Лина Лафф Моя до последнего вздоха

Глава 44. Коллекционер.

— Нейт, ты ведь несерьёзно?

Гарет преграждает мне дорогу у подножия лестницы. Обычно он понимает с первого взгляда, когда лучше заткнуться, но сегодня инстинкт самосохранения ему изменяет.

— Как ты вообще собираешься заключить брак с человеком, которого здесь даже нет? — Он поправляет съехавшие очки и повышает голос, пытаясь достучаться до меня сквозь ярость. — Да какой к черту брак? Ты сам-то себя слышишь?

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Внутри всё ещё стоит монотонный писк больничного аппарата.

Я обещал защитить её, а теперь она лежит в реанимации и борется за жизнь в одиночку.

Снова.

— Паспорт, — протягиваю руку.

Гарет прижимает сумку к боку.

— Сначала объясни, что ты задумал.

— Тебе действительно нужны объяснения?

— Да. Потому что сейчас ты выглядишь как человек, который собирается совершить преступление прямо посреди центрального ЗАГСа.

— Значит, выгляжу как обычно.

— Это не смешно, Нейт.

— Я и не шучу.

Он делает шаг назад. Его пальцы сильнее сжимают ремень сумки, а взгляд на секунду опускается к моим рукам.

Правильно.

Бояться ему следует именно их.

— Гарет, если ты сейчас же не отдашь мне этот чёртов паспорт, следующую неделю проведёшь в палате рядом с Леей. Только в твоём случае врачам придётся собирать тебя по частям.

Он несколько секунд сверлит меня взглядом, а затем всё же расстёгивает сумку.

— Когда-нибудь ты научишься нормально просить?

— Не сегодня.

Гарет вытаскивает паспорт в потёртой розовой обложке и протягивает мне. Я выдёргиваю документ из его пальцев.

Ядовитый розовый оттенок совсем не подходит Лее — как и всё, что пытается сделать её слабой, милой и удобной.

Провожу большим пальцем по краю обложки.

Сейчас это единственная вещь, связывающая меня с ней. Кусок бумаги с фотографией, именем и датой рождения. Смешная книжка, которая почему-то обладает большей властью, чем я.

— И что дальше? — Гарет устремляется за мной вверх по ступеням. — Ты просто ворвёшься в кабинет и заявишь: «Пожените нас немедленно. Невеста не пришла, но она точно согласна»?

— Примерно так.

— Это было саркастическое предложение.

— А я оценил его по достоинству.

— Нейт, даже если мы взломаем реестр и поместим вас под одной фамилией, ты все равно не сможешь заставить никого в здравом уме выдать тебе оригинальное свидетельство о заключении брака. Это невозможно

— Невозможно для тебя или для меня?

— Для любого человека, который не окончательно потерял рассудок.

Я останавливаюсь так резко, что Гарет врезается мне в спину. Отшатывается, цепляется ботинком за край ступени и едва не летит вниз.

— Ты можешь хотя бы предупреждать?

Я оглядываю его помятый свитер, раскрасневшееся лицо и сбившееся дыхание.

Он постоянно сидит перед мониторами, пьёт кофе и наблюдает за чужими перемещениями. Полезная работа, но физическая форма у него становится всё хуже.

— Надо чаще брать тебя на задания.

— Чтобы ты мог столкнуть меня с лестницы?

— Чтобы ты перестал спотыкаться на ровном месте.

— Это не ровное место. Это лестница, которую проектировал садист.

— Помнишь Агонию Томпсон? — я отворачиваюсь и продолжаю подниматься.

За спиной на несколько секунд воцаряется тишина.

— Ту самую женщину, чей сын работал на Ричарда?

— Вижу, память у тебя ещё функционирует.

Гарет догоняет меня на следующем пролёте.

— Конечно, забудешь такое. Ты едва не убил шестнадцатилетнего парня.

Я сжимаю паспорт Леи крепче.

— Я никогда и никого не оставляю в живых. Разве что намеренно.

— Допустим, но как это вообще связано с нашим делом?

