Лина Лафф Моя до последнего вздоха

Глава 43. Коллекционер.

Я мерю коридор шагами — от серой стены до дверей реанимации и обратно.

Десять шагов туда. Разворот. Десять обратно.

Подошвы глухо ударяются о белоснежный керамогранит, такой чистый, что можно увидеть в нем свое искаженное отражение. Лампы под потолком мерцают с едва слышным треском, и каждый раз, когда одна из них гаснет на долю секунды, по коридору будто проходит тень. Или призрак только что откинувшегося на реанимационном столе человека. Где-то за стеной размеренно пищит медицинский аппарат. Колёса каталки скрипят на повороте. Приглушённые голоса врачей тонут в стерильной тишине.

Больничный запах сгущается с каждой минутой. Антисептик, лекарства, металл — всё смешивается и забивает лёгкие.

Раньше я не замечал, что больницы пахнут смертью.

Впрочем, возможно, дело в отделении. В реанимацию не привозят с разбитыми коленями и парой синяков. Сюда попадают те, кого смерть уже схватила за горло. Врачи лишь пытаются разжать её пальцы.

Я снова дохожу до тяжёлой металлической двери и останавливаюсь. Над ней горит красная лампа. Рядом висит табличка с запретом входить посторонним.

Посторонним.

Слово царапает изнутри.

Для неё я не посторонний.

Кулаки сжимаются сами собой. Кожа на костяшках лопается, но боль почти не чувствуется. Она слишком ничтожна по сравнению с тем, что разрывает меня изнутри.

Когда мне было десять, отец избил меня до потери сознания.

Я пришел в себя уже здесь — среди белых стен, капельниц и проводов. Больше недели врачи вытаскивали меня с того света, пока он разыгрывал роль обеспокоенного родителя.

« — Что случилось с вашим сыном? — спрашивает врач.

Отец даже не моргает.

— С парнями подрался. Весь в меня, — усмехается он, глядя на моё распухшее лицо. — Никогда не отступает от своего».

В одном он был прав.

Я никогда не отступаю.

Но я не такой, как он, и никогда не буду.

За дверью раздаётся щелчок, и я резко поднимаю голову в направлении склепа из белых халатов.

Тяжёлая створка приоткрывается, выпуская в коридор ещё более резкий запах лекарств. Из реанимации выходит медсестра с пластиковым лотком в руках. Усталое лицо, выбившиеся из-под шапочки волосы, тёмные круги под глазами выдают ее посуточную смену. Она проходит мимо, глядя поверх моего плеча, будто меня здесь нет.

Я преграждаю ей дорогу.

Инструменты на лотке тихо звякают.

— Что с ней?

Медсестра останавливается так резко, что едва не врезается в меня. Поднимает голову и отступает на полшага.

— Молодой человек, освободите проход.

— Она будет жить?

— Я не могу разглашать информацию. Дождитесь лечащего врача.

Она пытается обойти меня справа. Я смещаюсь следом.

— Я задал простой вопрос.

— А я вам ответила. — Её пальцы крепче стискивают края лотка. — Мне нужно идти.

Она делает шаг влево.

Я снова оказываюсь перед ней.

— Посмотрите на меня.

Женщина нехотя поднимает взгляд. В её глазах раздражение быстро сменяется тревогой.

Я наклоняюсь чуть ближе и понижаю голос.

— За этой дверью лежит человек, который для меня важнее всего, что есть в этом проклятом мире. Я не знаю, дышит ли она. Не знаю, очнётся ли. И вы предлагаете мне просто стоять здесь и ждать?

— Я ничего не решаю. Отойдите.

— Тогда найдите того, кто решает.

— Как только врач освободится, он сразу же выйдет к вам и ответит на все ваши вопросы.

— Я торчу здесь уже часа три, не меньше, и что-то пока не одна живая душа ни захотела присоединиться к моей скромной компании.

— Для спасения человеческой жизни иногда и суток не хватает.

Для спасения жизни…

Медсестра замечает, как меняется моё лицо, и делает ещё один осторожный шаг назад.

— Если она умрёт, — цежу я, — я разберу эту больницу по кирпичику. Медленно. Один за другим. Пока не найду того, кто допустил эту ошибку.

Лоток дрожит в её руках. Металл мелко позвякивает.

— Вы мне угрожаете?

— Нет, — я смотрю ей прямо в глаза. — Угрозы оставляют выбор. Я предупреждаю.

Её губы приоткрываются, но голос так и не появляется.

— Нейтан!

Резкий женский оклик прорезает коридор.

Я поворачиваю голову всего на секунду. Медсестре этого хватает. Она протискивается мимо меня и почти бегом направляется к посту, прижимая лоток к груди.

— Беги, — бросаю ей вслед. — Но если с Леей что-то случится, я тебя из-под земли достану.

— Нейтан.

На этот раз голос звучит ближе и жёстче.

Я медленно оборачиваюсь.

Нора стоит в нескольких шагах от меня. Медицинский халат расстегнут, волосы собраны наспех, на переносице залегла глубокая складка. Она смотрит так, будто пытается решить, обнять меня или ударить.

— Здравствуй, Нора.

— Ты собираешься распугать всю больницу?

— Если это заставит врача выйти быстрее — да.

— Тебе велели ждать за дверью. Молча, — она сокращает расстояние между нами и понижает голос.

Уголок моего рта дёргается, но улыбки не получается.

— И когда я выполнял чужие приказы?

— Сейчас не время показывать характер.

— А для чего сейчас время? — Я резко развожу руками. — Для того чтобы сидеть и гадать, будет она жить или же умерет прямо там, на столе под светом прожекторов?

Несколько человек у поста поворачиваются в нашу сторону. Нора замечает их взгляды и крепко берёт меня за предплечье.

— Говори тише.

Я высвобождаю руку.

— Не трогай меня.

На мгновение ей становится больно. Я вижу это по тому, как напрягаются её губы. Но Нора быстро берёт себя в руки.

— Я знаю, что ты напуган.

— Я не боюсь.

— Мне ты можешь не врать.

— Если ты моя крёстная, это ещё не значит, что ты имеешь право копаться у меня в голове.

Последние слова срываются на крик. Эхо мечется по коридору и глохнет где-то у поста медсестёр. На несколько секунд вокруг становится неестественно тихо. Только вентиляция продолжает гудеть под потолком, а за металлической дверью мерно пищит аппарат, будто отсчитывает время до приговора.

— Она там, — выдыхаю я, указывая на дверь. — Без сознания. Одна. А я торчу в этом чёртовом коридоре и ничего не могу сделать.

— Лея не одна. Рядом с ней врачи.

— Но не я!

Нора вздрагивает и поджимает нижнюю губу.

— Нейтан…

— Помнишь день, когда пропала мама?

Нора застывает. Её пальцы, до этого спокойно лежавшие на груди, впиваются в ткань медицинского халата.

— Не нужно сейчас об этом.

— Конечно, помнишь. — Я усмехаюсь, но смех выходит сухим и злым. — Вы ведь были лучшими подругами.

— Я помню каждый день после её исчезновения.

В её голосе появляется сталь. Та самая, которой она когда-то пыталась удержать меня на поверхности, пока отец старательно топил.

— Тогда я поклялся, что больше никто не заставит меня чувствовать себя беспомощным. Никто не подберётся настолько близко, чтобы, исчезнув, утащить с собой часть меня, — я провожу ладонью по лицу. Кожа горит, в висках пульсирует так, будто кто-то пытается пробить мой череп изнутри.

— Я думал, что научился ничего не чувствовать. Что могу опуститься на колени только ради того, чтобы стереть кровь и уничтожить улики после очередного трупа. Но она…

Имя застревает в горле.

Перед глазами снова возникает Лея — бледная, неподвижная, с закрытыми глазами. Я звал её, сжимал пальцы на её запястье, искал пульс и впервые в жизни боялся не за себя.

Нора делает осторожный шаг ко мне.

— Нейтан, я понимаю, как тебе больно.

— Нет, — я резко поднимаю голову. — Не понимаешь.

— Понимаю больше, чем ты думаешь. Но пока не выйдет врач, мы ничего не узнаем. Ты можешь кричать, угрожать персоналу и разносить этаж, но ей от этого легче не станет.

Ждать чужой смерти гораздо проще.

Ожидание придумано для тех, кто способен доверить чужим рукам самое ценное. Я не способен.

Закатываю глаза к потолку, натягиваю капюшон и обхожу Нору. Возле тяжёлой двери реанимации стоит ряд серых металлических стульев. Сажусь на край одного из них, широко расставляю ноги и упираюсь локтями в колени.

Металл холодно блестит под больничными лампами. Между мной и Леей несколько сантиметров стали, но ощущение такое, словно нас разделяет целый мир.

Никогда не думал, что снова окажусь в таком положении: буду сидеть под дверью, за которой кто-то борется за жизнь человека, потерять которого я не могу себе позволить.

Всё, что становится мне дорого, исчезает.

Мама.

Нормальное детство.

Я сам — тот, кем мог бы стать, если бы отец не сломал меня раньше, чем я научился сопротивляться.

Теперь Лея.

— Нейтан.

Поднимаю голову. Нора стоит передо мной, внимательно изучая моё лицо. Затем садится рядом, оставляя между нами одно свободное место.

Несколько секунд она молчит.

— Знаешь, а она мне понравилась.

Я перевожу на неё тяжёлый взгляд.

— Не сомневаюсь. Особенно её влагалище. Мне оно тоже очень нравится.

— Господи, Нейтан, — Нора морщится, — я совсем не это имею в виду.

— Сама выбрала такую профессию.

Грубость привычно встаёт между нами щитом. Гораздо проще говорить о теле Леи, чем признаться, что одна мысль о её смерти превращает мои внутренности в кровавое месиво.

Я знаю это выражение лица Норы. Сейчас она нахмурится и начнёт объяснять, что в гинекологию идут не ради возможности разглядывать женские вагины. Что врачи помогают женщинам сохранять здоровье и приводить в этот мир новую жизнь.

То же самое, что мне говорить, будто я убиваю исключительно ради очищения мира от человеческого мусора.

Отчасти это правда.

Но лишь отчасти.

Я получаю невероятное удовольствие, когда чужая жизнь оказывается в моих руках. Когда человек смотрит на меня и понимает: больше ничего не зависит ни от его силы, ни от денег, ни от жалких обещаний. Только от моего решения.

Однако Нора не начинает привычную лекцию. Она набирает полную грудь воздуха и медленно выдыхает, будто собирается произнести нечто, что мне не понравится.

— Когда мы с Леей остались вдвоём, я спросила, кто ты для нее.

Мои пальцы замирают на переносице.

— Лея не оправдывала тебя. И не пыталась сделать вид, что ничего не произошло. Но она ни разу не назвала тебя монстром.

Я криво усмехаюсь.

— Значит, у неё проблемы с оценкой людей.

— Она сказала, что рядом с тобой не боится быть настоящей.

Усмешка исчезает.

Коридор будто сужается, оставляя только голос Норы и металлическую дверь напротив.

— Что?

— Рядом с тобой она может плакать и смеяться. Бояться, злиться, совершать глупости и изображать из себя героя. Ей не нужно притворяться сильнее, чем она есть. Потому что, как бы ужасно она себя ни вела, как бы сильно ни отталкивала, в самый страшный момент ты всегда оказывался рядом.

Её слова медленно проникают под кожу, оставляя ожог, точ-в-точ как тот, что я наблюдаю каждый день на своих руках.

— Нейтан… — Тёплая ладонь Норы ложится на моё плечо. — Она сильная. С ней всё будет хорошо.

Я не отстраняюсь, хотя обычно не терплю чужих прикосновений.

— Ты не можешь этого знать.

— Не могу, — признаёт она. — Но сейчас нам обоим нужно в это верить.

За дверью реанимации что-то лязгает. Я резко поворачиваю голову.

Тяжёлая металлическая створка открывается с протяжным скрежетом, и в коридор выходит врач. Белый халат измят, маска скрывает половину лица, резиновые перчатки натянуты почти до локтей. На одной темнеет бурое пятно.

Кровь.

Я поднимаюсь так резко, стул с лязгом отлетает к стене. Нора вскакивает следом.

— Ну что?

Мы останавливаемся перед врачом, отрезая ему путь. Он снимает маску, и я узнаю Роберта. Его лицо остаётся непроницаемым, но взгляд слишком тяжёлый, чтобы я мог поверить в хорошее.

— У неё сильное обезвоживание. Анализы подтверждают наличие наркотических веществ в крови. Проще говоря…

— Острая интоксикация на фоне истощения и передозировки, — заканчиваю я за него.

— Верно, — Роберт коротко кивает. — Не зря всё-таки медицинский окончил.

Попытка подбодрить меня выходит жалкой. Он и сам это понимает, поэтому сразу замолкает.

— Дальше.

Роберт стягивает перчатки и бросает их в контейнер. Не торопится продолжать, и с каждой секундой тишины внутри меня натягивается новая струна.

— На её теле несколько ран. Большинство поверхностные, предположительно нанесены ножом. Есть следы укусов, но они не представляют угрозы — мы всё обработали. — Он выдерживает короткую паузу. — Рана на ноге оказалась глубже. Пришлось наложить швы.

Перед глазами вспыхивает Лея — бледная, сломанная, залитая кровью.

Они резали её.

Кусали.

Насиловали.

Морили голодом и накачивали этой дрянью.

И все ради чего? Чтобы поработить ее волю.

Если бы они знали, что это никакие не наркотики, а самый настоящий яд, создающий из живого человека безвольную марионетку.

Я медленно сжимаю кулаки и резко отшатываюсь в сторону, чтобы не нанести удар по черепушке Роберта.

— Мне нужно к ней.

Я шагаю к двери, однако Роберт встаёт передо мной. Нора тут же оказывается рядом с ним.

— Стой, — он выставляет руку, не позволяя мне пройти. — Ты знаешь правила.

Я перевожу взгляд с него на Нору. Они стоят плечом к плечу, словно это может меня остановить.

— Вы сейчас серьёзно?

— Нейтан, она в реанимации, — Нора говорит медленно, но её пальцы нервно сжимают край халата. — Туда нельзя.

— Отойдите.

— Мы бы рады сделать для тебя исключение, но правила есть правила, — твёрдо произносит Роберт.

Я подаюсь вперёд, заставляя его отступить на полшага.

— Последний раз предупреждаю. Мне плевать, кто вы. Если сейчас же не уйдёте с дороги, я сам вас уберу.

Роберт напрягается. Нора качает головой.

— Не усложняй ситуацию.

За этой дверью лежит Лея. Без сознания. Израненная. Возможно, она даже не знает, что я здесь.

А эти двое рассуждают о правилах.

— Хорошо. Вы сами решили.

Я вклиниваюсь между ними, плечом отталкиваю Роберта и хватаюсь за холодную металлическую ручку. Дверь успевает приоткрыться всего на несколько сантиметров.

Чьи-то руки обхватывают меня сзади.

Я резко бью локтем, попадая одному из охранников в корпус. Он сдавленно выдыхает, но хватку не разжимает. Второй наваливается сбоку. Я дёргаюсь, выворачиваю плечо и почти освобождаюсь, однако к ним присоединяется третий.

Удар под колено заставляет меня пошатнуться.

Меня прижимают грудью к стене. Выкручивают правую руку за спину, вторую перехватывают у запястья. Плечевой сустав обжигает болью.

— Уберите от меня руки!

Я отталкиваюсь от стены, тащу одного охранника за собой, но другой сильнее заламывает руку. Перед глазами темнеет.

— Отпустите его! — голос Норы разрезает коридор. — Он уйдёт. Слышите? Он уйдёт со мной.

— Никуда я не уйду!

Я снова рвусь к двери. Охранники вдавливают меня в стену, и холод кафеля впивается в щёку.

Нора подходит ближе и приседает передо мной, вынуждая посмотреть ей в лицо. В её глазах нет страха. Только злость и отчаянная попытка до меня достучаться.

— Неужели ты не понимаешь? — произносит она почти шёпотом. — Он именно этого и добивается.

Я перестаю вырываться, но мышцы всё ещё натянуты до предела.

— О чём ты?

— У тебя достаточно власти, чтобы держать остальных в страхе. Но её всё ещё недостаточно, чтобы открыто выступить против него. — Нора придвигается ближе. — Если тебя сейчас арестуют, Лее никто не поможет. Пока ты на свободе, у неё есть шанс больше никогда не оказаться в том месте.

Я смотрю на неё, тяжело втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

Она права.

Ненавижу, когда она права.

Ненавижу ещё сильнее, когда понимаю это слишком поздно и снова оказываюсь в дураках. Даже сейчас, когда речь идёт о жизни Леи.