Лина Лафф Моя до последнего вздоха

Впереди показывается дом.

Он стоит на прежнем месте, окружённый садом и невысокой каменной оградой. Двухэтажный, сложенный из кирпича молочного и тёплого коричневого оттенков, с широкими окнами и тёмной крышей. На втором этаже видны знакомые занавески, а у входа всё ещё растёт старая гортензия, которую отец когда-то посадил собственными руками.

Я ускоряюсь.

Дверь распахивается от моего толчка, и я влетаю в гостиную.

Отец сидит в своём кресле у окна, держа в руках новый выпуск журнала по садоводству. Он выглядит точно так, как я его помню: чуть сутулится, хмурится, читая мелкий текст, а его непослушные волосы по-прежнему торчат в разные стороны.

— Папа… — слово срывается с моих губ вместе с рваным выдохом.

Я подбегаю к нему и обхватываю за плечи.

— Папа, папочка… Я так сильно по тебе скучала.

Он не отвечает.

Я прижимаюсь крепче, но вместо привычного тепла ощущаю под ладонями ледяной холод. Его тело остаётся неподвижным. Он не обнимает меня, не гладит по спине, не пытается успокоить.

Даже не смотрит в мою сторону.

Улыбка медленно исчезает с моего лица.

— Папа, это же я. Офелия. Я здесь.

Он по-прежнему молчит.

Я опускаюсь перед ним на колени, прямо на тёплый ворсистый ковёр, и осторожно беру его ладонь в свои руки. Пальцы у него холодные и неподвижные, будто я держу не живого человека, а восковую фигуру.

— Посмотри на меня, пожалуйста.

Только тогда отец отрывается от журнала. Медленно опускает голову и переводит взгляд на меня.

В его глазах нет радости.

Только усталость и что-то похожее на гнев.

— Моя Офелия никогда бы не бросила меня здесь одного.

Я замираю, не выпуская его руку.

— Папа?.. — Слова застревают в горле. — Что ты говоришь?

Он никогда не обращался ко мне таким тоном. Даже когда сердился, в его голосе оставалось тепло.

— Ты слышал меня.

— Но… я не бросала тебя.

Отец выдёргивает ладонь из моих пальцев.

— Ты бросила.

— Мне было всего десять лет, — я судорожно втягиваю воздух. — Я не могла ничего сделать. Мама сказала, что мы обязательно вернёмся за тобой.

— И как? — Он чуть склоняет голову. — Вернулись?

— Папа…

— Сколько лет прошло, Офелия?

Его брови сходятся. На лице появляется эмоция, которую я никогда прежде у него не видела: холодная, обжигающая обида.

— Одиннадцать лет, — продолжает он. — Одиннадцать лет вы не появлялись. Ни разу.

— Я не могла...

— Все ты могла, Офелия. Просто не хотела.

— Нет. Я была ребёнком. Я ждала тебя. Я каждый день думала о тебе…

— Но не приехала.

Я тянусь к нему, пытаясь снова коснуться руки, однако он резко отстраняется.

— Папа, пожалуйста, выслушай меня.

— Я не хочу ничего слушать.

Он встряхивает журнал, раскрывая его на прежней странице, и снова опускает взгляд на текст, будто меня больше не существует.

— Ты такая же, как твоя мать.

Слёзы обжигают глаза и тут же скатываются по щекам. Я не вытираю их. Просто смотрю на человека, который когда-то был моей единственной защитой, и не узнаю его.

— Папа, я ведь не хотела тебя оставлять…

Я снова протягиваю руку, но он отдёргивает свою прежде, чем я успеваю прикоснуться.

Ещё раз.

И ещё.

Каждое движение отталкивает меня сильнее любых слов.

Раньше он никогда не позволял мне плакать в одиночестве. Когда я упала с велосипеда и разбила колено, он сидел рядом на земле, промывал ссадину и обещал, что боль скоро пройдёт. Когда мальчик в школе назвал меня страшилой из-за чёрных волос и ярко-голубых глаз, отец первым встал на мою сторону. Даже после ссор с матерью он всегда находил слова, которые помогали мне снова дышать.

Теперь я стою перед ним на коленях, захлебываясь слезами, а он даже не отводит взгляд от журнала.

Будто меня здесь нет.

Я поднимаюсь, цепляясь пальцами за край кресла, и медленно отступаю. Горло сжимает так сильно, что каждый вдох царапает изнутри.

