МАРИ ЛЮБРОН Алька и ее демоны

Я уже запрокинула голову, готовая сорваться в бездну чистого экстаза, как вдруг сон раскололся надвое.

Из сгустившейся темноты внезапно возник он.

Тот самый высокий мужчина с магнетическим, властным взглядом. Одним резким, стремительным движением он встал между нами и грубо, решительно оттолкнул женщину прочь.

Мозг не успел осмыслить произошедшее, но тело взвыло от яростной, почти детской, сокрушительной обиды.

Всё тепло, вся эта сводящая с ума волна, которая секунду назад была на расстоянии вдоха, вмиг развеялись пеплом. Во сне из моей груди вырвался глухой, жалобный стон досады — словно у меня прямо из рук, перед самым носом вырвали то, чего я жаждала каждой клеточкой своего существа.

Женщина отлетела на пару шагов назад, хищно прищурилась и уставилась на него. Воздух между ними заискрил от такой бешеной, обжигающей ненависти и ревности, что у меня перехватило дыхание.

Сон оборвался так же внезапно, как и начался, словно киноленту грубо оборвали на самом интересном кадре.

Я распахнула глаза. Утро заливало спальню тёплым золотистым светом, нагло пробивавшимся сквозь щёлку в плотных шторах.

Несколько минут я просто лежала неподвижно, уставившись в лепнину потолка. Сновидение медленно таяло, как утренний туман, оставляя после себя фантомное, осязаемое эхо на коже. Я всё ещё помнила черты этой черноволосой женщины, пронзительный взгляд мужчины и ту ярость, с которой они смотрели друг на друга.

Но чем выше поднималось солнце, тем быстрее этот морок растворялся. Здравый смысл снова брал верх: просто эротическая галлюцинация, причудливая игра перегруженного стрессом подсознания.

Я сладко потянулась, решительно откинула одеяло и спрыгнула с кровати.

Разбираться со своими психологическими заскоками сегодня было попросту некогда: дом жил бурной, громкой и абсолютно реальной жизнью.

Бригада заявилась без пяти девять. Снаружи привычно загремели строительные леса, гулко застучали перфораторы и молотки, зашипела гидравлика. На фасаде методично сбивали осыпавшуюся вековую штукатурку, а внутри дома кипела не менее масштабная возня — мастера сверлили стены под новую проводку, ровняли откосы и перетаскивали мешки со смесями.

Мы несколько раз обошли всё здание вместе с прорабом, придирчиво сверяясь с планами, споря о розетках и внося в блокнот недостающие стройматериалы.

День закружился в спасительной суете.

Среди запаха штукатурки, свежего кофе и громких споров французских строителей весь ночной ужас действительно казался дурным анекдотом. К полудню я уже почти забыла и про оживший стул, и про ледяной холод на шее, и про чердачные звуки.

Почти.

Потому что стоило мне остаться одной на лестничной площадке, как взгляд сам собой, против воли, скользил наверх — к тёмному чердаку. Но там царила пыльная, мирная тишина.

Ближе к вечеру строители свернули инструмент и разошлись, а я принялась то и дело нервно поглядывать на циферблат часов.

Я успела трижды протереть зеркала в гостевой спальне, взбить подушки на заправленной кровати и с сомнением заглянуть в холодильник. Впрочем, иллюзий я не питала: голодная Лина после дороги сметала любые съестные припасы ещё до того, как успевала расстегнуть молнию на куртке.

Около шести за коваными воротами мягко зашуршали шины по гравию.

Я метнулась к окну гостиной.

К забору плавно подкатило такси. Водитель выскочил наружу, распахнул багажник, и секундой позже на тротуар победоносно ступила Лина — с внушительным чемоданом на колесиках и необъятным баулом через плечо.

Я тихо хмыкнула в ладонь.

Даже со второго этажа читалось её неподражаемое, фирменное выражение лица: «Ну всё, спасатели Малибу на месте, сейчас наведём здесь шороху».

Она что-то щебетала таксисту на своём ломаном французском, энергично жестикулируя, отсчитала купюры, цапнула чемодан и двинулась к калитке.

Телефон в кармане завибоировал.

— Ты где там замуровалась?! — прогремело в трубке вместо приветствия.

— В доме я, в доме.

— Тогда изволь открыть ворота, графиня замка Иф! Я тут стою с чемоданами, как бедная родственница, и начинаю чувствовать себя брошенной сиротой.