— С тех пор Агония Томпсон получила неплохое повышение и с недавних пор обрела новое рабочее место.

— Ты собираешься шантажировать её жизнью сына?

— Я собираюсь напомнить ей, благодаря кому ее некчемный сыночка все еще жив.

Гарет наконец замолкает.

Мы поднимаемся на третий этаж.

По коридору проходят молодожёны. Девушка смеётся, прижимая к груди букет, мужчина держит её за талию. За ними семенит фотограф и просит остановиться у окна.

Я отвожу взгляд.

Лея тоже должна быть здесь. Злая, напуганная, возможно, готовая ударить меня букетом по лицу. Но живая. Стоящая в белом платье на собственной свадьбе.

В конце коридора висит латунная табличка:

«АГОНИЯ ТОМПСОН, ЗАВЕДУЮЩАЯ ЦЕНТРАЛЬНЫМ ЗАГСОМ».

Я быстро натягиваю капюшон, убирая под него волосы, и закрываю нижнюю половину лица маской. В коридоре слишком много камер. Я не собираюсь оставлять им удачный портрет жениха.

— Как я выгляжу? — поворачиваюсь к Гарету.

Он осматривает меня с ног до головы: чёрная одежда, тяжёлые ботинки, капюшон и маска.

— Как современный жених, который прибыл на долгожданную свадьбу прямо с места преступления.

— Идиот.

— А что? — продолжает Гарет у меня за спиной, когда я вхожу в кабинет. — Не припомню, чтобы в ЗАГСе существовал определённый дресс-код.

— Ещё слово — и ты останешься ждать снаружи.

— Молчу.

В кабинете пахнет живыми цветами и дорогими духами. За окном темнеет, однако настольная лампа всё ещё горит, выхватывая из полумрака стопки документов и табличку с именем женщины, ради которой мы сюда приехали.

Агония Томпсон отрывается от монитора. Её взгляд скользит по нам и цепенеет.

— Кто вы такие? Что здесь происходит?

Она вскакивает так резко, что кресло отлетает к стене. Несколько неуверенных шагов назад — и её спина упирается в подоконник.

Я закрываю за Гаретом дверь и поворачиваю замок.

Щелчок выходит тихим.

Но женщина вздрагивает так, словно я взвожу курок.

— Посмотрите внимательнее, миссис Томпсон, — яделаю шаг из темноты. — Возможно, память вас ещё не подводит.

Кровь отливает от её лица.

— Дьявол…

Уголок моего рта дёргается.

— Польщён, что вы помните меня. Как поживает ваш сын? Грег, если не ошибаюсь.

Её пальцы впиваются в край подоконника.

— Мы обо всём договорились. Я выполнила свою часть сделки. Ты обещал оставить его в покое.

— И оставил, — подхожу ближе к столу. — Но у меня появились незапланированные дела, решить которые мне можете помочь только вы.

— Какие ещё дела?

Гарет плотнее прижимается к двери, отрезая единственный выход.

Я достаю два паспорта и кладу перед Агонией.

— Через десять минут эти люди должны стать супругами.

Женщина замирает над паспортами на несколько секунд, обдумывая свой бесполезный ответ. Что бы она ни сказала, ей придется согласиться на мои условия.

— Но без личного присутствия обоих молодожёнов я не могу зарегистрировать брак. Нужны заявления, подписи, подтверждение согласия. Если начнётся проверка, на меня повесят…

— Проверки не будет, — вмешивается Гарет.

Он подходит к столу и разворачивает к ней экран телефона. На нём открыта форма заявления, которую он хакнул пару минут назад.

— Документы уже загружены в систему. Нужно ваше подтверждение, запись в реестре и печать.

Агония вглядывается в экран.

— Это невозможно.

— Было невозможно семь минут назад, — Гарет убирает телефон в карман. — Теперь просто незаконно.

— Я не стану в этом участвовать, — она касается плотной кожаной обложки паспортов и двигает их по столу в мою сторону.

В одно мгновение я сметаю со стола стопку папок. Они с глухим стуком падают на пол, разгоняя листы по кабинету.