Тихо всхлипывая, я направляюсь к лестнице, ведущей на второй этаж. В детстве я всегда пряталась в своей комнате, когда в доме назревала очередная ссора. Закрывала дверь, забиралась под одеяло и ждала, пока голоса за стеной стихнут.

Стоит мне открыть дверь, как комнату заполняет знакомый цветочный аромат. Окна выходят прямо на тюльпановое поле, а на столике возле кровати стоит прозрачная ваза с маленьким букетом.

Папа всегда оставлял его для меня.

Я замираю на пороге.

Всё выглядит именно так, как я помню. Мягкая кровать, пуховое одеяло, светлые занавески, старый письменный стол у окна. Даже выцветшая царапина на паркете осталась на прежнем месте.

Я провожу ладонью по покрывалу.

Для других это одеяло всегда казалось слишком большим и тяжёлым. Мама не понимала, зачем я прячусь под ним даже в жаркие дни. Но только там я чувствовала себя в безопасности. Под плотной тканью внешний мир становился тихим и почти безобидным.

На стене все так же висят грамоты.

А вот и грамота за лучший рисунок семьи.

Я подхожу ближе и касаюсь пальцами рамки.

В тот день я уснула прямо над учебником. Бабушка не стала меня будить. Она закончила рисунок сама и заняла первое место.

Рядом с моим именем красуется слово «бабушка», выведенное красным фломастером. Помню, мне тогда показалось очень нечестным присваивать все заслуги себе.

Воспоминание кажется тёплым, почти настоящим. Я перевожу взгляд со стены на полку, с полки на кровать, стараясь не упустить ни одной детали своего детства.

И тогда замечаю его.

Маленький голубой заяц лежит на подушке, прижав длинные уши к боку.

— Зайка… Ты тоже здесь.

Я подхожу к кровати и сажусь рядом. Беру игрушку в руки, прижимаю к груди. Ткань пахнет пылью, сухими травами и чем-то родным — тем, что невозможно назвать словами.

Я никогда не могла уснуть без него. Казалось, проще заставить меня убрать весь дом, чем лечь в кровать без зайца.

Я закрываю глаза.

На несколько секунд мне удаётся поверить, что я снова ребёнок. Что за дверью мама не кричит, Абрам не ждёт, а отец вот-вот войдёт в комнату и пожелает мне спокойной ночи.

Торопливые шаги в коридоре разрывают иллюзию.

Я открываю глаза.

Дверь распахивается, и на пороге появляется мама.

Её лицо искажено раздражением, губы сжаты в тонкую линию. Она даже не пытается скрыть разочарование, будто моё возвращение стало очередной неприятностью, которую ей приходится терпеть.

— Ну что? — Она упирается ладонью в дверной косяк. — Ты довольна?

Я прижимаю зайца к груди.

— Чем?

— Не притворяйся, что не понимаешь, — она входит в комнату и захлопывает дверь. От грохота я вздрагиваю. — У меня была прекрасная работа, любимый человек, большой дом, — каждое слово она выплёвывает мне в лицо, — а из-за твоих выходок мы снова оказались в этой дыре.

Я оглядываюсь на комнату.

— Но наш дом тоже большой. И папа здесь. Он сидит в гостиной. Ты разве его не видела?

— Не притворяйся, будто тебе не всё равно.

— Но мне правда не всё равно.

Я встаю с кровати. Заяц остаётся зажатым в руке, и я машинально сжимаю его мягкое ухо.

— Мама, но Абрам и правда ужасный человек. Он пробирался ко мне в комнату каждый раз, когда ему хотелось поразвлечься, он проверял на мне новые препараты. А той ночью…

Голос ломается. В висках начинает стучать.

Мама смотрит на меня с раздражением, будто мои слова не заслуживают даже того, чтобы их выслушать.

— Только не начинай.

— Он отдал меня трем парням, — я делаю шаг к ней. — Я была без сознания и не могла защититься.

Мама резко вскидывает подбородок.

— Опять ты и твои страдания.

— Это не просто страдания.

— Вот видишь, все «Я» да «Я». Для тебя весь мир крутится только вокруг тебя.

— Это неправда! — срываюсь я. — Все это время я просто молчала, я никогда не жаловалась тебе, как мне плохо. Я хотела, чтобы ты была счастлива, а тебе плевать даже на то, что из твоей дочери сделали подопытного кролика, не говоря уже о том, как яростно меня насиловали каждую ночь, — я вытираю слезы тыльной стороной ладони и наконец возвращаю зайку обратно на кровать. — Мне было страшно, — продолжаю я уже тише. — Я думала, что умру. А ты всё равно хочешь вернуть меня туда.