— Бегу-бегу, не шуми.

Я кубарем скатилась по ступенькам, распахнула тяжелую входную дверь и выскочила на залитую закатным солнцем дорожку.

Через минуту Лина уже стояла на пороге, победно улыбаясь во весь рот:

— Ну привет, Алька!

— Привет, стихийное бедствие.

Она сгребла меня в охапку с такой силой, что хрустнули рёбра. Знакомый запах её духов, тепло и громкий, родной смех подействовали лучше любого успокоительного.

Я уткнулась носом в её плечо и впервые за долгое время по-настоящему, глубоко выдохнула: в этом огромном, жутком доме наконец-то появилась живая душа.

Втащив пухлый чемодан Лины в прихожую, я первым делом повела её на краткую обзорную экскурсию.

Правда, экскурсия больше напоминала инструктаж по технике безопасности в зоне боевых действий.

— Так, вот сюда пока даже не диши, — строго предупредила я, указывая на участок коридора, где строители только-только выровняли свежую штукатурку.

Лина с глубоким скепсисом оглядела строительные козлы, провода и серые стены:

— Скажи честно, а Санэпидемстанция и Гаагский трибунал в курсе, что в этом вообще живут люди?

— Формально — абсолютно законно.

— А по совести?

— Лучше не задавай лишних вопросов, — отрезала я.

Она звонко рассмеялась и покатила чемодан дальше по гулкому паркету.

Я показала ей гостевую спальню, ванную и кухню, после чего мы с полувзгляда, без единого лишнего слова пришли к единственному мудрому и спасительному решению в любой непонятной ситуации.

Вино.

Буквально через десять минут на кухонном столе уже красовалась откупоренная бутылка бордо, а рядом выросла живописная тарелка с местным сыром, хрустящим багетом, виноградом и всем, что мне удалось выскрести из недр холодильника.

Мы устроились за столом друг напротив друга и синхронно потянулись к хрустальным ножкам.

— Ну, вещай, хозяйка. За что пьём? — прищурилась Лина.

Я на секунду задумалась, вглядываясь в рубиновые переливы в бокале:

— За то, что ты наконец-то здесь и выдернула меня из строительного анабиоза.

— И за то, — подхватила она с лукавой усмешкой, — что ты всё ещё не выставила это вековое гнездо на аукцион и не сбежала в закат.

— Ключевое слово — пока, — парировала я.

Звон стекла разнёсся по кухне.

Первый бокал испарился с неприличной скоростью. Второй последовал за ним ещё стремительнее. А затем разговоры покатились по нашей любимой, годами накатанной колее: мужчины, дурацкая работа, муки выбора плитки, свежие сплетни и старые, затертые до дыр университетские байки, над которыми мы каждый раз хохотали как ненормальные.

Лина заливалась так громко и заразительно, что я пару раз шикнула на неё, призывая к совести:

— Потише, ты всех соседей переполошишь!

— Да каких к чёрту соседей?! — искренне возмутилась она, взмахнув бокалом. — У тебя тут такие хоромы и такой забор, что ближайшая живая душа небось в километре пасёт овец!

Я не выдержала и снова прыснула со смеху.

Французское сухое приятно туманило голову, согревая изнутри. Последние крохи застарелого напряжения окончательно выветрились из мыслей. В какой-то момент мы просто сидели за столом, обмякнув на стульях, лениво переглядывались сквозь мутные стенки опустевших бокалов и хихикали уже просто так, без всякого повода — от пьянящего ощущения лёгкости.

Когда бутылка показала дно, Лина с трудом сфокусировала взгляд на циферблате:

— Всё, отбой. Если мы прямо сейчас не упадем в подушки, завтра утром на стройке появятся два восставших зомби.

— Железный аргумент, спать.

Мы лениво сполоснули бокалы, закинули тарелки в раковину и побрели на второй этаж.

— Спокойной ночи, графиня, — зевнула Лина у своей двери.

— Сладких снов, стихийное бедствие.

Я вошла к себе и мягко прикрыла спальню на защелку.

Впервые за эти долгие, выматывающие дни внутри царил абсолютный, кристальный покой. Лина мирно сопела за тонкой стенкой в соседней комнате. Дом стоял согретый вечерним теплом, тихий и безопасный.

А значит, этой ночью всё точно будет в порядке.

Ночью он снова пришёл ко мне.

