этот дом жил. Он вибрировал, чавкал, переваривал своих обитателей. И теперь я была в его желудке.

Я встала и пододвинула к входной двери тяжелый стул, заклинив ручку.

Паранойя.

Мне казалось, что сейчас дверь откроется, и войдет Давид. В своем идеальном костюме, с тростью. Посмотрит брезгливо на этот клоповник и скажет: «Ну что, наигралась? Поехали домой, отмываться».

И самое страшное — часть меня хотела этого. Та часть, которую он выдрессировал за семь лет. Часть, которая боялась темноты и ответственности.

— Нет, — сказала я вслух. Мой голос прозвучал жалко в пустой квартире. — Я не вернусь.

Я открыла чемодан. Вещи пахли им. Запахом дома. Это было невыносимо.

Я вытащила тубус с картинами.

Но вместо того, чтобы развернуть холсты, я нащупала на дне чемодана картонную коробку.

Художественный уголь.

Я сунула его туда машинально, когда собиралась.

Я открыла коробку. Черные бруски. Прессованная сажа.

Я посмотрела на стену.

Там, где отошли обои, виднелся голый, серый бетон. Шершавый, холодный, как надгробная плита.

Внутри меня что-то завибрировало.

Энергия. Черная, густая, ядовитая.

Она копилась во мне сутки. Боль предательства, унижение в ломбарде, страх, отчаяние. Я была переполнена этим ядом. Если я не выпущу его сейчас, я взорвусь. Я сойду с ума.

Я подошла к стене.

Рванула край обоев. Старая бумага с треском подалась, обнажая еще больше бетона. С потолка посыпалась штукатурка.

Плевать.

Я взяла уголь. Сжала его в кулаке.

Первый штрих был резким, грубым. Черная полоса на сером. Звук крошащегося угля — скрррр.

Я начала рисовать.

Это не было искусством в привычном понимании. Это был экзорцизм.

Я рисовала не глазами, а телом. Мои движения были дергаными, яростными.

Черные линии сплетались в клубок.

Я рисовала Ошейник. Огромный, тяжелый, он превращался в удава, который душил женщину.

Я рисовала глаза Давида. Холодные, пустые глазницы черепа.

Я рисовала Клетку. Прутья клетки изгибались, превращаясь в фаллосы, в ножи, в пальцы, тянущиеся к горлу.

Уголь крошился в пальцах, пачкал руки, лицо, одежду. Черная пыль висела в воздухе, забивала нос, оседала на губах. Вкус сажи был металлическим, как кровь.

Я рычала, нанося штрихи. Я била углем по стене, ломая бруски.

— Ненавижу! — кричала я. — Ненавижу тебя! Ненавижу себя!

Я рисовала свою боль. Свой страх. Свою сломанную жизнь.

На стене проступал хаос. Демоны моего подсознания вырывались наружу.

Женская фигура, разорванная пополам.

Сердце, пробитое гвоздями.

И тень. Огромная тень Хозяина, накрывающая все это чернотой.

Я не знаю, сколько прошло времени. Час? Два?

Я остановилась, только когда последний кусок угля рассыпался в пыль.

Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Мои руки были черными по локоть. Лицо было в саже, смешанной со слезами. Я выглядела как шахтер, выживший после обвала. Или как безумная шаманка.

Я посмотрела на свою правую руку.

На безымянном пальце, сквозь слой угольной пыли, все еще просвечивала татуировка-кольцо. Тонкий ободок, символ принадлежности.

Меня накрыла новая волна ярости.

Я подобрала с пола осколок угля. И начала закрашивать палец.

Я терла кожу с остервенением. Чернота покрывала татуировку, забивалась в поры. Я терла, пока кожа не начала саднить, пока не выступила сукровица, смешиваясь с сажей.

— Нет больше кольца, — прошептала я, глядя на черный палец. — Нет больше брака.

Ноги подкосились.

Я осела на грязный пол, прямо в строительную пыль и обрывки обоев.

Сил не было. Эмоций не было. Я была пуста, вычерпана до дна.

Я смотрела на свою настенную фреску. Это было страшно. Это было уродливо.