— Я хочу вернуть свою жизнь.

— Не ценой моей.

На секунду мне кажется, что она услышала. Что где-то глубоко внутри неё ещё осталась та женщина, которая когда-то укрывала меня одеялом и пела перед сном.

Но мама лишь сжимает кулаки.

— Ты неблагодарная маленькая дрянь.

Я отступаю на шаг.

— Мама, пожалуйста…

— Уходи.

— Что?

Она указывает на дверь.

— Уходи, Офелия. Беги из этого дома и больше никогда не возвращайся.

Я перестаю дышать.

Мама смотрит прямо на меня. Ни сожаления, ни сомнения. Только холодная решимость человека, который уже вынес приговор.

— Я не хочу тебя видеть, — добавляет она.

Слова проваливаются внутрь и разбивают сердце на множество маленьких осколков. Осколков, которые не соберет даже самый искусный ювелир.

Я резко разворачиваюсь и выбегаю из комнаты. Мокрые от слёз ладони закрывают лицо, поэтому я почти не вижу лестницу. Нога соскальзывает со ступени, колено ударяется о дерево, но я не останавливаюсь.

Я спускаюсь вниз, едва не падая.

В гостиной отец всё ещё сидит в кресле.

Журнал лежит у него на коленях. Палец удерживает страницу на том же месте.

Он даже не поднимает глаз.

— Папа…

Мой голос тонет в пустой комнате.

Отец не отвечает.

Выбегаю из дома. Ветер ударяет в лицо и срывает с ресниц мелкие слезинки. Они растворяются в воздухе, прежде чем успевают скатиться по щекам.

Я так хотела вернуться домой.

Зачем?

Чтобы услышать, что испортила им жизнь?

Что я предательница, лицемерка и неблагодарная дочь, которая думает только о себе?

Бегу через поле, не разбирая дороги. Красные и жёлтые тюльпаны хлещут по ногам, цепляются за одежду. Их сладкий аромат становится удушливым.

Нога проваливается в грязь, оставшуюся после полива.

Я вскрикиваю, теряю равновесие и лечу вперёд. Ладони скользят по мокрой земле, а лоб с силой ударяется обо что-то твёрдое.

Перед глазами вспыхивает белый свет.

— Вставай!

Грубый мужской голос вытаскивает меня из беспамятства.

— Я сказал: вставай!

Я пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает в горле. Сгибаю колени, упираюсь ладонями в холодную поверхность и с трудом поднимаюсь.

Тело ломит так, будто я несколько часов пробыла в роли груши для битья.

Пространство вокруг тускнеет. Больше нет яркого солнца или разноцветных цветочных полей. Вокруг только металлические стены и жуткий, зловонный запах спирта. Я поднимаю голову выше и вижу пред собой высокого светловолосого мужчину. Он смотрит на меня не моргая.

Абрам.

— Я сказал: живо встала, или же ты хочешь, чтобы я продлил твое наказание?

Наказание? Я опускаю взгляд с его лица на руку и вижу в ней длинный плотный ремень. Толстая кожа свисает с его пальцев, покачиваясь в такт каждому движению.

— Нет… пожалуйста. Я ничего не сделала.

Абрам чуть склоняет голову.

— Правда?

— Да.

— Тогда объясни мне, почему в твоем телефоне находится переписка с каким-то парнем?

Сердце проваливается в живот.

— Это одногруппник. Он прислал мне материалы для проекта. Нас просто поставили в пару.

— Я прекрасно знаю, что такое проектная работа, — он подходит к кровати и проводит ремнём по её спинке. Кожа тихо шуршит по обивке. — У меня было одно условие, Офелия. Одно.

— Абрам…

Он резко взмахивает рукой.

Ремень ударяет по деревянной спинке. Глухой хлопок разносится по комнате, и я вздрагиваю всем телом.

— Никаких знакомств, — отчеканивает он. — Никакого общения. Никаких чужих мужчин рядом с тобой.

— Но он мне никто. Я даже не…

— Мне не нужны оправдания.

Я отодвигаюсь, но Абрам мгновенно сокращает расстояние между нами. Его пальцы впиваются в моё плечо и тянут меня наверх.

— Но Абрам...

— Не волнуйся, детка. Скоро ты не сможешь мне перечить, и даже наоборот, ты забудешь обо всем внешнем мире, ведь всем твоим миром стану я.