Тот самый незнакомец.

Я опять очутилась рядом с ним, заворожённая густым, пьянящим ощущением его близости и тем непреодолимым притяжением, которое в зыбком пространстве сна казалось единственно правильным и естественным порядком вещей.

Он сделал шаг навстречу, его ладони плавно и уверенно коснулись моей талии, и по венам разлилась знакомая горячая волна. Внутри не шевельнулось ни капли страха, ни единого порыва отстраниться или защититься. Наоборот — меня накрыло удивительное, абсолютное чувство безопасности, и глубокого покоя рядом с ним.

Сновидение становилось всё более осязаемым, ярким и чувственным; воздух между нами плавился, пока дистанция не сократилась до общего судорожного выдоха.

И ровно в тот миг, когда нас должно было накрыть с головой, всё резко оборвалось.

Я даже не успела осознать, что произошло.

Ни вспышек, ни звуков — просто мгновенный щелчок и бархатная, чистая темнота.

После этого морок развеялся без следа. Впервые за долгое время я провалилась в настоящий, плотный, целебный сон — без теней, шёпотов и тревог — и проспала до самого рассвета.

Утром меня разбудили золотистые лучи солнца, нахально пробивавшиеся сквозь щель между плотными шторами.

Несколько секунд я просто блаженно разглядывала лепнину на потолке, потягиваясь всем телом, а затем вспомнила про гостью. Вчерашняя дегустация бордо была весьма основательной, так что стало искренне любопытно, в каком агрегатном состоянии Лина встретила новый день.

Я выбралась из постели, накинула шелковый халат и выскользнула в гулкий коридор.

Первым делом толкнула дверь гостевой комнаты.

Пусто.

Я озадаченно нахмурилась: постель аккуратно заправлена, чемодан сиротливо притулился у стены, а самой хозяйки баулов и след простыл.

— И куда эту раннюю пташку унесло? — пробормотала я себе под нос.

Прикрыв дверь, я развернулась и побрела обратно. Но стоило приблизиться к собственной спальне, как изнутри донесся приглушенный, мечтательный смешок.

Я замерла, а затем толкнула створку.

Картина маслом: Лина по-королевски восседала прямо посреди моей кровати, по самые уши укутавшись в пышное одеяло и обложившись со всех сторон подушками. И вид у неё был до того сытый и разомлевший, что я не сдержала широкой усмешки.

Она выглядела в точности как мартовский кот, только что в одно жало опустошивший банку отборной деревенской сметаны.

— Доброе утро, ваше высочество, — облокотилась я о дверной косяк.

Лина вскинула на меня сияющие, шальные глаза:

— Алька… Ты не представляешь, что мне сегодня приснилось!

Я с улыбкой подошла ближе и опустилась на краешек матраса:

— Судя по твоей до неприличия довольной физиономии, содержание сна явно тянет на возрастное ограничение восемнадцать плюс.

— Бери выше — на все двадцать один! — она с упоением зажмурилась и откинулась на спину, утопая в подушках. — Мне приснился мужчина. Господи, Алька… Я в жизни таких мужиков не видела. Ни в кино, ни на обложках.

— Так-так, интрига закручивается.

— Нет, ты только представь: высокий, широкоплечий, породистый… А взгляд! Тяжёлый, пронзительный, прямо насквозь видит. Я от одного его взгляда чуть на молекулы не распалась.

Я шутливо вскинула брови:

— И как развивались события в твоем кинотеатре?

Лина томно прищурилась, закусив губу:

— Он подошел ко мне вплотную. И знаешь, что самое интересное? Никакого стеснения или страха. Мне рядом с ним было так спокойно, тепло и… безопасно. Словно мы знаем друг друга целую вечность.

Она сделала паузу, смакуя вспыхнувшие воспоминания, и по её шее разлился легкий румянец:

— Он прикоснулся ко мне, начал целовать… Мы обнимались, и между нами вспыхнуло такое бешеное, дикое притяжение, что мозги просто отключились начисто. Всё ощущалось до мурашек, до каждой чёртовой клеточки реальным!

Лина мечтательно провела ладонью по ключице:

— Короче говоря… ночка у нас с ним выдалась феерическая.

— Поня-я-ятно, — протянула я с наигранным скепсисом, изо всех сил стараясь не прыснуть со смеху.

