Магисса – Измена: На колени, Любимый!

Он открыл дверь и вышел.

Я вылезла следом. Дождь мгновенно намочил волосы. Я поежилась.

Горман стоял посреди лужи. Его ботинки из крокодиловой кожи тонули в грязной жиже. Он оглядывал фасад дома — серый, с облупившейся краской, с балконами, заваленными хламом — с выражением абсолютного, непередаваемого брезгливости.

— Ты живешь здесь? — спросил он тихо. — Здесь?

— Здесь живут обычные люди, Горман.

— Это не люди, Сеня. Это выжившие. И ты... ты выбрала это вместо пентхауса? Вместо меня?

В его голосе прозвучало нечто странное. Обида? Нет, для обиды он был слишком высокомерен. Уязвленное самолюбие. Он не мог поверить, что его золотая клетка проиграла этому бетонному мешку.

— Пошли, — рявкнул он, хватая меня за локоть. — Показывай свои хоромы.

Он тащил меня к подъезду. Я едва успевала перебирать ногами, спотыкаясь о колдобины. У подъезда сидели неизменные бабки. При виде Гормана — высокого, мощного, в костюме, который стоил больше, чем весь их дом, — они замолчали, разинув рты.

Горман даже не взглянул на них. Он распахнул железную дверь подъезда, словно это были ворота в ад.

Запах ударил в нос. Застарелая моча, сырость, жареный лук и кошачий дух.

Горман сморщился, прикрыв нос рукавом пиджака.

— Бл*дь, — выдохнул он. — Здесь что, общественный туалет?

— Лифт не работает, — сказала я, чувствуя мстительное удовлетворение. — Пешком. Пятый этаж.

Он посмотрел на меня как на умалишенную. Но пошел.

Мы поднимались в тишине, нарушаемой только стуком его каблуков по бетону. На третьем этаже кто-то орал пьяным голосом. На четвертом выла собака.

Пятый этаж. Дверь сорок пять. Дерматин, клочья ваты.

— Открывай, — приказал он.

У меня тряслись руки. Ключ не попадал в скважину. Горман вырвал связку у меня из рук, грубо оттолкнув меня плечом. Сам вставил ключ, повернул. Замок скрипнул.

Он распахнул дверь и шагнул внутрь.

Я вошла следом, оставляя дверь приоткрытой. Мне казалось, что если я ее закрою, я задохнусь.

Горман стоял посреди коридора, не разуваясь. Он включил свет. Тусклая лампочка мигнула и осветила убожество моего убежища. Ободранные обои, линолеум с дырами, вешалка из досок.

Он прошел в комнату. Я семенила за ним, чувствуя себя пойманной воровкой.

Он оглядел продавленный диван. Сервант. Стол с клеенкой.

— Пиз*ец, — резюмировал он.

Он подошел к столу. Там стояла моя чашка с недопитым чаем и лежала пачка сушек.

— Ты это ешь? — он взял сушку двумя пальцами, как дохлого таракана. Сжал. Сушка хрустнула и рассыпалась крошками на пол. — Сухари? Серьезно?

— У меня не было времени готовить. Я работаю.

— Работаешь... — он повернулся ко мне. Глаза его потемнели, наливаясь тяжелой, свинцовой яростью. — Чертежницей в сарае? За серую зарплату? Ты меня позоришь, Есения! Ты понимаешь это?!

Он заорал так, что стекла в гнилых рамах задребезжали.

— Позоришь?! — крикнула я в ответ. Страх внезапно исчез, сменившись такой же яростью. — Перед кем? Перед твоими дружками-бандитами? Или перед твоими шлюхами?

Горман шагнул ко мне. В тесной комнате он казался огромным. Он заполнял собой все пространство, вытесняя воздух.

— Закрой рот, — прошипел он. — Не смей говорить со мной в таком тоне. Ты — моя жена. Ты носишь мою фамилию. А живешь в притоне и жрешь сухари, как нищенка! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Зотов не может обеспечить бабу! Зотов жмот!

— А мне плевать, как это выглядит! Мне плевать на твою репутацию, Горман! Я ушла, потому что ты вытер об меня ноги!

— Я дал тебе всё! — он ударил кулаком по столу. Чашка подпрыгнула и упала, разбившись вдребезги. Остывший чай растекся лужей по клеенке. — Шмотки, тачки, курорты! Ты жила как королева! А тебе всё мало? Гордость взыграла?

— Королева? — я истерически рассмеялась. — Я была вещью! Дорогим аксессуаром! «Помолчи, Сеня». «Улыбнись, Сеня». «Раздвинь ноги, Сеня»! Ты привел меня в клуб и заставил смотреть, как тебе сосет другая баба! Ты думал, я это проглочу?!

— Да! — рявкнул он. — Должна была проглотить! Потому что ты — никто без меня! Ты ноль! Пустое место!

Он схватил меня за плечи и встряхнул так, что клацнули зубы.

— Собирайся. Немедленно. Бери паспорт. Мы уезжаем.

— Нет.

— Что ты сказала?

— Нет! — я уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Тщетно. Это было все равно что толкать скалу. — Я никуда не поеду! Я останусь здесь! Я буду жрать сухари, буду спать на полу, но я не вернусь к тебе!

Его лицо исказилось. В глазах вспыхнул опасный огонь. Это была не просто злость. Это было возбуждение. Мое сопротивление заводило его. Он привык к покорной кукле, а теперь в его руках билась живая, дикая кошка.

Он резко прижал меня к стене, вдавливая в старые, пыльные обои. Его тело навалилось на меня, тяжелое, горячее. Я чувствовала его твердость сквозь ткань брюк.

— Не вернешься? — прошептал он мне в губы, обдавая запахом виски. — А кто тебя спросит? Ты моя собственность, Сеня. Я купил тебя. Я плачу за твою мать. Я плачу за твой воздух.

Его рука скользнула вниз, к моему бедру. Он грубо сжал плоть через джинсы.

— Я могу взять тебя прямо здесь. На этом грязном полу. Среди тараканов. И никто не пикнет. Ты жена. Это мой супружеский долг — вразумлять тебя.

— Не смей... — я попыталась ударить его, но он перехватил мои руки и прижал их к стене над головой. Одной рукой.

Второй рукой он рванул ворот моей водолазки. Ткань затрещала.

— Пусти! — закричала я.

— Тише, — он прижался пахом к моему животу, двигаясь, имитируя фрикции. — Ты же хочешь этого. Я вижу. Твое тело помнит, кому оно принадлежит. Ты течешь, Сеня. Я чувствую.

Это было правдой. Мое предательское тело реагировало. Страх смешивался с адреналином и извращенной страстью. Его власть, его сила — это всегда действовало на меня как наркотик. Но разум кричал: «Нет!». Если я сдамся сейчас, он сломает меня окончательно. Он превратит меня в рабыню.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня. Грубо, властно.

Я дернулась, изворачиваясь. И в этот момент во мне что-то лопнуло. Какой-то предохранитель, который держался на воспитании, на интеллигентности, на страхе.

Я собрала все силы и ударила его коленом. Не в пах — он был слишком близко, и я не смогла размахнуться, — но в бедро, в мышцу. Больно.

Он охнул и на долю секунды ослабил хватку.

Я вырвала руки и со всей дури толкнула его в грудь.

— Пошел на хер! — заорала я.

Голос сорвался на визг.

Горман отшатнулся. Он замер, глядя на меня с выражением абсолютного шока.

— Что? — переспросил он тихо.

— Пошел на хер, Зотов! — повторила я, чувствуя, как слова вылетают из меня пулеметной очередью. — Ты глухой?! Отвали от меня, бл*дь! Убери свои поганые руки! Я тебе не подстилка! Я человек, сука! Человек!

В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только мое тяжелое дыхание и шум дождя за окном.

Горман стоял, опустив руки. Он выглядел так, словно увидел привидение. Его «серая мышь», его интеллигентная девочка с дипломом МАРХИ, которая никогда не говорила грубее слова «дурак», только что послала его матом. Трехэтажным. Грязным.

Это сбило его с толку. Сексуальный угар слетел, как шелуха. Осталось холодное, расчетливое бешенство.

Он медленно поправил пиджак. Одернул манжеты.

— Ты научилась ругаться, — констатировал он ледяным тоном. — Похвально. Жизнь на помойке идет тебе на пользу. Одичала.

— Убирайся, — прохрипела я. — Вон отсюда. Или я вызову полицию.

— Полицию? — он усмехнулся. — Мою полицию? Вызывай. Они приедут и помогут мне упаковать твои вещи.

— Тогда я... — мой взгляд метался по комнате в поисках оружия. Нож? Он на кухне. Тяжелая ваза? Нет.

Я сделала шаг назад, к столу, хватая осколок разбитой чашки. Острый край впился в ладонь, но я не чувствовала боли.

— Не подходи.

— Ты порежешься, дура. Брось.

— Я сказала: вон! И не думай, что я беззащитна, Горман.

В голову пришла безумная, отчаянная мысль. Блеф. Чистый, наглый блеф. Единственное, что он понимает — это язык силы и компромата.

— Думаешь, я ушла просто так? — я старалась, чтобы голос звучал уверенно, хотя колени дрожали. — Думаешь, я тупая овца?

Он прищурился.

— О чем ты?

— Я не просто сбежала. Я забрала кое-что с собой.

— Кольцо? — фыркнул он. — Я знаю.

— Плевать мне на твое кольцо! Я смыла его в унитаз! — выкрикнула я, и по его лицу пробежала тень удивления. — Я говорю о другом. О твоем домашнем сервере, Горман.

Он напрягся. Едва заметно. Дрогнул мускул на скуле.

— Ты не знаешь паролей.

— Я жила с тобой два года! — соврала я вдохновенно. — Я видела, как ты их вводишь. Я скопировала всё. Черную бухгалтерию клуба. Списки гостей «особых комнат». Поставки «снега» для твоих вип-клиентов. Видеозаписи с камер в сауне. Там много интересных лиц, правда? Депутаты, прокуроры...

Это был выстрел вслепую. Я не знала наверняка, что там есть, но слухи ходили. И я знала, что Горман хранит компромат на всех. Это его страховка.

— Ты врешь, — тихо сказал он. Но он не двинулся с места.

— Проверь, — я улыбнулась кривой, злой улыбкой. — Тронь меня пальцем. Забери меня силой. И завтра утром эти файлы будут у всех. В Телеграме, в прокуратуре, у твоих конкурентов. Никита поможет разослать.

Упоминание Никиты было рискованным, но это добавило веса моим словам. Он знал, что я общаюсь с Волковым, безопасником конкурентов.

Горман молчал. Он сверлил меня взглядом, пытаясь понять: блеф или нет? В его глазах крутились шестеренки. Он был бандитом, но он был и бизнесменом. Риск был слишком велик. Даже если шанс один на миллион — он не мог рисковать империей ради бабы.

Сексуальное напряжение окончательно угасло. Теперь передо мной стоял враг. Опасный, расчетливый, смертельный.

— Ты играешь с огнем, Есения, — наконец произнес он. Голос звучал глухо. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься.

— Я уже ввязалась. Уходи.

Он постоял еще секунду, оценивая обстановку. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я уйду.

Я выдохнула, но рано.

Он развернулся и пошел в коридор. У двери он остановился. Оглянулся на меня через плечо. В его взгляде была смесь презрения и... чего-то еще. Восхищения? Нет, скорее, уважения к противнику, который вдруг оказался зубастым.

— Но запомни, Сеня, — сказал он спокойно. — Ты объявила войну. А я пленных не беру.

Он подошел к старой деревянной вешалке, на которой висело мое пальто. И одним ударом кулака, без видимого усилия, снес ее со стены. Дюбеля вылетели вместе с кусками бетона. Пальто рухнуло в грязь на полу.

Я вздрогнула.

— У тебя есть три дня, — сказал он. — Я перекрою тебе кислород. Тебя уволят завтра же. Тебе не сдадут ни одной квартиры в этом городе. Твои карты заблокированы навечно. Твоя мать... ну, ты знаешь.

Он улыбнулся. Страшной улыбкой акулы.

— Через три дня ты будешь жрать землю от голода. Ты приползешь ко мне сама. На коленях. Будешь умолять, чтобы я пустил тебя обратно в свою постель. И я еще подумаю, нужна ли мне такая... проблемная вещь.

— Никогда, — прошептала я.

— Посмотрим. Жду тебя дома, любимая.

Он вышел и со всей силы хлопнул дверью.

Удар был такой силы, что с потолка посыпалась штукатурка, а в серванте жалобно звякнули остатки какой-то посуды.

Я стояла посреди разгромленной комнаты, сжимая в руке осколок чашки. Кровь капала с ладони на пол, но я этого не замечала.

С улицы донесся рев двигателя. Мощный, агрессивный рык «Гелендвагена». Визг шин. И тишина.

Он уехал.

Я разжала пальцы. Осколок упал.

Ноги подкосились, и я сползла по стене на пол, прямо на грязный линолеум.

Меня начало трясти. Адреналиновый откат накрыл волной. Зубы стучали так, что я боялась их раскрошить.

Я сделала это. Я послала его. Я угрожала ему.

Я выиграла этот бой. Но я начала войну, в которой у меня нет шансов. У меня нет никакого компромата. У меня нет денег. У меня нет защиты.

Завтра он уничтожит меня. Он выполнит все угрозы.

Но это будет завтра.

А сегодня... сегодня я осталась свободной.

Я подползла к двери и, всхлипывая, придвинула к ней тяжелый стул, баррикадируя вход. Замок был сломан. Теперь моя крепость держалась на честном слове.

Я свернулась калачиком на полу в прихожей, обняв колени, и закрыла глаза. В темноте квартиры я слышала, как бьется мое сердце.

Тук-тук. Тук-тук.

Живая.

Пока еще живая.