Но это было настоящим.

Впервые за семь лет я создала что-то сама, не спрашивая разрешения.

Я свернулась калачиком на полу, подтянув колени к груди. Мои черные руки обняли плечи, пачкая пуховик.

За окном завыла полицейская сирена.

— Я создам себя заново, — прошептала я в темноту, закрывая глаза. — Из грязи, угля и ненависти.

Я провалилась в сон без сновидений, похожий на кому.

На стене, в луче уличного фонаря, скалился черный череп с глазами моего мужа.

Глава 7

Пробуждение было похожим на всплытие с большой глубины без декомпрессии.

Сначала вернулась боль.

Она просочилась в сознание тупой, ноющей пульсацией в висках, затем разлилась горячим свинцом по суставам, выкручивая колени и локти.

Затем вернулся холод.

Меня трясло. Зубы выбивали дробь, словно я лежала голой на льду, хотя я была одета в пуховик и свернулась клубком под колючим шерстяным пледом, который нашла в шкафу.

Я разлепила веки. Ресницы слиплись от чего-то сухого и сыпучего.

Первое, что я увидела, был серый свет, пробивающийся сквозь грязное окно без штор. Он падал на противоположную стену.

Я вздрогнула и отползла назад, ударившись спиной о ножку дивана.

На стене, там, где я сорвала обои, скалился хаос.

При свете дня моя ночная «фреска» выглядела не как акт освобождения, а как свидетельство тяжелого психического расстройства.

Черные, жирные линии угля сплетались в клубок змей. Гигантский ошейник с шипами сжимал горло схематично нарисованной женщины. А над всем этим нависал череп. У него не было нижней челюсти, но глазницы были прорисованы с пугающей детальностью. Это были глаза Давида. Холодные, пустые, смотрящие прямо в душу.

— Господи... — прохрипела я.

Голос был чужим. Скрипучим, как несмазанная петля.

Я попыталась встать. Мир качнулся, потолок с желтым пятном протечки поехал в сторону. Желудок скрутило спазмом, к горлу подкатила тошнота.

Я посмотрела на свои руки.

Они были черными. Сажа въелась в кожу, забилась под ногти, покрыла ладони сложной сеткой линий, похожей на карту сгоревшего города. Пуховик, джинсы, пол вокруг меня — все было в угольной пыли.

Я была похожа на шахтера, которого завалило в забое, и который выбрался наружу только для того, чтобы умереть на поверхности.

Меня снова затрясло. Озноб был таким сильным, что мышцы сводило судорогой.

Это не простуда. Я знала, что это.

Сабдроп.

Падение.

Люди, далекие от Тематики, думают, что самое страшное в БДСМ — это боль во время сессии. Глупцы. Боль — это подарок. Боль — это ключ, открывающий двери в подпространство, где мозг взрывается фейерверком эндорфинов, дофамина и адреналина. Семь лет я сидела на этой игле. Мое тело привыкло к регулярным выбросам химии, которые давал мне Давид. Он был моим дилером. Он грамотно дозировал наказания и поощрения, держа мой гормональный фон на пике.

А теперь дилер исчез.

Резкий обрыв. Никакого «афтеркейра» — заботы после, когда Верхний укутывает тебя в плед, поит какао и гладит по голове, возвращая в реальность.

Меня выбросили из самолета без парашюта.

Мой организм, лишенный привычной дозы, взбунтовался. Биохимия мозга рухнула в пропасть депрессии и физической ломки.

Я поползла в ванную. Встать на ноги я просто не рискнула — вестибулярный аппарат отказал.

Пол был ледяным и грязным. Я чувствовала каждую крошку, каждый стык линолеума через джинсы.

Ванная встретила меня запахом сырости и ржавчины.

Я подтянулась к раковине, глядя в зеркало.

Оттуда на меня смотрело чудовище. Лицо перемазано сажей, как боевой раскраской дикаря. Глаза лихорадочно блестят, зрачки расширены до черноты. Губы потрескались и кровоточат.

— Ты свободна, Алиса, — прошептала я своему отражению. — Наслаждайся.