— Да что тебе «понятно»?! — шутливо возмутилась она, запустив в меня уголком одеяла. — Это было грандиозно! Я проснулась и первые пару минут на полном серьезе шарила рукой по простыням — была на сто процентов уверена, что он лежит рядом и дышит мне в макушку. Боже, если такие экземпляры вообще существуют в реальности, заверните мне одного!

— Может, это высшие силы прислали тебе трейлер будущего мужа? — хмыкнула я.

Лина звонко расхохоталась, запрокинув голову:

— Вот! С языка сняла! Я на полном серьезе считаю это знаком свыше!

Я покачала головой, посмеиваясь над её бурным энтузиазмом.

А Лина тем временем упоенно и в красках продолжала описывать каждую деталь: его властные руки, пьянящее чувство защищенности, пронзительную глубину черных глаз…

Она захлебывалась от восторга, совершенно не замечая, как с моих губ постепенно сползает улыбка, а внутри, под ребрами, медленно разрастается ледяной, тягучий ком.

Потому что каждая чертова мелочь из её сладкого сна до жути, до содрогания в точности повторяла то, что происходило в моих собственных.

Я всё ещё заставляла себя дежурно улыбаться её бурному рассказу, когда взгляд случайно зацепился за её лицо. Точнее — за волосы у самого виска.

Улыбка мгновенно застыла.

— Лин, подожди-ка…

Она осеклась на полуслове:

— Что такое?

Я невольно подалась вперёд, протянула руку и осторожно перебрала пальцами шелковистые тёмные пряди над её левым ухом.

В лучах утреннего солнца на фоне каштановых волос отчётливо, металлическим блеском переливалось сразу несколько тонких, абсолютно белых нитей. Чистая, пепельная седина.

Внутри противно ёкнуло. Я нахмурилась:

— У тебя… седина появилась?

Лина испуганно ойкнула, дёрнула головой и судорожно попыталась перехватить прядь своими пальцами:

— Где?! Дай посмотреть!

— Вот здесь, прямо у виска.

Она скосила глаза, придирчиво повертела прядь перед носом, а затем с преувеличенным облегчением фыркнула:

— Тьфу ты, напугала! Господи, Алька, всего три с половиной волосины. Мне что теперь, в монастырь ползти или сразу место на кладбище бронировать?

— Да я просто… раньше у тебя их точно не было.

— Потому что раньше ты не исследовала мой скальп под микроскопом с утра пораньше, — Лина беспечно махнула рукой и снова со смаком рухнула спиной в подушки, закинув руки за голову. — Всё, отставить панику и не порть мне идеальное утро. Я, между прочим, только что пережила лучший роман в своей жизни, пусть даже и во сне.

Я выдавила из себя тихий смешок, но пальцы всё ещё помнили холод этих странных серебристых волосков.

По спине пробежал нехороший, липкий холодок.

Казалось бы — ерунда. Всего лишь капля седины у взрослой женщины после перелёта и бокала вина. Ничего сверхъестественного.

Абсолютно обычная вещь.

Следующие несколько дней текли обманчиво безмятежно и легко.

Мы с Линой бродили по мощёным улочкам городка, прятались от полуденного солнца на открытых террасах кафе, перебирали винтажные безделушки в лавках и без умолку болтали обо всём подряд. Рядом с её бурлящей энергией старый особняк словно терял свою зловещую власть: в комнатах звучал смех, пахло круассанами, и я наконец-то позволила себе расслабиться.

Но была одна вещь. Деталь, которая методично, день за днём отравляла этот покой и заставляла кровь стыть в жилах.

Седина.

В первое утро это были лишь три тонкие, едва различимые серебряные нити у виска.

На следующий день они превратились в отчетливую светлую прядь.

А к исходу недели пепельные, сухие волоски уже густой паутиной вплетались в её каштановую копну.

Я не могла молчать. Паника внутри росла, как снежный ком, и каждый раз, глядя на подругу, я ощущала подкатывающую к горлу тошноту.

— Лин… послушай меня, — не выдержала я, когда мы собирались на очередную прогулку. — У тебя седины становится всё больше. Буквально с каждым днём.

Она лишь беспечно отмахнулась, подкрашивая ресницы перед зеркалом:

— Ой, да брось ты. Где?

— Вот здесь! — я подошла вплотную и дрожащими пальцами приподняла волосы над её ухом. — Посмотри сама!