— Нет, Абрам, пожалуйста. Я и так с тобой, я здесь. Я твоя.

— Еще недостаточно моя.

Он сжимает мое плечо до хруста и откидывает на кровать. Я не успеваю опомниться, как ремень уже рассекает воздух и оставляет жгучий след на моем бедре.

Я сжимаю зубы, чтобы не закричать, но из груди всё равно вырывается короткий хрип. Пальцы впиваются в покрывало, пока я пытаюсь не расплакаться.

Следующий удар приходится рядом.

Тело выгибается, запирая остатки воздуха в грудной клетке, а перед глазами снова встает густая беспросветная тьма.

Наказания Абрам любит даже больше, чем секс, алкоголь и свои эксперименты.

Я уже привыкла к боли, привыкла к давлению и его собственничеству. Но с тем, что у меня постоянно отбирают свободу, я никогда не смирюсь.

Слёзы постепенно высыхают на щеках. Жжение в мышцах стихает, оставляя после себя тупую, вязкую ломоту. Я хочу открыть глаза, но веки кажутся слишком тяжёлыми.

Я не знаю, кого увижу.

И ещё сильнее боюсь того, что этот кто-то захочет со мной сделать.

— Дыши со мной, — вновь раздается надо мной томный мужской голос. — Вдох… — незнакомец выдерживает паузу. — И выдох. Ещё раз.

Я не понимаю, почему подчиняюсь. Просто грудь сама поднимается, впуская в лёгкие воздух. Я цепляюсь за ритм его голоса, будто за тонкую нить, которая не даёт мне окончательно провалиться в темноту.

Вдох.

Выдох.

Приоткрываю один глаз — вокруг всё та же чернота. Густая, бездонная, плотная, словно я нахожусь внутри закрытой комнаты без окон и дверей. Из всех мест, где я сегодня побывала, это кажется самым спокойным.

Если не считать человека, который наблюдает за мной из темноты.

Я медленно поднимаюсь с колен. Каждое движение отдаётся болью в спине и ногах, но я заставляю себя встать.

— Пожалуйста… — голос срывается, превращаясь в хрип. — У меня больше нет сил. Скажи, кто ты.

В ответ раздаётся короткий смешок.

— Ты знаешь, кто я, Лея.

— Я Офелия. И нет, я не знаю, кто ты.

— Знаешь.

— Не знаю я!

— Скажи мне, что ты уяснила из нашего маленького приключения? Ты все еще боишься тьмы.

— Тьма делает из людей монстров, — я оборачиваюсь, все еще пытаясь найти своего собеседника. — Ты видел, что стало с моей матерью, а с моим отцом.

— Я видел только то, как ты позволяла им с тобой обращаться.

— Это другое.

— А по мне так то же самое.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— О, я так прекрасно знаю, о чем говорю. Просто ты все еще боишься признать, что топишь тьму внутри себя. Ту самую тьму, которая покажет миру настоящую тебя.

— Во мне нет тьмы.

— Совершенно?

— Да.

— Тогда повернись.

Я делаю резкий разворот и вижу в нескольких метрах от себя женщину.

— Мама.

Я бросаюсь к ней, но расстояние не сокращается. Напротив, силуэт начинает уменьшаться прямо у меня на глазах. Плечи сужаются, длинное платье превращается в серую рваную ткань, а вместо взрослой женщины передо мной оказывается маленькая девочка.

Она стоит босыми ногами на холодном полу и сжимает в руках потрёпанного игрушечного зайца. Серое платье разорвано на боку. На коленях кровоточат ссадины, по щекам тянутся тонкие царапины. Огромные глаза наполнены слезами.

Девочка смотрит не на меня, а куда-то мимо. Будто давно разучилась ждать помощи.

— Это кто? — спрашиваю я, не сводя взгляда с ребёнка.

— Не узнаёшь?

Я всматриваюсь в её лицо. В тёмные пряди, прилипшие к вискам, в дрожащие пальцы, в маленький шрам над бровью.

— Нет.

— Это ты.

Я отступаю на шаг.

— Нет.

— Точнее, то, что от тебя осталось.

— Этого не может быть мной.

Девочка наконец поднимает голову. Её взгляд встречается с моим — и я узнаю в нём собственный страх. Тот самый, который годами прячется за молчанием, послушанием и опущенными глазами.

— Это ты, Лея, — продолжает голос.

— Замолчи.

— Перед тобой твоя настоящая сущность.

— Я не такая.

— Тогда почему ты так отчаянно хочешь от неё отвернуться?

