Lora Miron Антримексы

— Нет, не передумал! — ответил на сообщение Макс. — И я очень рад, что ты с нами. Не бойся, все будет хорошо, я буду рядом.

Он не сказал Лили, что ему самому очень страшно. Он же мужчина, и не должен показывать девочке свой страх — так ему казалось, так он привык думать. Но страх всё равно сидел, где-то в груди, холодный и колючий, как льдинка, которую никак не удаётся растопить. В ответ на его сообщение Лили прислала сияющий смайлик — точно луч солнца, пробившийся сквозь тяжёлые, серые тучи. И этот маленький жёлтый кружок с улыбкой вдруг сделал всё чуть светлее, чуть проще. Ребята помирились — не громкими словами, не объятиями, а вот этим коротким, но таким нужным знаком: «Я тебя слышу. Я с тобой». В голове крутились десятки фраз, которыми можно было бы уговорить маму: «Мам, мы просто погуляем…», «Мы будем недалеко…», «Со мной будут Стейси и Дилан, они тут давно живут, они всё знают…». Он представлял, как мама нахмурится, как посмотрит на него тем самым взглядом, в котором читается: «Ты же понимаешь, что это опасно?», и как ему придётся подбирать слова, чтобы развеять её тревогу, не выдав при этом всей правды. А правда была в том, что они собирались не просто погулять, а пойти в тот самый дом, о котором ходили жуткие слухи. И от этого слова в голове путались, становились неуклюжими, и Макс снова и снова прокручивал в голове разные варианты, пока усталость наконец не взяла верх.

Субботним утром будильник не прозвенел. На выходные Макс его отключал — ему нравилось просыпаться не по сигналу, а когда тело само скажет: «Хватит». Но в этот раз его разбудила мама. Она тихонько приоткрыла дверь, заглянула в комнату, улыбнулась, увидев, что Макс ещё спит, а потом подошла к кровати и мягко коснулась его плеча.

— Мальчишки и девчонки, пора вставать! Завтрак готов. Умываемся и спускаемся вниз. Мы с папой ждём вас. У нас сегодня очень насыщенный день! — звонко проговорила мама, и её голос был таким бодрым, таким полным предвкушения, что даже сон, который ещё цеплялся за Макса, тут же рассыпался на мелкие кусочки.

Джесси, полная энергии и озорства, настойчиво принялась тормошить брата, колотя маленькими ножками по его кровати и одновременно дёргая за край одеяла

— Ма-а-а-акс, вставай же! — протяжно говорила Джесси, и её голос, звонкий и нетерпеливый, пробивался сквозь остатки сонной дымки, в которой ещё плавал Макс.

— Отстань, дай поспать, выходной же, — пробурчал мальчик, пытаясь удержать остатки сна, натянув одеяло до самого носа и уткнувшись лицом в подушку, которая ещё хранила тепло ночи. Ему так хотелось просто лежать, ни о чём не думать, не вспоминать ни про старый дом, ни про то, как он будет уговаривать маму отпустить его на прогулку.

— Если ты сейчас не встанешь, мама придёт, и тогда тебе точно не поздоровится.

— Ладно, ладно, встаю, — сонным голосом пробормотал Макс, окончательно сдаваясь под натиском сестрички. — Ты же не отстанешь!

— Конечно, не отстану! — весело прощебетала Джесси, и её смех зазвенел, как колокольчик, наполняя комнату радостью и предвкушением.

Макс, хоть и сонный, не мог не поддаться заразительному энтузиазму сестры. В её голосе звучала такая искренняя радость, такая неподдельная любовь к приключениям, что сопротивляться было просто невозможно. Он знал, что день, начатый с Джесси, обречён на яркие краски и незабываемые впечатления — даже если эти впечатления будут самыми обычными: завтрак, прогулка, болтовня ни о чём.

Медленно выбираясь из-под одеяла, мальчик почувствовал, как в его сердце просыпается ответное чувство. Он зевнул, потянулся, и скрип старой кровати прозвучал как финальный аккорд его короткого царства сна.

Поднявшись с постели, дети поспешили одеться. Джесси, не теряя ни секунды, кружилась по комнате, пытаясь одновременно влезть в платье и рассказать брату какую-то запутанную историю про своего плюшевого зайца, который «чуть не упал с кровати, представляешь?», и продолжая веселиться, наперегонки побежали в ванную комнату умываться. Затем, словно вихрь, они помчались вниз по старой, скрипучей лестнице. Каждая ступенька отзывалась своим особенным звуком: одна протяжно стонала, другая пощёлкивала, третья вздыхала, будто дом тоже просыпался и ворчал на их шум. На кухне их встретил дразнящий аромат жареных яиц с беконом, смешанный с запахом манной каши — густой, сливочной, с тонким ванильным оттенком.

— С добрым утром сони! — воскликнула мама.

— Фууу, каша. Мам, а ничего другого нет? — с надеждой в голосе спросил Макс, присаживаясь на стул и стараясь выглядеть как можно более несчастным, хотя в глубине души уже предвкушал горячую яичницу.

— Каша для Джесси. А для тебя яичница с беконом, — бодро ответила мама, ловко переворачивая ломтики бекона, которые тут же издавали аппетитное шипение.

— А доброе утро вас говорить не учили? — с ласковой улыбкой заметил папа, сидя за столом с газетой и чашкой кофе. В его голосе не было строгости — только тёплое ожидание, которое всегда заставляло детей улыбаться в ответ.

— Доброе утро, пап, мам, — сонно пробормотал мальчик, потирая глаза и чувствуя, как запах еды окончательно прогоняет остатки дремоты. — Яйца с беконом намного лучше, чем каша. А каша — это для малышей, — с ухмылкой сказал Макс, подмигнув Джесси.

— Мам, скажи ему. Что он дразнится? — с обидой воскликнула девочка, надув щёки.

— Макс, а ну прекрати, — с нежной улыбкой сказала мама, подходя к столу и ставя перед Джесси тарелку с дымящейся кашей, украшенной сверху крошечным кусочком сливочного масла, который тут же начал таять, растекаясь золотистыми лужицами. — Ты ведь тоже, когда-то обожал манную кашу.

— Это ложь, я никогда не любил манную кашу, — упрямо буркнул Макс.

Девочка залилась звонким смехом и показала брату язык — быстро, озорно, а потом тут же уткнулась носом в кашу.

— Джесс, так нельзя делать, — строго, но с любовью сказал папа, чуть приподняв бровь, а в уголках глаз уже пряталась улыбка — он и сердиться-то на неё толком не умел. — Показывать язык некультурно. Тем более ты за столом — юная леди.

— Хорошо, папочка. Извини. Я больше так не буду! — весело ответила девочка, тут же состроив самое невинное лицо, какое только могла: глаза распахнуты, ресницы хлопают, будто она и не думала никого дразнить.

— Мам, пап, можно я сегодня схожу к другу? — Макс выпалил это быстро, будто боялся, что если потянет с вопросом, то слова застрянут в горле. — Нам задали задание по физике — одно на двоих. Ну, так всей группе задали. А я по максимуму вам сегодня помогу, а вечером сбегаю, и мы быстренько сделаем задание. Не хочется в начале года получить двойку.

Папа с мамой обменялись взглядами, полными любви и понимания.

— А может твой друг придет к нам?

Макс замялся, прежде чем ответить, но все же выдавил из себя:

— Мам, я не хотел тебе говорить… Ну, в общем, понимаешь, мне стыдно приглашать друзей в наш дом, — он опустил голову, и голос его стал тихим, почти неслышным, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Понимаешь, у всех моих друзей новые, красивые дома, а у нас… Ну сама понимаешь…

В комнате на секунду повисла тишина, нарушаемая только тихим звяканьем ложки о чашку и далёким криком вороны за окном.