Лина скользнула взглядом по отражению, пожала плечами и недоуменно нахмурилась:

— Алька, ты издеваешься? Где ты там опять что-то высмотрела? Чистый каштан.

— Прямо перед тобой! Белые пряди!

Лина звонко, совершенно искренне рассмеялась и шутливо отпихнула меня бедром:

— Господи, да ты просто маниакально зациклилась на этих трёх волосинок! Свет так падает из окна, отстань.

Но это был не свет.

И это были далеко не «три волосины».

Я видела их с пугающей, сокрушительной четкостью. И с каждым рассветом их становилось всё больше.

Хуже всего было то, что изменения не остановились на волосах. Лина стремительно, неумолимо старела прямо на моих глазах. Словно невидимый часовой механизм внутри неё переключился на бешеное ускорение.

В уголках ее сияющих глаз залегла тонкая, сухая паутинка мелких морщинок. Овал лица чуть заострился, кожа потеряла ту упругую свежесть, с которой она вышла из такси всего пару дней назад, а в походке появилась неуловимая, тяжёлая грузность.

Это не было болезнью — Лина по-прежнему оставалась эффектной женщиной. Но она больше не выглядела на свои цветущие тридцать пять. Ей теперь можно было дать все сорок пять, если не больше.

А самое жуткое — она сама этого в упор не видела. Для неё зеркало отражало всё ту же привычную внешность.

Она продолжала заливисто смеяться моим шуткам, уплетать пасту, примерять платья и строить грандиозные планы на завтрашний шопинг. Она была абсолютно, блаженно слепа к тому, как из неё по капле высасывают годы.

Сидя вечером на террасе, я снова впилась в неё полным ужаса взглядом:

— Лин… ну скажи честно. Ты правда совсем ничего не чувствуешь? Ничего странного?

— Да чего именно, Аль? — она удивленно подняла брови, и на её лбу пролегла глубокая складка, которой ещё вчера утром там не было.

Я замерла. В горле встал колючий ком.

Решение пришло мгновенно, остро и безапелляционно.

Лине нужно было уехать домой. Прямо сейчас. Немедленно.

Я не знала, что с ней происходит. Разум отказывался понимать, почему ещё пару дней назад передо мной была цветущая, полная сил тридцатипятилетняя женщина, а теперь я собственными глазами видела всё больше седины в её волосах и неумолимые перемены в лице, которых сама Лина словно в упор не замечала.

Я не могла объяснить этот кошмар даже себе. А значит, тем более не имела права малодушно закрывать глаза и делать вид, будто всё в полном порядке.

Возможно, дело было в этих проклятых вековых стенах. Возможно — в тех самых сладострастных, вытягивающих душу снах. А возможно, я кругом ошибалась и просто медленно, неотвратимо сходила с ума от одиночества и стресса.

Но рисковать Линой я не собиралась ни при каких обстоятельствах.

— Лин, — я сжала пальцы в кулаки, заставляя свой голос звучать максимально ровно и спокойно. — Тебе, наверное, пора возвращаться домой.

Она опешила и уставилась на меня с искренним недоумением:

— В каком смысле?

— В самом прямом. Я думаю, тебе будет лучше уехать.

— Алька, ты чего это вдруг? Что на тебя нашло?

Я отвела взгляд, не в силах выдержать её непонимающий взор. Горло сжало спазмом. Я не могла открыть ей правду — просто потому, что сама не знала, какова она на самом деле.

Но одно для себя я решила твёрдо и бесповоротно:

Ещё на одну ночь Лина в этом доме не останется.

Билет я купила в тот же вечер.

Лина поначалу подумала, что это какая-то глупая шутка или внезапный порыв изменить маршрут поездки. Но когда на экране телефона высветился оплаченный посадочный талон, она окончательно и всерьёз обиделась.

— Алька, ты вообще серьезно?! Я же только недавно прилетела!

— Знаю, — глухо отозвалась я.

— Мы же планировали провести здесь ещё кучу времени! Собирались съездить в соседний городок, погулять!

Я всеми силами заставляла себя не поднимать на неё глаз:

— Не получится, Лин.

— Почему?!

— На меня навалилось слишком много всего. Срочный ремонт, проблемы с рабочими, дела… Я катастрофически ничего не успеваю.

Лина возмущённо скрестила руки на груди, сверля меня обиженным взглядом:

— И поэтому ты решила просто взять и выставить меня вон?

— Не выставить… Просто… тебе действительно сейчас лучше вернуться домой.

