Магисса – Измена: На колени, Любимый!

Глава 6

Кабинет Гормана в клубе «Одержимость» был похож на склеп фараона. Темный дуб, черная кожа, приглушенный свет, выхватывающий из полумрака дорогие безделушки, и запах — тяжелый, густой запах денег, власти и сандала.

Я стояла перед массивным столом, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. Ноги дрожали. Не от страха — страх выгорел еще там, в машине, пока мы ехали сквозь дождливую Москву. Ноги дрожали от банального, унизительного физического истощения. Я не ела почти сутки, если не считать того куска хлеба, которым поделилась Вера Павловна на работе. На той работе, которой у меня больше нет.

Горман сидел в своем кресле-троне, вальяжно откинувшись на спинку. Пиджак он снял, рукава белоснежной рубашки были небрежно закатаны, обнажая сильные предплечья с темными волосками и золотыми часами, стоимость которых могла бы прокормить все Бирюлево в течение года.

Он не сводил с меня глаз. В его взгляде не было торжества, которого я ожидала. Там было что-то темное, тягучее, собственническое. Так смотрят на вещь, которую потеряли, долго искали и наконец нашли в грязи — немного испорченную, но всё еще свою.

— Садись, — он кивнул на гостевое кресло.

— Я постою, — мой голос хрипел, связки словно наждаком натерли.

— Садись, Есения. Не хватало еще, чтобы ты рухнула в обморок на мой ковер. Он персидский, химчистка дорого стоит.

Я села. Не потому что послушалась, а потому что колени подогнулись сами. Кожаное кресло приняло меня в свои объятия, но комфорт казался ловушкой.

— Итак, — Горман сцепил пальцы в замок. — Ты вернулась.

— Я пришла договориться, — поправила я, стараясь держать спину прямо. — Я знаю про санаторий. Ты перекрыл оплату. Это подло, Горман. Даже для тебя. Моя мать ни в чем не виновата.

— В этом мире нет невиновных, Сеня. Есть только те, кто платит, и те, за кого платят. Твоя мать жива и получает лучший уход в стране только потому, что я так решил. Ты забыла об этом, когда бежала, сверкая пятками?

— Я не забыла. Я собиралась платить сама.

— Сама? — он усмехнулся. Зло, коротко. — Чем? Теми жалкими копейками, которые ты получала в своей шараге? Или теми тремя сотнями, которые ты украла у меня?

— Я не украла! Это были мои сбережения!

— Это были деньги из семейного бюджета. Юридически — совместно нажитое имущество, которым ты распорядилась без моего ведома. Но мы отвлеклись.

Он открыл папку, лежавшую перед ним, и достал лист бумаги.

— Ситуация следующая, дорогая жена. Твоя мать сейчас находится в буферной зоне. Документы на выписку уже подписаны. Скорая помощь государственной больницы номер шестьдесят восемь стоит у ворот санатория. Знаешь, что такое шестьдесят восьмая? Коридоры, забитые каталками, запах мочи, одна медсестра на пятьдесят лежачих больных. С ее диагнозом она протянет там максимум неделю. Пролежни, пневмония, конец.

У меня перехватило дыхание. Перед глазами поплыли круги.

— Не смей...

— Я смею всё, Есения. Я плачу за банкет. Нет денег — нет музыки.

— Мы разводимся, — выпалила я. Это была моя последняя линия обороны. — Я подаю на развод. Прямо сейчас. Я требую раздела имущества. По закону мне полагается половина всего, что нажито в браке. Твои счета, этот клуб, квартиры... Половины хватит, чтобы оплатить маме лечение в лучшей клинике мира до конца дней!

Горман смотрел на меня несколько секунд, а потом рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Этот смех хлестнул меня по лицу сильнее пощечины.

— Развод? Раздел имущества? — он вытер выступившую от смеха слезу. — Ох, Сеня... Ты вроде умная баба, МАРХИ закончила, а несешь такую чушь. Ты забыла, что мы подписывали перед свадьбой?