Агония отшатывается.

Я упираюсь ладонями в стол и наклоняюсь к ней.

— Кажется, я не спрашивал вашего согласия.

— Но реестр открывается только в намеченную заранее дату. Я не могу поставить свою подпись в этом незаконном деле.

Гарет, с глубоким вздохом, вновь достает свой телефон и, спустя пару нажатий, поворачивает его экраном к нам.

— Уже стоит.

Агония перекидывается через стол, всматриваясь в экран.

— Это подделка.

— Очень качественная, попрошу заметить, — невозмутимо поправляет Гарет.

— Вы оба сошли с ума. Я не буду регистрировать брак людей, которых здесь даже нет.

Ну почему же? Я здесь, и Лея тоже скоро обо всем узнает.

Сначала не поверит. Потом разозлится. Возможно, ударит меня — если к тому моменту я ещене повалю ее на кровать. Назовёт монстром, потребует развода и попытается сбежать.

Пусть.

Чтобы ненавидеть меня, ей сначала придётся выжить.

И именно поэтому мне нужен этот брак.

— После этого ты навсегда исчезнешь из нашей жизни, — она все же не выдерживает. — И больше никогда не приблизишься к Грегу.

— Вы опять пытаетесь диктовать мне условия.

— Я мать.

— А я человек, который знает, где живёт ваш сын.

Агония бледнеет.

— Он всё ещё в Нью-Йорке, верно? — обхожу стол и останавливаюсь рядом с ней. — Квартира на Манхэттене, седьмой этаж. По утрам покупает кофе в заведении напротив. По пятницам задерживается в баре на Сорок девятой.

Её губы приоткрываются, но ни звука не выходит.

— Расслабьтесь, миссис Томпсон. Пока вы ставите печати, Грегу ничего не угрожает.

— А после?

— Это зависит от того, насколько хорошо вы выполните свою работу.

Она медленно опускается в кресло. Подтягивает к себе паспорта и включает принтер.

Кабинет наполняют щелчки клавиш. Гарет встаёт у неё за плечом и следит за экраном. Несколько раз подсказывает, какие поля оставить пустыми, а где изменить дату. Принтер оживает, выплёвывая лист за листом.

Время растягивается.

Каждая минута вдали от больницы похожа на проволоку, затягивающуюся вокруг горла. Мне чудится писк монитора. Кажется, стоит задержаться ещё немного — и звук оборвётся.

А вместе с ним оборвусь и я.

— Готово.

Теперь никто не посмеет выставить меня за дверь.

— Копии удалены? — обращаюсь к Гарету, пока мы еще не вышли за дверь.

— С камер мы исчезли. В системе всё чисто. Для реестра вы подали заявление лично три недели назад и сегодня явились на регистрацию.

— А свидетели?

— Как обычно, — он лениво пожимает плечами. — Я везде поставил свои подписи.

— Ты получил, что хотел, — Агония смотрит на меня с плохо скрываемым отвращением. — Уходи.

— Всегда приятно иметь с вами дело.

На улице Гарет несколько секунд молчит, но ухмылка уже растягивает его губы.

— Ну, давай, — бросаю через плечо. — Иначе подавишься.

— Я просто пытаюсь осознать, что произошло. — Гарет запихивает руки в карманы. — Никогда не думал, что ты решишься на брак, да еще и насильно женишь на себе девушку, которая она лежит в больнице и даже не подозревает о том, какие у тебя на нее планы.

Я и сам никогда не думал, что женюсь.

Бумага не сделает Лею моей. Не заставит её остаться и не избавит от желания сбежать. Я не настолько наивен, чтобы путать печать с преданностью.

Но теперь у меня есть право находиться рядом.

А если законного права окажется мало, я воспользуюсь всеми остальными.

Кричи, ненавидь меня, но отныне мы законные супруги. Бежать больше некуда, огонек.

***

До больницы я добираюсь меньше чем за час. Не помню ни дороги, ни светофоров, ни лиц людей, шарахающихся от машины на парковке. В памяти остаётся только имя Леи, которое пульсирует в голове вместе с ударами сердца.

Дверь реанимационного отделения распахивается с глухим ударом.

Стерильный холод врезается в лёгкие. Здесь всё пропитано антисептиком, лекарствами и смертью. За закрытыми дверями монотонно пищат аппараты. По коридору бесшумно скользят люди в белых халатах, и никто не смотрит мне в глаза.

Медсестра за стойкой узнаёт меня сразу. Бледнеет, вскакивает и тянется к тревожной кнопке.

— Не стоит.

Мой голос заставляет её руку замереть.

Подхожу к стойке и бросаю перед ней паспорт Леи вместе с копией свидетельства о браке. Настоящее лежит во внутреннем кармане куртки. Позже я спрячу его туда, где никто никогда не найдёт.

— Паспорт Леи Браун. Для оформления.

Медсестра переводит настороженный взгляд с меня на документы, затем берёт свидетельство. Её пальцы пробегают по строчкам и останавливаются на моей фамилии.

Пока она читает, я оглядываю коридор.

— В какую палату передать её вещи? — Пальцы сжимаются на краю стойки.

— Триста четырнадцатая. Однако посещение реанимации ограничено. Войти могут только ближайшие родственники и только с разрешения врача.

Притягиваю свидетельство ближе к ней и постукиваю пальцем по печати.

— Тогда у нас нет проблемы.

— Простите?

— Лея Браун — моя жена. — Наклоняюсь через стойку, не отводя от неё глаз. — А значит, ближе меня у неё никого нет.

Что-то меняется в лице медсестры. Она снова смотрит на документ, будто надеется найти ошибку. Или причину не пускать меня. Но я уже занят другим.

В конце коридора, за стеклянной перегородкой, замечаю табличку с номером 314.

Всё остальное перестаёт существовать.

Отталкиваюсь от стойки и иду туда. Сначала быстро, затем почти срываюсь на бег.

— Молодой человек, стойте! — раздаётся за спиной. — Туда нельзя! Вы меня слышите?

Слышу грохот упавшего стула. Торопливые шаги. Чей-то голос требует вызвать охрану.

Толкаю дверь и влетаю в палату. Но тут же замираю на месте, словно при виде призрака.

Ноги будто прирастают к полу. Воздух застревает в лёгких, и впервые за долгие годы я не могу заставить себя сделать ещё хотя бы один шаг.

Мой огонёк лежит на узкой кровати, почти теряясь под голубой больничной накидкой. Кожа слишком бледная — почти одного цвета с подушкой. Волосы убраны с лица и спутанными прядями рассыпаны вокруг головы.

В вену входит прозрачная трубка капельницы. К груди тянутся провода. Монитор возле изголовья равнодушно выводит на экран зелёную линию, сопровождая каждый удар её сердца коротким писком.

Изо рта Леи выходит трубка, соединённая с аппаратом искусственной вентиляции лёгких.

Машина дышит за неё.

Вдох.

Пауза.

Выдох.

Внутри становится тихо. Страшно тихо.

Я замечаю синяк на её скуле, ссадину у виска и тёмные следы на запястьях.

Кто-то сделал это с ней.

И этот кто-то ещё дышит.

— Нейтан.

Голос доносится издалека.

Я не оборачиваюсь. Смотрю на грудь Леи, которая поднимается только тогда, когда аппарат вталкивает в неё воздух.

— Нейтан, тебе нельзя здесь находиться.

Я пересекаю палату прежде, чем успеваю осознать собственное движение. Хватаю Роберта за ворот халата, разворачиваю и впечатываю спиной в стену. Металлический шкаф рядом дребезжит от удара.

— Я задам только один вопрос.

Он перехватывает мои запястья, но даже не пытается освободиться.

— Отпусти меня. Мы в реанимации.

— Что с ней?

Роберт смотрит поверх моего плеча на кровать.

— Врачи делают всё возможное.

— Это не ответ, — сильнее стискиваю ткань у его горла.