— Почему же? — с изумлением поинтересовалась мама, и в её голосе не было упрёка, только искреннее непонимание.

Папа с мамой снова переглянулись. Папа чуть кивнул маме головой, словно говоря: «Дай ему это пережить, дай ему понять, что мы всё понимаем».

— Ладно, только не задерживайся. Как только закончите с уроками, сразу домой. Я буду переживать, — мама наконец произнесла эти слова, и в них было столько нежности, столько доверия, что у Макса на секунду защипало в глазах.

— Хорошо, спасибо вам огромное! — радостно воскликнул Макс и, не сдержавшись, крепко обнял родителей.

— Ну всё, подкрепились — и за дело! — решительно объявила мама, отряхивая руки, будто сбрасывая с них остатки утренней расслабленности и возвращаясь к привычным заботам. — Макс, дорогой, отправляйся к себе и разбери, наконец, все эти коробки. А мы с папой займёмся двором. Нужно выбросить всё лишнее, чтобы было место для чего-то нового.

— А что я буду делать? — робко спросила Джесси, и в её глазах вспыхнула надежда, смешанная с лёгким опасением: вдруг ей поручат что-то совсем скучное.

— А ты наша принцесса, будешь нашей главной помощницей. Будешь помогать нам с мамой относить ненужные вещи к мусорному контейнеру, — ласково ответил папа, наклонившись к ней и легонько щёлкнув её по носу, как он делал всегда, когда хотел её подбодрить.

— Ну это же совсем не женское дело, — пробурчала девочка, скривившись от разочарования так забавно, что мама с папой не выдержали и засмеялись, глядя на её обиженно надутые губки и сердито поджатые плечи.

— Женское, женское, — улыбнулась мама, притянув Джесси к себе и поцеловав в макушку. — Ты будешь не просто носить, ты будешь нашим главным контролёром: скажешь, что точно надо выбросить, а что ещё пригодится. У тебя самый лучший взгляд на такие вещи.

Джесси на секунду задумалась, будто взвешивая это новое звание, потом гордо расправила плечи и кивнула.

— Отлично! Никто не помешает мне спокойно обустроить свою комнату, — ликовал Макс, предвкушая свободу. В его голове уже складывался идеальный порядок: учебники — на полку, любимые комиксы — рядом, а на тумбочку он поставит маленькую фигурку робота, которую мама вчера нашла в коробке и с улыбкой протянула ему: «Кажется, это твой старый друг».

Мама быстро убрала со стола, и все разошлись по своим новым обязанностям. Едва переступив порог комнаты, Макс быстро схватил телефон. Пальцы забегали по экрану, выводя сообщение Лили: «Планы на вечер в силе. Мама дала добро!» Он на секунду задержал дыхание, будто от её ответа зависело что-то очень важное, и почти сразу телефон тихо звякнул.

— Замечательно! — моментально пришел ответ от Лили. — Во сколько встречаемся?

Макс глянул на часы, прикинул, сколько уйдёт времени на дорогу, сколько придётся ещё помочь маме, и быстро напечатал:

«Думаю, можно в семнадцать сорок. К восемнадцати будем на месте.»

«Ок, договорились», — пришло в ответ, и под этими словами будто повисло тихое «я рада, что мы идём вместе».

Макс положил телефон на тумбочку, но не убрал далеко — так, чтобы видеть краешек экрана, если вдруг придёт ещё одно сообщение. Потом глубоко вдохнул, оглядел комнату, которая понемногу становилась похожей на его личное пространство, и почувствовал, как предвкушение смешивается с лёгкой тревогой: впереди был вечер, полный неизвестности, но теперь он точно знал — он не пойдёт туда один.

Он включил музыку на компьютере — тихий, ритмичный бит, который не заглушал мысли, а будто помогал их упорядочить. С головой окунулся в разбор коробок: тянул за картонные клапаны, будто срывал старые слои прежней жизни, и доставал вещи одну за другой. Новые стены казались пустыми и чужими — голые, с едва заметными следами от креплений, они будто ещё не успели привыкнуть к нему, как и он к ним. Но мысль о предстоящей встрече с Лили наполняла сердце теплом и надеждой, согревая лучше любого пледа.

Он перебирал вещи, откладывая памятные мелочи: потёртый брелок, который, когда-то выиграл на школьной ярмарке, старую фотографию с друзьями, чей смех теперь звучал в памяти чуть приглушённо, словно доносился сквозь толстое стекло. Каждая такая деталь отзывалась в груди лёгкой, но острой тоской — будто он одновременно цеплялся за прошлое и потихоньку отпускал его. Макс гнал грустные мысли, прятал их за привычной суетой, а сам всё время ловил себя на том, что поглядывает на часы: стрелки ползли невыносимо медленно. Предвкушение встречи с новыми друзьями помогало дышать ровнее.

Во дворе Джесси, несмотря на протесты, усердно помогала родителям. В ее маленьких ручках старые вещи казались особенно ненужными и печальными.

Вечер приближался, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые тона. Макс, закончив с коробками, с нетерпением ждал встречи с друзьями.

Сердце забилось чаще, когда долгожданный час пробил. Стрелки часов возвестили – пора! Макс прихватил с собой рюкзак и учебник физики для правдоподобия его выдуманной истории. Чтобы не вызвать у мамы ни малейшего подозрения.

— Мам, пап, я убежал! — выкрикнул мальчик, стараясь скрыть дрожь в голосе, и рванул к двери.

— Хорошо, только не задерживайся, милый, — прозвучал в ответ нежный голос мамы, полный заботы и любви.

Макс довольный выбежал из дома, но Лили нигде не было видно. Он с тревогой набрал ее номер, и она попросила подождать ее у ворот дома. Макс подошёл к воротам, и тут раздался звонкий лай – это была собака Лили. Вскоре появилась и сама девочка, ее глаза сияли предвкушением.

— Вулкан, замолчи! — прикрикнула на собаку, но в её голосе не было настоящей строгости — скорее привычная усталость от бесконечной энергии пса. Она наклонилась, схватила его за ошейник и притянула к себе, чтобы он хоть на секунду замер.

— Вулкан? — удивлённо спросил Макс, чуть приподняв брови. — Почему Вулкан?

— Да потому что активный, как Вулкан, — Лили рассмеялась, и этот смех прогнал последние остатки неловкости. — Покоя от него не дождёшься, ему всегда хочется играть, бегать, лаять, копать… В общем, сплошной вулкан эмоций. Не бойся, он душка, просто чужих поначалу не жалует. Подожди ещё, и к тебе привыкнет, — заверила девочка с тёплой улыбкой и почесала пса за ухом. Тот тут же ткнулся носом ей в ладонь, будто хотел сказать: «Ну ладно, я буду хорошим… хотя бы пять минут».

— Я тоже хочу собаку, но родители пока против, — тихо вздохнул Макс. — Говорят, им некогда за ней ухаживать.

— Да, Вулкан требует много внимания. Он еще молоденький и поэтому такой активный.

— Ладно, нам пора! — проговорил Макс, чувствуя, как тревога сковывает сердце тугим узлом. Слова прозвучали твёрже, чем он себя ощущал: ему хотелось, чтобы Лили услышала в них уверенность, которой самому отчаянно не хватало.

— Раз уж решили, идем! — с трепетом в голосе прошептала Лили.

Через десять минут ребята были на месте. Воздух уже не был таким свежим, как утром: он стал гуще, тяжелее, будто впитал в себя напряжение, которое витало между ними. Стейси и Дилан уже ждали их в назначенном месте, возле того самого дома.

— Может, передумаем? — взмолилась Лили, её голос был полон отчаяния и дрожал — Ну правда… Давайте просто пойдём в парк. Или на площадку. Куда угодно, только не сюда.

— Ну уж нет! — отрезал Дилан, его глаза горели азартом. Раз уж решили, назад дороги нет.

— Дорога назад есть всегда, — прошептала девочка, почти неслышно, надеясь на чудо.

Макс тихонько подтолкнул её локтем — не сильно, просто чтобы напомнить, что он рядом. Потом, не раздумывая, взял Лили за руку, он сжал её чуть крепче, стараясь передать хоть немного своей уверенности, даже если она была наполовину придуманной.

— Перестань, мы уже на месте, — тихо, но твёрдо ответил мальчик, глядя ей прямо в глаза, чтобы она видела: он не собирается бросать её ни при каких обстоятельствах. — Будет интересно. Честно. И если вдруг станет совсем жутко — сразу уходим. Обещаю.

Девочка почувствовала, как холодный пот покрывает её ладони, и каждый нерв в её теле кричал о необходимости бежать, бежать без оглядки, как можно дальше от этого мрачного места, от покосившегося крыльца, от окон, похожих на пустые глазницы. Но рука Макса была тёплой и настоящей, и эта теплота, пробиваясь сквозь страх, удерживала её на месте, не давала сорваться и броситься прочь.

Стейси и Дилан, казалось, не замечали ее страха. Они были поглощены волнением и предвкушением, их глаза блестели нездоровым блеском. Лили не понимала, что они надеются найти в этом проклятом доме, для неё он был не приключением, а воплощением всех детских кошмаров, где за каждым углом прячется беда.

Ребята дружно посмотрели в сторону заброшенного дома. По их телам пробежали мурашки, но никто не подал виду — каждый старался казаться смелее, чем был на самом деле.

Когда-то белоснежный фасад теперь зиял грязными серыми пятнами — печатью времени и запустения. Краска облупилась лохмотьями, обнажая потемневшие доски, а крыша местами просела, будто устала держать на себе тяжесть лет. Ставни окон угрожающе повисли на проржавевших петлях, издавая жалобный скрип при каждом порыве ветра.

Входная дверь была не заперта, а лишь слегка прикрыта, словно кто-то совсем недавно выходил и вот-вот должен был вернуться. Эта полуоткрытая створка пугала даже больше, чем запертая: в ней чувствовалась зловещая небрежность, будто строение не скрывало своих тайн, а, наоборот, манило заглянуть внутрь, чтобы потом уже никогда не забыть увиденного.

Буйная растительность, словно живой забор, окружила здание, преграждая путь. Сорняки и крапива вымахали почти в человеческий рост, цепляясь за одежду, будто пытались удержать непрошеных гостей. Среди травы и кустов виднелись обломки былого уюта: старые разбитые вазы, осколки которых поблёскивали в тусклом свете, словно застывшие слёзы; куклы с оторванными руками и ногами, чьи пустые глаза будто следили за каждым движением ребят; сломанные стулья, чьи ножки торчали под неестественными углами, напоминая кости давно забытых существ; и даже спинка дивана, частично перекрывавшая вход на крыльцо, будто нарочно загораживала путь, предупреждая: «Не ходи дальше».

— Жуть какая, — прошептала Лили, дрожа всем телом. Её голос прозвучал так тихо, что почти утонул в шелесте листвы и скрипе ставен, но в этой тишине он прозвучал особенно отчётливо. — Пожалуйста, давайте вернёмся, мне очень страшно!

Ребята бросили на неё суровые взгляды — не злые, а скорее упрямые, полные решимости не отступать, когда цель уже так близко. В их глазах читалось: «Мы зашли так далеко, нельзя поворачивать назад».

— Не будь трусихой, Лили, — пробурчал Дилан, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Это просто старый дом. Ничего больше! Ну все, заходим! — решительно объявил он, первым устремившись вперед.

Остальные, объединённые общим трепетом, последовали за ним. Каждый шаг к дому казался вечностью. Земля под ногами хрустела, словно кости, напоминая о чём-то забытом, похороненном в глубине этого места. Внутри нарастало ощущение неминуемой беды, будто тёмная сила тянула их в свою бездну, обещая, что назад дороги уже не будет. Продираясь сквозь колючие ветви, которые цеплялись за куртки и волосы, они наконец достигли крыльца.

Сердце Лили замерло в груди, а потом забилось так быстро и громко, что, казалось, его слышат все. Она чувствовала, как внутри неё разгорается панический ужас — жаркий, обжигающий, лишающий способности думать. Этот дом, казалось, дышал злобой, впитывая в себя все страхи, превращая их в реальность. Тени в пустых окнах шевелились, хотя никакого ветра не было, а покосившиеся доски крыльца будто стонали от каждого движения воздуха.

Несколько мгновений, скованные невидимым страхом, они замерли, не решаясь ступить на покосившуюся лестницу. Стейси, собравшись с духом, сделала первый шаг. Пронзительный скрип старых досок эхом разнесся в тишине, заставив их в ужасе отпрянуть. Дыхание сперло, каждый звук казался предательством. Стейси, преодолевая дрожь, продолжила подъем, за ней, сдерживая волнение, двинулся Дилан, а следом, связанные одной нитью страха, Лили и Макс. Вдруг под ногами мальчика что-то хрустнуло.

— Блин, кажется, я кого-то раздавил, — шёпотом произнёс Макс, и в его голосе слышался не столько испуг, сколько облегчение от того, что можно наконец, что-то сказать, нарушить эту давящую тишину.

Ребята посмотрели ему под ноги.

— Поздравляю, ты раздавил деревянную палку, — так же шёпотом ответил Дилан, и в его тоне прозвучала едва заметная насмешка над их общим страхом.

Девочки невольно прыснули от смеха, но тут же замолчали, подавленные общим чувством тревоги. Любой звук казался кощунством. Наконец, они добрались до двери, за которой таилась неизведанность.

Лили, чувствуя, как подкашиваются ноги, крепче сжала руку Макса, ища в его прикосновении хоть каплю утешения. Её пальцы были ледяными, но хватка — отчаянной, будто если она его отпустит, то тут же растворится в этой сгустившейся тьме. Сердце бешено колотилось, отстукивая ритм первобытного страха.

— Ну, кто первый? — сглотнув ком в горле, спросил Дилан. — Кто тут самый смелый?

— Ты! — хором ответили Макс и Лили, их голоса дрожали от предвкушения и страха.

— Лааадно, — протянул мальчик, и его уверенность, казавшаяся такой твёрдой ещё минуту назад, слегка пошатнулась под напором всеобщего внимания. Он нервно поправил рукав куртки, будто хотел спрятаться в ней, как черепаха в панцирь, и сделал полшага вперёд, а потом снова замер.

— А кто-нибудь взял с собой фонарик? — шепотом спросила Лили.

— Нет, — ответил ей Макс. — Но у каждого из нас есть телефон, а значит, встроенный фонарик.

— Точно! — облегченно выдохнула девочка, почувствовав, как страх немного отступает.

Дилан попытался открыть дверь. Та застряла, будто не хотела пускать их внутрь, и поддавалась только рывками, открываясь с жутким, пронзительным скрипом — таким, что казалось, будто дом кричит, протестуя против вторжения. Звук резал уши, вибрировал в костях, заставлял сжиматься от ужаса. Девочки, не в силах вынести этот скрежет, судорожно закрыли уши руками.

— Ты чего, хочешь, чтобы нас весь район услышал? — прошептала Стейси, в ее голосе звучала явная тревога.

— Открывай сама, раз такая умная, — прорычал Дилан, и в его словах сквозило раздражение, смешанное с собственным страхом, который он никак не мог укротить. — Это же твоя идея была — притащить нас сюда. Вот давай, рули процессом.

Стейси почувствовала укол обиды, и ее губы сжались в тонкую линию. Дилан, осознав свою резкость, тут же пожалел о сказанном. Он бросил на Стейси короткий виноватый взгляд, но ничего не сказал — просто стиснул зубы и снова потянул дверь, стараясь делать это как можно тише, сантиметр за сантиметром, будто уговаривая её не скрипеть. Наконец дверь поддалась, со стоном распахнувшись и открыв вид на заброшенную прихожую. Мрак окутал их, лишь слабый свет уличного фонаря проникал сквозь окна, едва освещая пространство.

Прямо перед ними возвышалась лестница, уходящая в темноту второго этажа. Слева виднелся вход в кухню, а справа – в гостиную.

— Может включим фонарики? — прошептала Лили, ее голос дрожал от страха.

— Не надо, зачем привлекать лишнее внимание? — ответила Стейси.

— Какой тогда смысл ползать в темноте, мы все равно ничего не увидим? — поддержал Лили Макс.

— Согласен. Включаем фонарики! — вдогонку ответил Дилан.

В дрожащих руках вспыхнули фонарики, освещая удручающую картину. Пол был усеян обломками прошлого: осколки стекла, разбитая утварь, искореженные куски мебели, даже вырванные с петель двери. Каждая попытка ступить осторожно была обречена на провал. Звуки разрухи преследовали их: каждый шаг отдавался то скрипом, то треском. Водянистый луч фонарика выхватывал из полумрака детали старого заброшенного дома. Пыль, висевшая в неподвижном воздухе, словно живая, подсвечивалась и кружилась в лучах света, оседая на расстегнутых куртках ребят. Запах затхлости и сырости, смешанный с едва уловимым ароматом плесени и гниющей древесины, вызывали тошнотворное чувство потери и безысходности.

— Давайте разделимся, — предложил Дилан. — Я и Стейси пойдем наверх, а вы осмотритесь на первом этаже.

— Так себе идейка! — сомнительно шепнула Лили.

— Да, давайте! — поддержал Дилана Макс. — Так будет быстрее.

Стейси и Дилан пошли наверх, а Макс с Лили направились в гостиную.

Лили проводила взглядом уходящие фигуры, ее сердце сжалось от дурного предчувствия. Она чувствовала, как зловещая тишина дома давит на нее, будто тяжелое одеяло. Страх холодной волной разливался по телу, сковывая движения и мысли.

— Ох, лучше бы нам держаться вместе, — прошептала девочка, больше себе, чем Максу, и её голос дрогнул, потерявшись в гулкой тишине дома.

Огромная гостиная встречала пятью узкими окнами, печально увешанными обрывками штор, танцующими в холодном сквозняке. Пол, когда-то, возможно, покрытый паркетом, теперь представлял собой мозаику из прогнивших досок, обломков фанеры и слоя спрессованной пыли, под которой скрывалось неизвестно что. Наступить на целую доску было настоящим везением — чаще всего нога проваливалась в пустоту, сопровождая это событие неприятным хрустом. Огромная люстра, когда-то, вероятно, сверкавшая хрусталем, висела, опасно накренившись, грозя в любой момент рухнуть вниз. Ее кристаллы, покрытые паутиной и слоем пыли, потускнели, утратив былой блеск. На стенах висели оторванные обои, местами отслаивающиеся огромными пластами, показывая под собой обнаженный кирпич, пропитанный влагой и покрытый мхом. Макс и Лили осторожно пробирались сквозь лабиринт мебели и хлама. Каждый их шаг сопровождался скрипом, треском, шуршанием и едва слышным хрустом под ногами. Создавалось впечатление, что дом сам сопротивляется вторжению, стараясь удержать в себе тайны прошлого.