— Брачный контракт, — прошептала я.

— Именно. Железобетонный брачный контракт, который составляли мои юристы. Лучшие акулы в этом городе. Там черным по белому написано: в случае развода по любой причине каждый остается при своем. Ты получаешь то, с чем пришла. А пришла ты, напомню, с голой жопой, дипломом и больной матерью.

Он подался вперед, его лицо мгновенно стало жестким, каменным.

— Ты не получишь ни копейки. Ни метра жилплощади. Более того, если мы начнем судиться, я встречным иском повешу на тебя долги. У меня отличные адвокаты, Сеня. Они докажут, что ты нанесла мне моральный ущерб, украла фамильные драгоценности (кольцо-то тю-тю), слила коммерческую тайну... Я раздену тебя догола. Ты сядешь в тюрьму, а твоя мать сдохнет в богадельне, пока ты будешь шить рукавицы в Мордовии. Ты этого хочешь?

Я молчала. Возразить было нечего. Я знала, что он может это сделать. Он может купить судью, прокурора, свидетелей. Против его машины я — пыль.

— Вижу, что не хочешь, — кивнул он, довольный произведенным эффектом. — Поэтому забудь слово «развод». Ты останешься моей женой. Официально.

— Зачем? — выдохнула я. — Зачем я тебе? Ты меня ненавидишь. Я тебя ненавижу. Зачем тебе этот фарс?

— Потому что я так хочу. Потому что то, что принадлежит мне, остается со мной. И потому что ты еще не отработала свой долг.

Он развернул лист бумаги и толкнул его по полированной столешнице ко мне.

— Читай.

Это был договор. Не брачный, нет. Договор займа и оказания услуг.

Я вчитывалась в строчки, и буквы плясали перед глазами.

«Я, Белова Есения Викторовна, признаю наличие долговых обязательств перед Зотовым Горманом Андреевичем в размере 5 000 000 (пяти миллионов) рублей...»

— Пять миллионов? — я подняла на него ошарашенный взгляд. — Откуда такая сумма? Лечение стоит двести тысяч в месяц!

— Двести десять. Плюс расходы на частных детективов, которые искали твою задницу по всей Москве. Плюс убытки моего бизнеса, потому что я три дня не работал, а занимался твоими истериками. Плюс моральный ущерб. Я оценил свои нервы дешево, скажи спасибо.

Я продолжила читать.

«...обязуюсь погасить задолженность путем оказания услуг Личного помощника по бытовым вопросам... График работы: ненормированный, 24/7... Проживание по месту требования Заказчика... Запрещено покидать территорию без письменного разрешения... Запрещены контакты с третьими лицами без согласования...»

Внизу мелким шрифтом было приписано еще кое-что. Штрафные санкции. За каждый факт неповиновения, саботажа или попытку побега долг увеличивается на десять процентов.

Это было рабство. Оформленное по всем правилам Гражданского кодекса, но по сути — рабство.

— Ты псих, — сказала я тихо. — Ты больной ублюдок, Зотов.

— Возможно, — он не стал спорить. — Но у этого больного ублюдка сейчас палец лежит на кнопке «Отправить» в банковском приложении. Один клик — и санаторий получит деньги за полгода вперед. Твоя мама останется в люксе, ей сделают массаж, принесут фрукты. Второй вариант — я блокирую телефон, и через час она на улице.

Он достал свой айфон и положил его на стол экраном вверх. Там действительно было открыто приложение банка. Сумма перевода светилась зеленым.

— Решай, Сеня. Время вышло.

В кабинете повисла тишина. Я слышала, как гудит кондиционер, как стучит кровь в моих висках.

Выбора не было. Его не было с самого начала. Я была пешкой, которая возомнила, что может сбить короля с доски.

Я взяла ручку. «Parker», тяжелая, золотая. Она казалась раскаленной.

— Будь ты проклят, — прошептала я.

И поставила подпись. Резко, с нажимом, так что перо прорвало бумагу.

Горман даже не улыбнулся. Он просто нажал кнопку на телефоне.

— Готово. Деньги ушли. Можешь позвонить в санаторий, проверить, если не веришь.

Я отшвырнула ручку.

— Я верю. Что дальше? Наденешь на меня ошейник?

— Не утрируй. Ошейник — это пошло. Но правила изменятся.

Он встал, обошел стол и присел на край столешницы прямо передо мной, нависая своей громадой.

— Давай сюда телефон. И симку.

Я достала из кармана джинсов кнопочный телефон Никиты.

Горман брезгливо взял его двумя пальцами. Отщелкнул заднюю крышку, вынул аккумулятор, достал сим-карту.

Хрусть.

Маленький кусочек пластика сломался в его пальцах пополам.

— Никаких Никит. Никаких подружек. Никаких «левых» контактов. Твой круг общения теперь — я и домработница. Если тебе нужно будет позвонить врачу — позвонишь с городского.

Он швырнул обломки симки в мусорную корзину. Аппарат полетел туда же.

— Держи.

Он протянул мне коробку с новым айфоном.

— Там стоит моя учетка. Я вижу твою геолокацию, историю браузера, звонки, сообщения. Шаг влево, шаг вправо — штраф. Ты поняла?

— Я не тупая.

— Вот и умница. И еще...

Он достал из кармана банковскую карту. Не «Infinity», не «Gold». Обычную, дебетовую карту какого-то простенького банка.

— Твоя зарплата. Я буду переводить сюда деньги на карманные расходы. Лимит — пятьсот рублей в день.

— Пятьсот рублей? — я усмехнулась. — Ты щедр, господин.

— На прокладки и зубную пасту хватит. Еда дома есть. Одежда у тебя есть — полный гардероб, который ты бросила. Если понадобится что-то еще — напишешь служебную записку, я рассмотрю.

Он наслаждался. Он упивался каждым словом, каждым моментом моего унижения. Он строил вокруг меня забор, кирпичик за кирпичиком, превращая мою жизнь в тюрьму строгого режима.

— Вставай, — скомандовал он. — Поехали домой. Ты воняешь бомжатником, Сеня. Тебя нужно отмыть.

***

Обратный путь в машине я помнила смутно. Мир вокруг начал плыть. Сказывалось нервное напряжение и дикий голод. Перед глазами мелькали черные мушки.

Я сидела, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела на огни вечерней Москвы. Красивые, яркие, чужие.

В животе предательски заурчало. Громко, на весь салон.

Горман, уткнувшийся в планшет, поднял голову.

— Ты когда ела в последний раз?

— Вчера. В обед.

Он хмыкнул. Не сочувственно. Скорее, с раздражением, как механик, который обнаружил, что в машине закончился бензин.

Он открыл мини-бар, встроенный в спинку переднего сиденья. Достал оттуда протеиновый батончик в шуршащей упаковке.

— На. Жри.

Он кинул батончик мне на колени.

Я посмотрела на эту подачку. Шоколад с орехами. Спортивное питание.

Гордость кричала: «Выкинь! Швырни ему в рожу! Не смей брать еду из его рук!».

Но тело... Тело предало меня. Желудок скрутило спазмом, во рту набралась слюна. Я была всего лишь биологическим организмом, которому нужна глюкоза, чтобы не сдохнуть.

Я медленно, дрожащими пальцами разорвала обертку. Откусила маленький кусочек. Вкус был приторно-сладким, химическим, но в тот момент он казался манной небесной.

Горман наблюдал за мной. Внимательно, не мигая.

— Вкусно? — спросил он с издевкой.

— Да пошел ты, — прожевав, ответила я.

— Ешь, Сеня. Ешь. Тебе нужны силы. Тебе еще отрабатывать пять миллионов.

Я доела батончик до последней крошки. Я проглотила это унижение вместе с шоколадом. Потому что я должна выжить. Я должна пережить его. Переиграть. Рано или поздно он ошибется.

***

Лифт мягко звякнул, открывая двери в наш... нет, в его пентхаус.

Тот же запах. Дорогие ароматизаторы, озон, чистота. Тот же мраморный пол, в котором отражались лампы.

Ничего не изменилось за эти дни. Дом стоял незыблемо, равнодушный к моим драмам.

Навстречу вышла Людмила, наша домработница. Женщина лет пятидесяти, добрая, молчаливая. Увидев меня, она всплеснула руками.

— Есения Викторовна! Господи, нашлись! А мы уж думали... Вы такая бледная, боже мой...

— Свободна, Люда, — рявкнул Горман, входя следом за мной. — Иди к себе. На сегодня ты нам не нужна.

— Но может, ужин? Чай?

— Я сказал: свободна!

Людмила испуганно кивнула, бросила на меня сочувственный взгляд и семенила в сторону крыла для персонала.

Мы остались одни.

Горман снял пиджак, бросил его на банкетку. Ослабил галстук.

— Ну, добро пожаловать в ад, дорогая, — усмехнулся он. — Иди в спальню. Раздевайся.

Меня словно током ударило.

— Нет.

Он замер, расстегивая запонки.

— Что «нет»?

— Я не пойду в спальню. В твою спальню. В контракте сказано «Личный помощник». Там нет ни слова о том, что я должна спать с тобой в одной кровати.

Его глаза сузились.

— Ты — моя жена.

— Я — твоя должница. Рабыня. Домработница. Но я не шлюха, Горман. Ты сам сказал: «Я тебя силой не возьму». Я буду спать в гостевой.

Он шагнул ко мне. Я инстинктивно сжалась, ожидая удара или захвата. Но он остановился в полуметре. От него исходила волна жара и агрессии.

— В гостевой, значит? — процедил он. — Брезгуешь? После клоповника в Бирюлево моя постель тебе не подходит?

— Там было честнее.

Он смотрел на меня, и я видела, как ходят желваки на его скулах. Он хотел меня ударить. Или трахнуть. Или и то, и другое. Но он сдержался.

— Хорошо, — сказал он неожиданно спокойно. Слишком спокойно. — Валяй. Живи в гостевой. Но запомни: в моем доме нет закрытых дверей. Замок с той комнаты я приказал снять еще утром.

— Что?

— Ты слышала. Никаких замков. Никаких секретов. Я могу зайти к тебе в любой момент. Проверить, как ты... выполняешь обязанности.

— Ты чудовище.

— Я твой муж, Сеня. Иди мойся. От тебя несет дешевым мылом и бунтом. У тебя двадцать минут. Потом жду на кухне. Я голоден.

***

Гостевой санузел был скромнее хозяйского, но по сравнению с ванной в съемной квартире это был дворец. Теплый пол, пушистые полотенца, зеркала без разводов.

Я закрыла дверь (щеколды не было, он и здесь все предусмотрел) и стянула с себя грязную одежду. Джинсы полетели в корзину для белья. Водолазка туда же.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Зрелище было жалкое. Ребра торчат, кожа бледная, с серым оттенком. На бедре наливался огромный синяк — след от удара об стол, когда мы дрались в Бирюлево. На запястьях — красные следы от его пальцев.

— Красавица, — горько усмехнулась я.

Я включила душ. Вода была горячей, мягкой. Я стояла под струями, закрыв глаза, и позволяла воде смывать с меня грязь последних дней. Пыль промзоны, липкий пот страха, запах чужих подъездов.

Я намылилась гелем. Аромат лаванды и бергамота окутал меня облаком.

И тут меня прорвало.

Я сползла по гладкой плитке на пол, обхватила колени руками и зарыдала. Беззвучно, чтобы он не услышал. Слезы смешивались с водой душа.

Я плакала не от горя. Я плакала от унижения. Потому что мне было приятно. Приятно стоять под горячей водой. Приятно вытираться мягким полотенцем. Мое тело радовалось комфорту, предавая мой дух. Я ненавидела этот комфорт. Я ненавидела эту золотую клетку, но за ее пределами был холод и голод, и я оказалась слишком слабой, чтобы выдержать это.

— Соберись, — шептала я себе, размазывая слезы. — Соберись. Не дай ему увидеть твою слабость.

Я вышла из душа через пятнадцать минут. Надела чистый домашний костюм, который нашла в шкафу гостевой (мои вещи были перенесены сюда, видимо, по его приказу). Серый хлопок, никаких кружев.

Волосы замотала в тюрбан из полотенца.

Вздохнула, как перед прыжком в прорубь, и пошла на кухню.

***

Горман сидел за островом, уткнувшись в ноутбук. Перед ним стоял бокал красного вина. Он переоделся в домашнее — черные спортивные брюки и простая футболка, которая обтягивала широкие плечи.

Увидев меня, он захлопнул крышку ноутбука.

— Чистая, — констатировал он, окинув меня взглядом. — Уже лучше. А теперь — ужин.

— Что ты хочешь? — спросила я сухо.

— Удиви меня. Ты же помощница по хозяйству. Прояви фантазию.

Я подошла к холодильнику. Он был забит продуктами. Стейки мраморной говядины, овощи, сыры, рыба.

Готовить стейк я не стала. Слишком много чести. Я достала яйца, молоко, помидоры.

— Будет омлет.

— Омлет? — он выгнул бровь. — На ужин?

— Это быстро и питательно. Если не нравится — закажи доставку. Или уволь меня.

Он усмехнулся и сделал глоток вина.

— Дерзишь. Это хорошо. Значит, силы есть. Готовь свой омлет.

Я начала готовить. Движения были автоматическими. Разбить яйца, взбить венчиком, нарезать помидоры. Я старалась не смотреть на него, но чувствовала его взгляд спиной. Он сверлил меня. Наблюдал за каждым движением. Как я наклоняюсь, как режу овощи.

В этом взгляде была тяжесть. Он раздевал меня глазами, присваивал заново.

Я поставила тарелку перед ним. Пышный омлет с томатами и зеленью.

— Приятного аппетита.

— А себе?

— Я не голодна.

— Врешь. У тебя живот к позвоночнику прилип. Садись и ешь. Я не люблю есть в одиночестве.

Я положила себе небольшую порцию и села напротив. Кусок в горло не лез, но я заставила себя есть.

Горман ел молча, запивая вином.

Вдруг он резко поставил бокал на стол. Вино плеснуло через край, красная лужа растеклась по белому мрамору столешницы.

Я вздрогнула.

— Ой, — сказал он без тени сожаления. — Разлил. Какая неприятность.

Он посмотрел на меня. В глазах плясали бесята.

— Убери, Сеня.

Это была провокация. Чистой воды дрессировка. «Апорт, собачка».

Во мне вскипела злость. Хотелось взять этот бокал и разбить об его голову. Или выплеснуть остатки вина ему в лицо.

Но я вспомнила маму. Санаторий. Контракт. Штрафные санкции.

Я молча встала. Взяла тряпку у раковины. Подошла к нему.

Он не отодвинулся. Он сидел, развалившись на стуле, и наблюдал, как я вытираю пятно рядом с его рукой. Мое лицо было близко к его лицу. Я чувствовала запах вина и его дыхание.

— Тщательнее, — прошептал он. — Чтобы ни капли не осталось.

Я вытерла стол. Скомкала тряпку.

— Все? — спросила я ледяным тоном. — Или мне еще ботинки тебе почистить?

— На сегодня хватит, — он откинулся назад, довольный. — Можешь быть свободна. Иди спать. Завтра подъем в семь. У меня кофе, у тебя — список дел.

— Спокойной ночи, — бросила я и вышла из кухни, чувствуя, как его взгляд прожигает дыру между моими лопатками.

***

Гостевая комната находилась в дальнем конце коридора. Раньше здесь останавливались редкие гости или родители Гормана (когда они еще приезжали).

Теперь это была моя камера.

Я зашла внутрь и первым делом проверила дверь.

Действительно. Замка не было. Вместо поворотного механизма в ручке зияла аккуратная дырка.

— Параноик, — прошептала я.

Он лишил меня даже иллюзии безопасности.

Я легла в кровать, натянув одеяло до самого подбородка. Свет выключила, но сон не шел. Я лежала в темноте, прислушиваясь к звукам дома.

Шорохи. Скрип паркета.

Шаги.

Тяжелые, уверенные шаги в коридоре.

Он шел.

Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь набатом в ушах. Я сжалась в комок, задержав дыхание.

Шаги приблизились к моей двери. Остановились.

Я смотрела на полоску света под дверью, не моргая.

Ручка медленно, беззвучно повернулась. Дверь открылась.

Свет из коридора резанул по глазам. В проеме стоял Горман. Высокий темный силуэт.

Он не вошел. Он стоял на пороге, опираясь рукой о косяк, и смотрел на меня. Я не видела его лица, но чувствовала этот взгляд. Тяжелый. Давящий. Одержимый.

Я ждала, что он сделает шаг. Что он подойдет, сдернет одеяло, возьмет то, что считает своим по праву сильного. Я приготовилась драться, кусаться, царапаться.

Но он стоял. Минуту. Две.

Это была пытка. Психологическое изнасилование. Он показывал: «Я могу зайти в любой момент. Ты нигде не спрячешься. Ты моя».

Наконец, он хмыкнул. Тихо, удовлетворенно.

— Спи, должница, — произнес он хрипло.

Дверь закрылась. Полоска света исчезла.

Я выдохнула, чувствуя, как по виску скатывается капля холодного пота.

Он ушел. На этот раз.

Но я знала: это только начало. Он будет изводить меня ожиданием. Он будет играть со мной, как кот с мышью, пока у меня не сдадут нервы.

— Не дождешься, — прошептала я в подушку. — Я выживу. Я вытерплю. И однажды я найду способ сбежать по-настоящему.

Глава 7

Будильник на айфоне сработал в 6:30. Стандартная мелодия «Радар», которая теперь казалась мне звуком тюремной сирены, возвещающей о начале нового дня в аду.

Я открыла глаза, уставившись в белый потолок гостевой комнаты.

Первые несколько секунд, пока мозг еще плавал в вязком тумане сна, я надеялась, что все это — кошмар. Что сейчас я повернусь, увижу обшарпанные обои съемной квартиры в Бирюлево, услышу шум грузовиков за окном и пойду на работу в «Строй-Проект», где пахнет пылью и дешевым кофе.

Но нет.

Воздух пах озоном и дорогой системой кондиционирования. Простыни были из египетского хлопка — гладкие, прохладные, безупречные. А за стеной, в хозяйской спальне, спал мой владелец.

Я села на кровати. Тело ломило. Не от физической нагрузки, а от постоянного напряжения. Я спала, свернувшись в тугой узел, готовая в любой момент вскочить и защищаться. Двери без замка — это изощренная пытка. Ты вроде бы одна, но затылком чувствуешь: он может войти.

Я встала, сунула ноги в тапочки.

— Начинается, — прошептала я своему отражению в зеркале.

Бледная, с темными кругами под глазами, в сером домашнем костюме, который больше напоминал робу заключенного.

Я вышла в коридор. Тишина. Горман еще спал.

Мой рабочий день начинался.

На холодильнике, примагниченный магнитом с видами Рима (наша поездка три года назад, когда мы были счастливы, господи, как давно это было), висел лист бумаги.