Я крутанула кран. Трубы загудели, плюнули воздухом, и потекла тонкая струйка ржавой, ледяной воды.

Горячей не было. В этом гетто, видимо, горячая вода была роскошью.

Я набрала в ладони ледяную жижу и плеснула в лицо.

Кожу защипало. Я схватила кусок мыла и начала тереть щеки, пытаясь смыть уголь. Но сажа смешивалась с мылом, превращаясь в серую мазь, которая только глубже въедалась в поры.

Я терла и выла от бессилия.

— Смойся! Смойся с меня!

Внезапно кожу на спине обожгло.

Это была не вода. Это был фантомный удар.

Свист. Щелчок. Боль.

Я выгнулась дугой, вцепившись в край раковины.

Мое тело галлюцинировало. Кожа, привыкшая к плетке, требовала удара. Нервные окончания кричали, посылая в мозг ложные сигналы.

— На колени, — услышала я голос Давида. Он прозвучал прямо у меня за спиной, настолько четко, что я почувствовала запах его парфюма — сандал и табак.

Я рухнула на колени прямо на грязный кафель.

— Да, Хозяин... — прошептала я автоматически.

Я обернулась.

Пустота.

Только облезлая дверь ванной и ржавый полотенцесушитель.

Никого нет.

Это просто бред. Игры сломанного разума.

Я сидела на полу, обхватив себя руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Меня тошнило от голода, от страха, от ненависти к собственному телу, которое предало меня. Оно хотело вернуться к нему. Оно хотело ползти обратно в пентхаус, скулить под дверью, лизать его ботинки, лишь бы он прекратил эту ломку. Лишь бы он снова взял управление на себя.

— Нет... — я впилась ногтями в свои плечи. — Я не вернусь. Я лучше сдохну здесь, в этой грязи, чем вернусь к человеку, который трахал другую моими игрушками.

Нужно встать. Нужно выпить воды. Нужно...

Я поползла обратно в комнату. Каждое движение давалось с трудом, словно я двигалась сквозь густой кисель.

Я добралась до дивана и нащупала телефон.

Экран с трещиной засветился.

12:45.

Связи почти не было — одна "палочка".

Я смотрела на контакты.

Палец завис над именем «Инга» (мать Давида). Нет. Она сдаст меня мгновенно.

«Мама». Моя мама. Она начнет причитать, потом позвонит отцу, тот позвонит Давиду... Круг замкнется. Они все на его стороне. Для них он — благодетель, Бог, который вытащил их дочь в высший свет. Они не поймут. Они скажут: «Терпи, дура. У всех мужья гуляют, зато ты в шоколаде».

Мне нужен кто-то извне. Кто-то, кто не боится Хана. Кто-то, кто знает анатомию боли, но не причиняет её.

Соня.

Соня Романова. Моя подруга со школы. Мы разошлись, когда я вышла замуж — Давид мягко, но настойчиво отсек мое «старое» окружение, заменив его «полезными» женами партнеров. Но Соня осталась где-то на периферии. Мы поздравляли друг друга с праздниками.

Она врач. Гинеколог-эндокринолог в частной клинике. Она циник, атеист и человек науки. Она ненавидит «всю эту вашу БДСМ-чертовщину», называя её «травмой привязанности».

Она — мой единственный шанс.

Я нажала на вызов. Гудки шли вечность.

— Алло? — голос Сони был бодрым, деловым. На заднем плане слышался шум клиники, голоса медсестер. — Алиса? Неужели? Я думала, ты забыла номер простых смертных.

— Сонь... — я попыталась сказать это нормально, но из горла вырвался только сиплый хрип.

Молчание на том конце провода стало напряженным.

— Аля? Ты что, плачешь?

— Мне... плохо, — выдавила я. Язык распух и не слушался. — Сонь, пожалуйста...

— Где ты? — тон Сони мгновенно изменился. Исчезла ирония, включился режим «Врач». — У тебя кровотечение? Боль? Ты дома? Твоя мама мне оборвала телефон утром, говорит, Давид ищет тебя с собаками, сказал, у тебя нервный срыв.