Я качаю головой. В висках нарастает пульсация.

— Что мне делать?

Ответа нет.

Тишина сгущается вокруг меня. Девочка продолжает стоять неподвижно, прижимая зайца к груди. С её колена на пол падает капля крови.

— Эй! — я оборачиваюсь, пытаясь найти голос. — Что мне делать?

— Я не хочу быть такой! — кричу я, и голос срывается. — Если ты знаешь, что со мной происходит, помоги мне!

Тишина становится ещё глубже.

Я снова смотрю на девочку. Она больше не плачет, только крепче сжимает игрушку и пятится от меня, словно теперь уже я представляю для неё опасность.

— Назови моё имя, — произносит голос.

Я замираю.

— Я тебя не знаю.

— Назови моё имя.

— Я не знаю, кто ты!

— Мне очень жаль... — произносит голос в последние секунды, перед тем как меня вновь накрывает яркая вспышка света.

Глава 46. Коллекционер.

— Значит, недостаточно едкий! — бросаю я медсестре и захлопываю дверь прямо перед её лицом.

В палате снова становится тихо.

Тишина здесь никогда не бывает настоящей. Она наполнена писком мониторов, шорохом вентиляции и ровным механическим дыханием аппарата, который удерживает Лею на этой стороне жизни.

Палата до краёв забита цветами.

Тюльпаны стоят на подоконнике, на тумбе, у стены и даже на полу. Сладкий, тяжёлый запах забивает лёгкие и оседает на языке. От него мутит, но я не выношу цветы.

Пусть здесь будет душно. Пусть этот запах давит на меня каждый раз, когда я вхожу.

Лишь бы она проснулась.

Я подхожу к металлическому столику и ставлю на него очередной букет. Рядом опускается маленькая чёрная коробка, перевязанная красной лентой.

— С Рождеством, огонёк, — наклоняюсь к Лее и касаюсь губами её лба.

Я задерживаю поцелуй дольше, чем следует, надеясь почувствовать хоть какую-то реакцию. Едва заметный вдох. Дрожь ресниц. Слабое движение пальцев.

Ничего.

Лея лежит неподвижно, подключённая к аппаратам, и выглядит так, будто жизнь покинула её, оставив тело на хранение.

Отступаю к дивану. Кожа подо мной тихо скрипит. Стоит голове коснуться спинки, как веки начинают тяжелеть. Организм требует сна, но я не позволяю себе отключиться.

Я откручиваю крышку бутылки с водой и делаю несколько глотков. Вода холодная, безвкусная. Она царапает пересохшее горло и ненадолго возвращает ясность.

Не помню, когда в последний раз был в своей квартире.

Месяц назад?

Не могу возвращаться туда один. Раньше я был уверен в том, что это мой дом, моя крепость, где нет никаких уродов, способных одним взмахом все это отнять. Я ошибался. Теперь мой дом там, где моя жена.

Я бросаю взгляд на кровать.

Её волосы разложены по подушке. На лице нет ни одной эмоции. Аппарат рядом равнодушно отсчитывает каждый вдох, будто Лея — не человек, а набор показателей на экране.

Я не собираюсь оставлять её одну только потому, что больница считает моё присутствие излишним. Я буду жить здесь, сколько потребуется. Пока мой огонек в целости и сохранности не вернется со мной домой. На другое я не согласен.

В конце концов я поднимаюсь. Колени отзываются тупой болью, позвоночник хрустит после нескольких часов работы. Я беру первый попавшийся стул и с раздражённым скрежетом подтаскиваю его к кровати.

Лея не реагирует.

Я сажусь рядом и осторожно беру её за руку.

Пальцы тонкие, холодные. Я растираю их ладонью, будто могу вернуть им тепло одним усилием.

— Нора сказала, что ты можешь проснуться, если я буду с тобой разговаривать. Но о чем? — голос растягивается жалким эхом по пустой комнате. — Еще несколько месяцев назад мы совершенно не знали друг друга, а теперь… — я делаю небольшую паузу, все еще не в силах произнести эти слова. — Теперь я держу тебя за руку и называю своей женой.

Слова застревают в горле.

Я поворачиваю голову к окну. За стеклом медленно падает снег. Белые хлопья оседают на подоконнике и превращают город в подобие чистейшей невинности. Удобная маска для тех, кто сеет вокруг страх и разрушение.

На тумбочке стоит чёрная коробка. Я тянусь к ней и развязываю ленту.

— Сегодня наше первое Рождество.

