Магисса – Измена: На колени, Любимый!

«Список задач на 15.11».

Почерк Гормана. Резкий, размашистый, с острыми углами.

Кофе. Строго в 7:30. Кения, средняя обжарка. Без сахара.

Рубашки. Голубая и серая. Погладить. Если увижу хоть одну складку — будешь переглаживать весь гардероб.

Завтрак: яйца пашот, тост с авокадо, лосось.

Химчистка. Собрать костюмы, вызвать курьера.

Кабинет. Протереть пыль. Ничего не трогать на столе. Сдвинешь хоть бумажку — штраф.

Я читала этот список, и внутри поднималась горячая волна ненависти. Он специально писал это. Мелочно, дотошно, как для умственно отсталой. Он превращал меня в функцию.

— Ладно, — выдохнула я. — Хочешь прислугу? Будет тебе прислуга.

Я включила кофемашину. Достала яйца.

Я двигалась по кухне как робот. Отключить эмоции. Отключить воспоминания. Я не жена. Я не Есения. Я — персонал. Если я начну чувствовать, я сойду с ума. Или воткну ему вилку в глаз.

В 7:25 я поставила чашку дымящегося кофе на стол. Рядом — тарелку с идеальным яйцом пашот (я научилась их готовить еще в первый год брака, чтобы радовать его).

В 7:30 открылась дверь спальни.

Горман вошел в кухню.

Он уже принял душ и был одет в брюки, но торс оставался голым. Капли воды блестели на широкой груди, на кубиках пресса. Он знал, что хорош собой. И он знал, как это на меня действовало раньше.

Он прошел мимо, обдав меня волной геля для душа и своего естественного запаха — мускуса и силы. Раньше я бы подошла, обняла его со спины, прижалась щекой к лопатке...

Я отвернулась к раковине и начала мыть сковородку.

— Доброе утро, Сеня, — его голос был бодрым, издевательски приветливым.

— Доброе утро, Горман Андреевич.

Он хмыкнул, садясь за стол. Взял чашку. Сделал глоток.

Пауза.

Я спиной чувствовала, как он напрягся.

— Что это? — тихо спросил он.

Я повернулась.

— Кофе. Кения. Средняя обжарка.

— Я просил без сахара.

— Там нет сахара.

— Он сладкий! — рявкнул он, с грохотом ставя чашку на блюдце. Кофе выплеснулся на скатерть. — Ты что, оглохла? Или читать разучилась? Я просил без сахара!

Я смотрела на него спокойно. Я точно знала, что не клала сахар. Он врал. Он провоцировал. Он хотел, чтобы я начала оправдываться, спорить, плакать.

— Извините, — ровным тоном произнесла я. — Видимо, сбой в программе. Я переделаю.

Я подошла, взяла чашку. Вылила содержимое в раковину. Молча.

Сполоснула чашку. Засыпала новые зерна. Нажала кнопку.

Горман наблюдал за мной, барабаня пальцами по столу.

— Ты даже не будешь спорить?

— Зачем? Клиент всегда прав.

— Я не клиент, Сеня! Я твой муж!

— Вы мой работодатель, Горман Андреевич. Согласно пункту 1.2 договора.

Я поставила перед ним новую чашку.

— Ваш кофе. Без сахара. Приятного аппетита.

Он смотрел на меня с нескрываемой злостью. Мое спокойствие его бесило. Ему нужен был скандал, нужен был выход энергии, а я давала ему вату. Мягкую, гасящую удар вату.

Он схватил чашку, сделал глоток, обжегся, чертыхнулся, но промолчал. Придраться было не к чему.

— Рубашку, — бросил он.

— В гардеробной. Поглажена.

Он встал, резко отодвинув стул, и вышел, даже не притронувшись к завтраку.

1:0 в мою пользу.

***

Днем он уехал в клуб. Я осталась одна в этой золотой клетке.

У меня был список дел. Я перемыла посуду, собрала вещи для химчистки, протерла пыль в кабинете, стараясь даже не дышать на его бумаги.

Каждый угол этого дома кричал о прошлом. Вот диван, на котором мы смотрели фильмы, укрывшись одним пледом. Вот ковер, на котором мы занимались любовью после новогодней вечеринки. Вот ваза, которую мы купили вместе на блошином рынке в Париже.

Я ходила по дому, как призрак. Я запретила себе чувствовать.

Около двух часов дня я услышала звук открывающегося замка. Горман вернулся? Так рано?

Я была в постирочной, сортировала белье.

Шаги. Тяжелые, быстрые.

Он вошел в постирочную.

— Есения.

Я подняла голову.

Горман стоял в дверях. Он выглядел взвинченным. Галстук сбит набок, верхняя пуговица рубашки расстегнута.

— Да?

— Мне нужно принять душ. И переодеться. У меня встреча вечером.

— Чистые полотенца в ванной.

— Я знаю, где полотенца! — он раздраженно провел рукой по волосам. — Мне нужно... подготовь мне синий костюм. И запонки. Те, с ониксом.

— Хорошо.

Я отложила белье и пошла в гардеробную. Он шел следом, буквально дыша мне в затылок.

В спальне он начал раздеваться прямо на ходу. Сбросил пиджак на пол (специально, чтобы я подняла). Расстегнул рубашку.

Я доставала костюм, стараясь не смотреть в его сторону.

— Сеня.

Я не обернулась.

— Есения! — в голосе прорезалась сталь.

Я повернулась.

Он стоял посреди комнаты абсолютно голый.

Одежда валялась грудой у его ног. Он стоял, широко расставив ноги, демонстрируя себя. Он был красив, черт бы его побрал. Мощный, поджарый, с рельефными мышцами. И он был возбужден. Полуэрекция, которую невозможно не заметить.

Это была прямая, грубая, животная провокация. Он хотел увидеть мою реакцию. Смущение? Желание? Отвращение? Хоть что-то.

Я скользнула взглядом по его телу. Как врач на медосмотре. Никаких эмоций. Просто фиксация факта.

— Костюм готов, — сказала я, указывая на вешалку. — Запонки на комоде. Вам подать чистое белье?

Его лицо вытянулось. Он ждал чего угодно, но не этого.

— Ты... — он задохнулся от возмущения. — Тебе совсем плевать? Я стою перед тобой голый! Я твой мужик, которого ты любила!

— Вы стоите на сквозняке, Горман Андреевич. Кондиционер работает на полную. Прикройтесь, простудите почки. Лечение нынче дорогое, а мне еще долг отрабатывать.

Я открыла ящик комода, достала упаковку черных боксеров «Calvin Klein» и протянула ему.

— Возьмите.

Он смотрел на мою руку, потом на мое лицо. В его глазах полыхнуло бешенство пополам с растерянностью. Его оружие — его сексуальность — дало осечку.

Он вырвал трусы из моей руки так резко, что чуть не вывихнул мне пальцы.

— Пошла вон! — рявкнул он.

— Слушаюсь.

Я вышла из спальни и аккуратно прикрыла дверь.

За дверью я прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось как бешеное. Ноги подкашивались. Видеть его таким... Это было больно. Мое тело помнило его. Мое тело хотело его, предательски отзываясь влагой внизу живота.

Но я скорее умру, чем покажу ему это.

***

Пятница. Вечер.

Я надеялась, что он уедет тусоваться в клуб и вернется под утро пьяным. Тогда мне не придется его видеть.

Но в семь вечера домофон звякнул.

— Открывай, — голос Гормана. — Я не один.

Я открыла дверь.

Горман вошел, пропуская вперед девушку.

Высокая, длинноногая, с гривой нарощенных волос цвета платины. На ней было платье-комбинация, которое стоило как моя почка, и туфли на шпильке такой высоты, что это казалось нарушением законов физики.

Я узнала ее. Вика. Инстаграм-модель, миллион подписчиков, лицо брендов белья. Типичная «трофейная жена» для выхода в свет.

— Проходи, детка, — Горман обнял ее за талию, хозяйски положив ладонь на ягодицу. — Чувствуй себя как дома.

Вика огляделась, надув губки, накачанные гиалуронкой.

— Ой, Горман, какой вид! Потрясающе! А это кто?

Она уставилась на меня. Я стояла в прихожей в своем сером костюме, без макияжа, с хвостом на затылке. Тень. Мебель.

Горман посмотрел на меня с ленивой усмешкой.

— Это? Познакомься, Вика. Это Есения. Моя... помощница по хозяйству.

Не жена. Не бывшая жена. Помощница.

— А-а, — протянула Вика, теряя ко мне интерес. — Здрасьте. Горман, я хочу вина.

— Конечно, милая. Есения!

Я выпрямилась.

— Да?

— Накрой на стол в гостиной. На двоих. Открой «Amarone» 2015 года. И сделай легкие закуски. Сыр, фрукты. Живее.

Это было вино, которое мы привезли из Италии. Мы хранили его для «особого случая». Годовщины или рождения ребенка.

Теперь я должна была открыть его для этой куклы.

— Будет сделано, — сказала я.

Я пошла на кухню. Руки тряслись, когда я доставала бутылку из винного шкафа. Мне хотелось разбить ее. Мне хотелось насыпать битого стекла в их еду.

«Терпи, — приказала я себе. — Это проверка. Он хочет, чтобы ты сорвалась. Не дай ему этого удовольствия».

Я нарезала сыр, разложила виноград. Откупорила бутылку, дала вину подышать.

Вынесла поднос в гостиную.

Они сидели на диване. Вика уже скинула туфли и забралась с ногами на подушки, положив голову ему на плечо. Горман гладил ее колено, что-то шепча ей на ухо. Она смеялась — звонко, фальшиво.

Я поставила поднос на столик.

— Ваше вино.

— Разлей, — скомандовал Горман, не глядя на меня.

Я налила вино в бокалы. Темно-рубиновая жидкость плескалась у краев.

— М-м-м, — Вика сделала глоток. — Вкусно. Горман, ты такой щедрый!

— Для тебя — всё самое лучшее, — он поцеловал ее в шею, глядя прямо на меня. — Есения, ты свободна. Иди к себе. Но далеко не уходи, вдруг нам что-то понадобится.

— Приятного вечера, — я развернулась и ушла.

Я шла по коридору, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Я знала, что он разочарован. Он ждал сцены ревности. Он ждал, что я вылью вино на Вику.

А я просто ушла.

***

Моя комната была в конце коридора. Но звукоизоляция в пентхаусе, как выяснилось, была хорошей только от внешнего шума. Внутри звуки разносились отлично.

Через полчаса они перешли в спальню.

Горман оставил дверь приоткрытой. Специально.

Сначала были смешки. Потом музыка стала громче. Потом началось.

Стоны Вики. Громкие, театральные.

— О да, Горман! Еще! Сильнее! Ты бог!

Скрип кровати. Шлепки тела о тело. Рычание Гормана.

Я сидела на кровати, зажав уши ладонями, и раскачивалась из стороны в сторону, как аутист.

Это была пытка звуком. Изощренная, грязная. Я знала, что он делает это специально. Он не просто спал с ней — он выступал. Громкие шлепки, скрип пружин, гортанные стоны, которые были слишком театральными, чтобы быть искренними.

— Ах, ты животное! — визжала Вика за стеной. — Да, вот так! Рви меня!

К горлу подступила тошнота.

«Не слушай. Не слушай. Это не твой муж. Это просто работа. Ты в отеле. За стеной шумные соседи».

Я сползла с кровати и начала рыться в тумбочке. Где-то здесь, в ящике, валялись старые проводные наушники от айфона, которые я забыла тут полгода назад.

Нашла!

Дрожащими пальцами я распутала узел проводов. Воткнула штекер в свой новый телефон (слава богу, разъем подходил или был переходник).

Я включила музыку. Самое тяжелое, что было в плейлисте. Rammstein. Громкость на максимум.

«DU... DU HAST...»

Басы ударили по перепонкам, отсекая стоны Вики и рычание Гормана. Я легла обратно, накрылась одеялом с головой и закрыла глаза.

В моем мире остался только Тилль Линдеманн и темнота.

Я не знаю, сколько это продолжалось. Час? Два? Я уснула под грохот немецкого индастриала, так и не вынув наушники.

***

Утро субботы.

Я проснулась от того, что наушник больно врезался в ухо. В комнате было светло.

Тишина.

Я вынула наушники. Прислушалась. В пентхаусе было тихо.

Может, она ушла?

Я встала, привела себя в порядок. Надела тот же серый костюм. Моя униформа. Моя броня.

Вышла на кухню.

И замерла.

За моим столом, на моем месте сидела Вика. На ней была белая рубашка Гормана, застегнутая на одну пуговицу. Рукава закатаны, обнажая тонкие запястья. Волосы спутаны — та самая «секси-небрежность», над которой стилисты трудятся час.

Она пила кофе из моей любимой кружки.

Увидев меня, она лениво потянулась, демонстрируя длинные голые ноги.

— О, прислуга проснулась. Доброе утро.

— Доброе утро, — сухо ответила я, проходя к кофемашине.

— Слышала нас ночью? — она хихикнула, глядя на меня поверх кружки. — Горман был просто ненасытным. Зверь, а не мужик. Я думала, он меня пополам сломает. Бедняжка, как ты с ним жила? Или он с тобой так не старался?

Я молча достала другую чашку. Налила себе воды.

— Вам что-то нужно? Завтрак?

— Кофе холодный, — она скривилась, отодвигая кружку. — Сделай новый. Капучино. И побольше пены.

Я вздохнула. Ладно. Кофе — это входит в обязанности.

Я начала готовить капучино.

Вика не унималась. Ей было мало победы в постели, ей нужно было унизить меня морально. Она чувствовала себя хозяйкой положения.

— Слушай, — протянула она, разглядывая свой маникюр. — Я там в ванной, в хозяйской, бросила белье. Трусики и лифчик. Кружево, дорогое, La Perla. Постирай их вручную, ладно? В машинке нельзя, испортишь. И погладь мое платье, оно помялось вчера.

Я замерла с питчером молока в руке.

Медленно повернулась к ней.

— Что?

— Ты глухая? — она закатила глаза. — Трусы мои постирай. И платье погладь. Горман сказал, ты тут всем занимаешься.

Во мне поднялась холодная, спокойная волна бешенства.

Я поставила молоко на стол.

— Нет.

Вика перестала разглядывать ногти.

— Что ты сказала?

— Я сказала «нет», — я смотрела ей прямо в глаза. — Я — личный помощник Гормана Андреевича. В моем контракте прописано обслуживание дома и выполнение его поручений. Обслуживание его одноразовых подстилок в мои обязанности не входит.

Лицо Вики пошло красными пятнами.

— Ты кого подстилкой назвала, мышь серая?! Да я сейчас Горману скажу, он тебя вышвырнет! Ты знаешь, кто я?!

— Знаю. Ты — Вика. Инстаграм-аккаунт, миллион ботов, реклама патчей и китайских купальников. А теперь послушай меня, Вика. Хочешь чистые трусы — стирай сама. Хочешь кофе — нажимай кнопку. А мне не указывай.

— Ах ты сука! — она вскочила, опрокидывая стул.

В этот момент открылась дверь спальни.

На пороге возник Горман. В домашних штанах, взлохмаченный, сонный.

— Что за ор? — рыкнул он, щурясь от света.

Вика тут же преобразилась. Из фурии она превратилась в обиженную девочку. Губки задрожали, на глазах выступили слезы.

— Горман! — она бросилась к нему, прижимаясь всем телом. — Твоя прислуга мне хамит! Она меня оскорбила! Я попросила кофе, а она назвала меня подстилкой! Уволь ее! Выгони эту хамку!

Горман посмотрел на нее. Потом перевел взгляд на меня.

Я стояла у кофемашины, скрестив руки на груди. Спокойная. Равнодушная.

— Это правда? — спросил он меня.

— Частично, — ответила я. — Она потребовала, чтобы я стирала ее нижнее белье вручную. Я отказалась. Пункт 4.5 договора: «Выполнение поручений третьих лиц не предусмотрено».

Горман перевел взгляд обратно на Вику. Она висела на нем, теребя пуговицу на его рубашке — моей рубашке, которую я гладила вчера.

И вдруг я увидела, как меняется его лицо.

В его глазах, еще секунду назад затуманенных сном, проступило раздражение. Не на меня. На нее.

Вика висела на нем, визжала, требовала, качала права. Она нарушила главное правило его дома — она стала неудобной. Она возомнила себя хозяйкой там, где была всего лишь дорогой игрушкой на одну ночь.

А я стояла молча. И в этом молчании было больше достоинства, чем во всем ее тюнингованном теле.

Горман медленно отцепил ее руки от своей шеи. Брезгливо, как снимают прилипшую пиявку.

— Ты попросила ее постирать твои трусы? — спросил он тихо, но от этого тона температура в комнате упала на пару градусов.

— Ну да! — Вика не поняла перемены погоды. — А что такого? Она же прислуга! Пусть отрабатывает свой хлеб! Горман, скажи ей!

Горман посмотрел на белую рубашку, которая была надета на Вике. На мою работу. Я гладила ее вчера, выверяя каждую складку, чтобы он выглядел идеально. А теперь эта рубашка была на чужой женщине, пахла ее духами и потом.

Его лицо исказила гримаса отвращения.

— Снимай, — сказал он.

Вика захлопала ресницами.

— Что?

— Рубашку снимай. Сейчас же.

— Горман, ты чего? — она нервно хихикнула. — Я же голая под ней...

— Мне плевать. Это моя рубашка. Есения ее для меня готовила, а не для того, чтобы ты вытирала об нее свою тоналку. Снимай!

Он рявкнул так, что Вика подпрыгнула.

— Ты больной! — взвизгнула она, дрожащими пальцами расстегивая пуговицы. — Да пошел ты! Я в сториз выложу, какой ты мудак!

— Попробуй, — Горман скрестил руки на груди. — И я выложу видео с камер наблюдения, как ты нюхаешь кокс в туалете клуба. Твои рекламные контракты сгорят за час.