— Нейт, успокойся.

— Не надо меня успокаивать.

Приподнимаю его и снова ударяю о стену. Голова Роберта едва не встречается с кафелем. За дверью раздаются голоса, но войти никто не решается.

— Я спрашиваю в последний раз, — приближаюсь к нему так, чтобы он видел: ещё одна попытка уйти от ответа — и стены реанимации получат второго пациента. — Что с моей женой?

На последних словах Роберт вздрагивает.

— Её организм пережил сильнейший стресс, — наконец выдыхает он. — Было кислородное голодание. Врачи стабилизировали сердце и подключили её к аппарату, чтобы снизить нагрузку.

Я слышу каждое слово, но ни одно не складывается в нужный мне ответ.

— Когда она очнётся?

Роберт молчит.

Ослабляю хватку всего на мгновение, а затем вновь притягиваю его к себе.

— Когда?

— Она в коме, Нейтан! Она в коме…

Глава 45. Экспонат.

— Мам, я здесь!

Я иду к ней, но расстояние между нами не сокращается. Силуэт матери остаётся впереди — размытый, почти прозрачный. Я различаю очертания её плеч, тёмные волосы, неподвижные руки, но не вижу лица.

— Мам, ты слышишь меня?

Голос дрожит. Я ускоряю шаг, цепляясь ногами за невидимую поверхность. Она подо мной мягко прогибается, будто я иду не по земле, а по воде. Каждый шаг даётся тяжелее предыдущего.

Я перехожу на бег, но, сколько бы я ни старалась, ее силуэт остается все так же далеко.

— Подожди! Пожалуйста!

Она не двигается. Не оборачивается. Словно меня не существует.

В груди сжимается знакомое чувство. Оно начинается под рёбрами, медленно поднимается к горлу и перекрывает дыхание. Я судорожно втягиваю воздух, но лёгкие не наполняются. Сколько бы я ни старалась, внутри остаётся только пустота.

— Мам, посмотри на меня.

Я поднимаю руку, вытягивая пальцы к её спине.

Ещё немного.

Мне почти удаётся коснуться её плеча, когда расстояние между нами внезапно растягивается. Силуэт отдаляется, растворяясь в густом сером тумане.

— Нет…

Я опускаю руку и сжимаю пальцы, будто могу удержать её хотя бы так.

— Я буду послушной, — торопливо обещаю я. — Правда. Больше не буду спорить. Не стану шуметь, мешать вам и задавать вопросы.

Губы дрожат. Первая слеза скатывается по щеке, обжигая кожу.

— Я запрусь в комнате и буду сидеть тихо-тихо. Как мышка. Ты даже не заметишь, что я рядом. Только посмотри на меня, пожалуйста.

Позади раздаётся глухой хлопок.

Звук похож на выстрел. Или на удар по ржавому металлу. Он раскалывает пространство и отзывается вибрацией в костях.

Я резко оборачиваюсь, но взгляд упирается в ту же беспросветную тьму.

Я смотрю на пустоту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Внутри неё будто шевелятся тени, но стоит мне сосредоточиться, как они исчезают.

— Мам?

Страх возвращает меня к ней.

Я разворачиваюсь.

Силуэт матери всё ещё стоит впереди, но теперь он едва различим. Туман поглощает её снизу вверх. Сначала исчезают ноги, затем руки, плечи…

— Нет. Нет, подожди!

Я бросаюсь вперёд. Теперь расстояние действительно сокращается, но слишком медленно. Слишком поздно.

— Мам, я здесь! Я пришла!

Она начинает растворяться.

— Не уходи!

Я протягиваю руку, изо всех сил стараясь дотянуться. Пальцы проходят сквозь холодный туман и хватают лишь пустоту.

Позади вновь раздается шум. Только впредь никакого выстрела или металла. Это шаги. Тихие, тяжелые шаги.

Кто-то идёт по пустоте, не торопясь, будто уверен, что я никуда не денусь.

Я замираю.

Шаг.

Ещё один.