Крышка поддаётся с лёгким щелчком.

Внутри находится музыкальная шкатулка из тёмного дерева. На крышке — потёртая резьба, а по краям сохранились царапины.

— Я нашёл её в заброшенной лавке на окраине города и немного доработал. Кажется, ты любишь всякое старье, — я открываю крышку и поворачиваю ключ.

Внутри начинают кружиться две маленькие фигурки — наши фигурки. Их тела двигаются под хриплую мелодию Teddy Swims.

— С той ночи я больше не мог забыть эту мелодию.

Оставляю шкатулку на столе, и музыка тихо растекается по палате.

Я снова беру Лею за руку и придвигаюсь ближе.

— Я найду каждого, кто причастен к твоему похищению. Каждого, кто работал в той лаборатории, — ее пальцы остаются безжизненными на моих ладонях. — Убью, а после выброшу их тела, как ненужную сгнившую вещь, о которой больше никто и никогда не вспомнит, — не в силах сдерживаться, я сильнее сжимаю ее руку. — Я спалю весь мир дотла, но заставлю их заплатить за то, что они сделали с тобой, только открой глаза. Только открой глаза, Лея. Открой глаза и произнеси мое имя.

Несколько секунд ничего не происходит.

Я остаюсь в этой позе, согнувшись над её рукой, будто каменная статуя, которой забыли вернуть способность жить. Музыка в шкатулке снова начинает играть, а за окном продолжает падать снег.

Затем датчик справа взрывается пронзительным сигналом.

Я резко выпрямляюсь.

— Лея?

Её ресницы дрожат. Сначала едва заметно. Потом сильнее.

Глаза приоткрываются, но взгляд остаётся мутным. Она пытается вдохнуть, и аппарат тут же начинает пищать чаще.

— Лея, ты меня слышишь?

Я нажимаю кнопку вызова и выбегаю в коридор.

— В палату! Быстро! Позовите врача!

Медсестра у поста вскакивает. Через несколько секунд в коридоре начинается движение: люди в белых халатах проходят мимо меня, отстраняя все ближе к дивану и дальше от ее кровати.

Они окружают её кровать. Проверяют показатели, меняют капельницу, снимают одну из трубок и заменяют крепление на маске. Кто-то просит подготовить кислород, кто-то называет цифры, которые ничего для меня не значат.

Когда она делает первый самостоятельный вдох, мой мир на мгновение замирает. За первым следует второй, и я наконец-то выдыхаю.

— Вы меня слышите? — в спешке произносит Роберт.

Её глаза медленно двигаются.

— Хорошо. Не пытайтесь вставать. Вы находитесь в больнице. Меня зовут Роберт Гилес, я ваш лечащий врач. Можете сказать, как вы себя чувствуете?

Лея облизывает пересохшие губы.

— Голова… кружится.

Голос звучит так тихо, что я едва разбираю слова.

— Это ожидаемо после такого состояния. Есть боль?

Она хмурится, будто пытается собрать рассыпавшиеся мысли.

— Нога.

Роб бросает взгляд на монитор.

— Правая?

Лея едва заметно кивает.

— Хорошо. Не двигайтесь, мы дадим вам обезболивающее. Вы помните, что с вами произошло?

Её пальцы сжимаются на простыне.

Она смотрит в потолок, но взгляд пустой, как у маленького ребенка, который только-только пришел в этот мир.

Через несколько секунд Лея медленно качает головой.

— Это нормально. Память может вернуться постепенно. Не заставляйте себя вспоминать. Давайте начнём с простого. Как вас зовут?

В палате становится тихо.

Я подаюсь вперёд.

Лея поворачивает голову к Робу. Её взгляд скользит по его лицу, потом уходит в сторону.

— Я… — она замолкает, словно имя застревает внутри.

— Не спешите, — мягко подталкивает её Роберт. — Просто назовите свое имя.

— Офелия.

Роберт медленно поворачивается ко мне. Мы сталкиваемся взглядами, полными непонимания и паники.

Офелия.

Имя, которого еще несколько месяцев назад она боялась как огня. Имя, которое снова и снова возвращало ее в мучительное прошлое.

Почему она назвала именно его?

Может, боится… Но чего?

Я делаю шаг к кровати.

— Лея.

Её взгляд перемещается на меня.

Я стараюсь говорить спокойно, но голос всё равно выдаёт напряжение.

— Я здесь. Ты в безопасности. Тебе больше нечего бояться.

Она несколько секунд изучает моё лицо, а после медленно отводит взгляд.