Вика побледнела. Она сбросила рубашку на пол, оставшись в чем мать родила. Но Горман даже не посмотрел на ее голое тело. Он смотрел сквозь нее.

— Шмотки свои забрала. И чтобы через две минуты духу твоего здесь не было.

Вика схватила свое платье и туфли, бросила на меня полный ненависти взгляд и выбежала из кухни, рыдая в голос.

Через минуту хлопнула входная дверь.

В пентхаусе повисла тишина. Густая, тяжелая, звенящая.

На полу валялась белая рубашка.

Горман стоял посреди кухни, тяжело дыша. Он был взвинчен. Адреналин бурлил в его крови. Он выгнал ее не ради меня. Он выгнал ее, потому что она посмела нарушить его комфорт. Но теперь он ждал. Ждал моей реакции.

Он медленно повернулся ко мне. Его глаза горели темным огнем. Он искал в моем лице хоть что-то: благодарность? Торжество? Злорадство?

— Ну? — выдохнул он. — Довольна?

Я посмотрела на рубашку на полу. Потом на него.

Лицо мое оставалось маской. Ни один мускул не дрогнул.

— Вы будете завтракать, Горман Андреевич? — спросила я ровным голосом. — Или мне сначала убрать в спальне? Нужно сменить постельное белье после гостьи?

Это был контрольный выстрел.

Его лицо окаменело. На секунду в глазах мелькнула растерянность — такая детская, такая искренняя, что мне почти стало его жаль. Почти.

Он ожидал скандала. Ожидал сцены. Но я ударила его равнодушием. Я свела все произошедшее ночью и утром к бытовой задаче: смене грязных простыней.

— Ты... — прошептал он. — Тебе плевать?

Я молчала.

— Тебе совсем плевать?! — вдруг заорал он, срываясь с места.

В два шага он преодолел расстояние между нами. Схватил меня за плечи, впечатал спиной в холодильник. Магнитики посыпались на пол.

— Я только что трахал ее! Всю ночь! Громко! Ты же слышала! Я знаю, что ты слышала!

Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела расширенные зрачки, чувствовала запах перегара и зубной пасты. Его руки причиняли боль, впиваясь в плечи.

— Слышала, — ответила я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — У вас хорошая акустика.

— И ты ничего не чувствуешь?! — он тряхнул меня. — Ни ревности? Ни боли? Я твой муж, черт возьми!

— Вы мой работодатель. В моем контракте не прописаны эмоции. Моя задача — обеспечить чистоту белья и наличие завтрака. Личная жизнь заказчика меня не касается.

— Не ври мне! — он занес кулак, и ударил по дверце холодильника рядом с моим ухом. Металл вмялся. — Не ври! Ты ненавидишь меня! Скажи это! Закричи! Ударь меня! Сделай хоть что-нибудь живое!

Я даже не моргнула.

— Я могу идти менять белье? — спросила я. — Или у вас будут еще распоряжения?

Он замер. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня, как на инопланетянку. Как на сложный механизм, который вдруг перестал реагировать на рычаги управления.

Он понял.

Он понял, что проиграл.

Он вернул мое тело в этот дом. Он запер меня в клетке. Он лишил меня денег, связи и свободы. Но он потерял меня. Той Есении, которая плакала от его холодности, которая ждала его у окна, которая любила его до дрожи — ее больше нет. Он убил ее своими руками.

А перед ним стояла кукла. Идеальная, послушная, холодная кукла.

Он медленно разжал пальцы. Отступил на шаг.

В его глазах погас огонь ярости, уступив место серой, беспросветной тоске.

— Убирайся, — прохрипел он. — С глаз моих. Вон.

Я кивнула.

— Слушаюсь.

Я обошла его, стараясь не задеть, и направилась к выходу из кухни.

В дверях я обернулась. Не удержалась.

Горман стоял посреди кухни, опустив голову. Одинокий. Раздавленный собственной победой. Он пнул валявшуюся на полу рубашку.

— Сука, — услышала я его шепот. — Какая же ты сука, Сеня.

Я пошла в прачечную за чистыми простынями.

Руки мои не дрожали. Сердце билось ровно.

Я выиграла этот раунд. Я научилась быть камнем.

Но проходя мимо бара в гостиной, я услышала звук открываемой бутылки. Горман начал пить. В девять утра.

Надвигалась буря. Я чувствовала это кожей. Его терпение лопнуло. Моя тактика «серого камня» сработала, но у нее был побочный эффект: он больше не хотел играть. Он хотел крушить.