Звук приближается, отдаваясь внутри груди. Сердце сбивается с ритма. Я медленно поворачиваюсь, но так же как и раньше, упираюсь лишь в беспросветную тьму.

— Кто ты? — мой голос срывается. Я отступаю, пока пятки не упираются в невидимую преграду. — Покажись!

Шаги прекращаются.

Несколько секунд вокруг стоит тишина.

— Ты прекрасно знаешь, кто я, — доносится из темноты низкий мужской голос.

— Нет.

— Знаешь.

— Я тебя не знаю!

Я оглядываюсь, пытаясь найти хоть какое-то движение. В пустоте ничего не меняется, но ощущение чужого присутствия становится почти осязаемым. Оно касается затылка, скользит вдоль позвоночника и задерживается у горла.

— Я тот, кто ходит за тобой по пятам.

Слева мелькает тень.

Я резко разворачиваюсь, но успеваю увидеть лишь чёрный след, скользнувший в пустоту. По коже пробегает холод.

— Прекрати прятаться!

Тень возникает впереди. Она не имеет лица, рук или чётких границ, но я ощущаю, как она смотрит на меня. От этого взгляда внутри всё сжимается.

— Я тот, кто жаждет чужой крови и чужих страданий, — произносит мужчина. — Тот, кто проведёт тебя во тьму.

— Замолчи.

— Я и есть твоя тьма.

— Моя тьма?

— Та, что годами прячется внутри тебя. За страхом. За молчанием. За маской послушной девочки, которая всегда кивает, когда ей велят опустить голову.

Я прижимаю ладонь к груди. Под рёбрами всё горит.

— Ты врёшь.

— Разве?

— Я никогда не делала ничего плохого.

— Я этого не говорил.

— Тогда чего ты хочешь?

Тень приближается. Она не идёт — скользит по пустоте, становясь больше с каждым мгновением.

— Чтобы ты перестала путать тьму со злом.

— Это одно и то же.

— Нет. Зло — это выбор. Тьма — то, что помогает тебе выжить, когда света недостаточно.

Я мотаю головой, отступая до тех пор, пока невидимая преграда не впивается в лопатки.

— Я не нуждаюсь в тебе.

— Нуждаешься.

— Мне не нужна жестокость.

— Я не жестокость, — голос становится тише, но от этого ещё опаснее. — Я твоя смелость, которую ты заставляла молчать. Твоя ярость, которую тебе запрещали чувствовать. Твой внутренний стержень, который ты прятала так глубоко, что сама забыла о его существовании.

— Замолчи!

— Ты боишься не меня? Ты боишься узнать, на что способна, если перестанешь просить разрешения на собственную жизнь.

— Не смей…

— Почему? Разве я ошибаюсь?

Я закрываю уши ладонями, но голос продолжает звучать внутри головы.

Ты боишься.

Ты молчишь.

Ты терпишь.

Ты ждёшь, пока кто-нибудь решит, заслуживаешь ли ты спасения.

— Хватит!

Я отталкиваюсь от невидимой стены и бросаюсь вперёд.

Тьма распахивается передо мной, поглощая тело по пояс, но я не останавливаюсь. Бегу вслепую, не разбирая дороги и не чувствуя под ногами никакой поверхности.

Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы убежать от этого монстра, но мрак вдруг начинает отступать, уступая место теплому солнечному дню.

Я зажмуриваюсь от ослепительного сияния, а когда снова открываю глаза, то стою посреди цветочного поля.

До самого горизонта тянутся ровные ряды тюльпанов. Красные, белые и жёлтые бутоны покачиваются на лёгком ветру, поворачивая головки к солнцу. В воздухе смешиваются свежесть травы, влажная земля и сладковатый аромат цветов.

Я глубоко вдыхаю.

Здесь нет боли. Нет холода. Нет голоса, который преследует меня в темноте.

Неужели я наконец-то дома?

Ноги сами срываются с места. Я бегу между цветами, раскинув руки, позволяя лепесткам скользить по кончикам пальцев. На губах появляется улыбка — первая за долгое время, настоящая и почти забытая.