— Алька, ты в последние дни какая-то совершенно ненормальная.

Я прикусила губу и промолчала.

Потому что фраза: «Ты стареешь у меня на глазах, рассыпаешься пеплом, но в упор этого не видишь» — звучала настолько дико и бредово, что язык не повернулся бы произнести её вслух.

Поэтому я, как заведённая, продолжала упрямо бубнить про сроки, стройку, нехватку времени и навалившуюся усталость.

Лина злилась. Потом надулась, замкнулась в себе и начала с подчеркнутой, демонстративной холодностью швырять вещи в чемодан. Я молча помогала ей укладывать одежду, изо всех сил стараясь не смотреть на её виски.

Но взгляд всё равно предательски соскальзывал. Серебристых, безжизненных прядей стало ещё больше.

Вечером мы поехали в аэропорт. Всю дорогу в салоне висела тяжелая, гнетущая тишина — Лина почти не размыкала губ, глядя в окно.

Уже перед самым входом в стеклянный терминал она резко затормозила и повернулась ко мне:

— Я всё равно в толк не возьму, какая муха тебя укусила.

— Прости меня, — искренне, с щемящей болью в груди выдохнула я.

— Ты могла по-человечески сказать, что просто хочешь побыть одна! Зачем этот цирк?

Я покорно опустила голову:

— Могла.

Она тяжело, с горечью вздохнула. Обняла меня — сухо, коротко, без привычного тепла и заливистого смеха — и перехватила ручку чемодана.

— Наберёшь хоть?

— Конечно. Обязательно.

— И когда-нибудь ты мне всё-таки расскажешь, с какого перепугу так спешно выставила меня за дверь?

Я вымучила подобие виноватой улыбки:

— Непременно. Всё расскажу.

Она развернулась и зашагала к раздвижным дверям. Пару раз обернулась через плечо с немым вопросом на лице, а затем окончательно растворилась в бесконечной, пестрой толпе пассажиров.

Я осталась стоять посреди шумной площади в полном одиночестве.

На душе скребли кошки. Было невыносимо, до слез горько от того, что самый близкий человек уехал с глухой обидой в сердце.

Но я знала наверняка: поступить иначе я не имела права. Оставить Лину в том проклятом особняке было нельзя.

Даже если я сама до сих пор до конца не понимала, от какого именно кошмара пыталась её спасти.

Вернувшись домой, я с глухим стуком бросила связку ключей на тумбу в прихожей и обессиленно провела ладонью по лицу.

После оглушительного гула аэропорта, ревущих турбин и людской суеты тишина особняка казалась не просто глубокой — она была неестественно густой, вязкой, давящей на барабанные перепонки.

Я прошла на кухню. В пересохшем от нервов горле стоял ком, нестерпимо хотелось пить.

Дрожащей рукой наполнила стакан прохладной водой, поднесла его к губам и… застыла.

Прямо над самым моим ухом, обдав кожу ледяным дыханием, прошелестел тихий, вкрадчивый женский голос:

— Он очень зол…

Стакан замер в миллиметре от моих губ.

Кровь в жилах мгновенно обратилась в ледяную крошку. Я не шелохнулась. Не посмела повернуть голову. Лёгкие сковало судорогой, и вдох застрял где-то в горле.

Женщина больше не проронила ни звука.

Могильная тишина снова сомкнулась вокруг меня, словно ничего и не было.

Медленно, боясь издать малейший шорох, я опустила дрожащий стакан на столешницу и выскользнула в сумрак коридора. Рассудок бился в единственной панической мысли: как можно скорее добраться до своей спальни, повернуть защёлку замка и хотя бы на жалкие несколько минут спрятаться от этого безумия, почувствовать иллюзию безопасности.

Я на негнущихся ногах взбежала по ступеням на второй этаж.

Сделала пару торопливых шагов по коридору к своей двери.

И в этот момент прямо за моей спиной, буквально в шаге, прозвучал мужской голос.

Низкий. Бархатный. Тяжёлый, как свинец, и леденяще, неотвратимо спокойный:

— Лины нет… значит, будешь ты.

Я споткнулась и замерла на месте, вросши в пол.

Сердце сорвалось и камнем ухнуло в ледяную пустоту.

Я медленно зажмурилась, чувствуя, как по позвоночнику стекает липкий ужас, и понимая с абсолютной, сокрушительной ясностью: