Лера Вирта Разрушь мою репутацию

Коул

В двадцать три двенадцать я еду на Чёрный перевал и убеждаю себя, что молчание не считается ложью.

Нора не спрашивала, куда я отправлюсь после эфира.

Я не сказал, что проведу вечер в мастерской. Просто упомянул, что должен помочь Матео с двигателем.

Я действительно помог.

Потом надел защитный костюм, взял шлем и вывел из заднего бокса чёрный мотоцикл, который обещал больше не использовать.

Технически каждое предложение правдиво.

Технически я уже превращаю пункт семь в шутку.

Матео стоит в воротах мастерской, скрестив руки.

Над ним тускло горит старая вывеска REYES MOTORS. Отец повесил её за год до смерти. Буква R не загорается после дождя, поэтому ночью остаётся только EYES — глаза. Сегодня они смотрят на меня с таким же осуждением, как брат.

— Заглуши двигатель, — говорит Матео.

Я снимаю перчатку.

— Поздно.

— Для чего? Для того, чтобы Восс снова передвинул финиш?

— Три заезда. После них всё.

— Он говорил то же самое четыре заезда назад.

— Тогда проценты…

— Не называй это процентами. — Матео отталкивается от ворот. — Это поводок. Ты побеждаешь — он добавляет плату. Проигрываешь — добавляет плату. Дышишь не в ту сторону — добавляет плату.

— Сегодня первый из трёх.

— А завтра будет первый из новых трёх.

Я натягиваю перчатку.

— Иди домой.

— Это моя мастерская тоже.

— Поэтому закрой её.

— Ты опять решаешь за меня.

— Я решаю, кто находится рядом, когда сюда приезжают люди Восса.

Матео смеётся без веселья.

— Отлично. Ради моей безопасности ты отправишься на трассу, где люди ставят деньги на твою смерть. Безупречная логика старшего брата.

Я опускаю визор.

— Не начинай.

— Нет, Коул. Ты не платишь за меня. Уже давно. Ты платишь собой, потому что не знаешь, кто ты, если никого не спасаешь.

Слова попадают под рёбра.

Слишком близко к тому, что написала Нора на доске.

«Дерётся».

Я завожу двигатель громче, чем нужно.

— Запри ворота, — повторяю я.

Матео не отходит.

— Она знает?

Я не отвечаю.

Его лицо меняется.

— Конечно, нет. У вас фиктивные отношения, зато твоя привычка лгать настоящая.

— Не втягивай Нору.

— Ты уже втянул. В ту секунду, когда Восс увидел вас вместе.

Телефон на руле показывает 23:12.

До Северного тоннеля двадцать семь минут, если дорога сухая. Она не сухая.

— Закрой мастерскую, — говорю я в третий раз.

Матео отступает.

Не потому, что согласен. Потому что знает: если задержит меня, люди Джулиана приедут сюда.

— Когда вернёшься, — говорит он, — не называй это защитой.

Я выезжаю в ночь.

Валмонт остаётся внизу россыпью золотых огней. Дорога поднимается через сосновый лес, воздух становится холоднее, дождь — тоньше. На поворотах фары выхватывают каменные стены и белые столбики у края. За ними нет ничего, кроме чёрного склона.

Чёрный перевал не отмечен на туристических картах под этим именем. Днём это обычная старая дорога, закрытая после строительства нового тоннеля. Ночью по субботам здесь работают генераторы, ставки и люди, которым мало смотреть, как кто-то рискует жизнью в интернете.

У Северного тоннеля стоят чёрные фургоны Voss Live. Антенны подняты над крышами. Дроны мигают красными огнями. Внутри старой станции канатной дороги за стеклом сидят гости с шампанским — наследники, букмекеры, политики без должностей на сегодняшнюю ночь.

Никаких масок.

Никто не боится быть узнанным, потому что Джулиан продаёт не только трансляцию. Он продаёт уверенность, что запись никогда не окажется не в тех руках.

Я останавливаюсь у технической зоны.

Мужчина в серой куртке сканирует метку на моём мотоцикле.

— Рейес вернулся, — говорит он в гарнитуру.

На большом экране вспыхивает моё имя.

RAVEN.

Ниже растут цифры ставок.

После вирусного поцелуя коэффициенты выше обычного.

Разумеется.

Даже здесь Нора превращена в часть моей цены.

— Трогательно, — говорит Джулиан за спиной.

Я снимаю шлем.

Шов на его губе уже почти не заметен под светом экранов. На нём длинное чёрное пальто, как будто он пришёл не смотреть гонку, а купить гору.

— Первый из трёх, — говорю я.

— Сегодня квалификация.

— Мы договаривались о заезде.

— До того, как ты решил играть в парня моей невесты.

— Она не твоя невеста.

— Именно поэтому цена изменилась.

Я делаю шаг к нему.

Охрана рядом напрягается. Джулиан остаётся на месте.

— Сегодня я выхожу на трассу, — говорю я. — После останется два.

— После останется три.

Матео был прав.

Я знал, что он прав.

Просто услышать это вслух хуже.

— Ты не собираешься закрывать долг.

— Собираюсь. Когда ты вернёшь то, что взял.

— Я ничего у тебя не брал.

— Деньги. Время. Теперь женщину, которая должна была объединить две компании.

— Нора не строка в твоём балансе.

— Тогда почему ты оценил её в удар?

Во мне поднимается знакомая тёмная волна.

Его лицо снова оказывается ровно там, куда удобно бить.

Я вспоминаю открытую ладонь у красной стены.

Два касания.

Продолжай.

Ни одного сейчас.

Я разжимаю кулак.

Джулиан замечает это. Улыбается.

— Она уже дрессирует тебя.

— Нет. Просто решил, что второй синяк будет плохо сочетаться с твоим пальто.

— Выиграй сегодня, Рейес. И не заставляй меня объяснять Норе, чем ты занят по ночам.

— Оставь её вне этого.

— Вне этого было до поцелуя.

Он уходит к стеклянной станции.

Я надеваю шлем.

Рядом заводится второй мотоцикл.

Иво Керн участвует в заездах дольше меня и проигрывает только тогда, когда за проигрыш платят больше. На его шлеме серебряные зубы. Он поворачивает голову и проводит большим пальцем поперёк горла.

Тонко.

Мы выезжаем к линии старта.

Дорога блестит после дождя. Два километра вверх через тоннель, четыре по внешней петле, затем спуск к старому мосту. На самых узких участках ограждение осталось со времён, когда машины ездили медленнее наших мыслей.

Девушка со светящимися жезлами поднимает руки.

В наушнике щёлкает закрытый канал.

— Пять секунд.

Я опускаю тело к баку.

Двигатель вибрирует между коленями.

На экране у старта мелькает стоп-кадр из сегодняшнего эфира: Нора смеётся, я смотрю на неё.

Voss Live продаёт зрителям историю. Влюблённый капитан рискует ради женщины, которую не может иметь.

Правда хуже.

Я рискую, потому что три года назад не мог позволить брату умереть.

И потому что до сих пор не умею остановиться.

Жезлы падают.

Мы срываемся одновременно.

Первый тоннель проглатывает звук и возвращает его умноженным. Световые полосы летят над визором. Иво идёт справа, почти касаясь моего локтя. На выходе дорога сужается, и он первым занимает внутреннюю линию.

Я отпускаю его вперёд.

Не из осторожности.

Из расчёта.

На льду победа редко начинается там, где ты забираешь шайбу. Иногда нужно отдать сопернику пространство, чтобы он поверил, будто контролирует игру.

Первый поворот Иво проходит слишком широко. Я ныряю внутрь, колено почти касается мокрого асфальта, и выхожу впереди на половину корпуса.

В наушнике ревёт голос комментатора.

Я отключаю звук.

Остаются двигатель, дождь и дыхание.

На внешней петле ветер бьёт сбоку. Внизу мигают огни Валмонта. На прямой Иво догоняет. Его фара заполняет зеркало, затем исчезает.

Он оказывается слева.

Слишком близко.

Его плечо ударяет моё.

Мотоцикл ведёт к ограждению.

Я выравниваю руль. Между моим локтем и металлом остаётся ладонь.

Иво прижимает сильнее.

Не ошибка.

Не азарт.

Ему заплатили.

Серебряные зубы на его шлеме поворачиваются ко мне.

Я сбрасываю скорость.

Он ждёт сопротивления и на секунду теряет опору, когда давление исчезает. Его мотоцикл уходит вперёд. Я прохожу за задним колесом и выныриваю справа как раз перед следующим поворотом.

Иво пытается закрыть линию поздно.

Его зеркало бьёт по моему визору.

Пластик трескается.

Острый край цепляет бровь. В глаз мгновенно течёт тёплое.

Я моргаю.

Левая половина мира становится красной.

До моста два километра.

Разум говорит остановиться.

Тело вспоминает одно сжатие Нориной ладони.

Остановись.

Но её здесь нет.

А долг ждёт на финише.

Я прижимаюсь ниже и открываю газ.

Иво впереди. Он думает, что зрение даст ему преимущество. Не знает, сколько матчей я доиграл, видя только левую половину площадки из-за крови, пота или чужой перчатки.

Дорога — та же игра. Углы. Скорость. Чужая уверенность.

Перед мостом две шпильки. На первой я сокращаю расстояние. На второй захожу позже, позволяю мотоциклу пройти глубже и выстреливаю на выходе.

Мы оказываемся рядом.

Иво снова двигается ко мне.

На этот раз я не даю прижать себя к краю. Держу линию ровно, не отвечая ударом. Ему приходится выбирать: столкнуться и упасть самому или отступить.

Он отступает.

Финишная арка вырастает из дождя.

Я пересекаю линию первым на длину переднего колеса.

Мир возвращается шумом.

Дроны зависают над дорогой. Люди за ограждением кричат. На экране цифры ставок окрашиваются красным и зелёным. Кто-то заработал состояние на том, что я не умер.

Я торможу у технической зоны и снимаю шлем.

Кровь стекает по виску.

Медик делает шаг ко мне, но Джулиан поднимает ладонь.

— Красивый финиш, — говорит он.

— Два осталось.

— Три.

Я смотрю на него одним ясным глазом.

— Ты только что подтвердил, что долг нельзя закрыть.

— Его можно закрыть. Вернись к роли, за которую тебе заплатили.

— Нора выбрала не тебя. Это не мой долг.

— Пока ты рядом с ней, всё твоё становится моим долгом.

Он протягивает медику салфетку, словно проявляет заботу.

— Завтра семейный ужин. Постарайся не испачкать скатерть.

Я замираю.

— Откуда ты…

— Меня пригласили первым.

Конечно.

Здесь нечего выяснять. Хелена сама посадит угрозу за стол, потому что на карточке рассадки фамилия Восс выглядит правильно.

— Увидимся завтра, — говорит Джулиан. — И, Рейес… если расскажешь Норе, что здесь происходит, я начну взыскивать с Матео. Не деньгами.

Я хватаю его за ворот пальто.

Охрана движется.

Джулиан не сопротивляется. Он знает, что камеры включены.

— Тронешь моего брата…

— Ты что? Ударишь меня перед публикой?

Его улыбка касается шва.

Я вижу Стеклянный павильон. Нору между нами. Её руку поверх моей.

«Тайм-аут».

Она не произносила слово сейчас.

Но я слышу.

Я отпускаю Джулиана.

— Вот так, — говорит он. — Хороший мальчик.

На этот раз слова не заставляют меня ударить.

От этого он выглядит почти разочарованным.

Я позволяю медику заклеить бровь, надеваю шлем и уезжаю до того, как Иво решит получить вторую часть оплаты.

В шесть сорок утра Валмонт ещё пуст.

Я не спал. Кровь засохла у виска, плечо ноет, правое зеркало болтается на проводе. Я ставлю мотоцикл в мастерской, меняю куртку и умываюсь над раковиной, пока вода не становится прозрачной.

Потом еду к Норе.

Не потому, что разумно.

Потому что в восемь мы должны появиться на завтраке перед фотографами, а если отменю, она задаст больше вопросов.

Она уже ждёт у ворот.

На ней тёмные джинсы, длинное пальто и выражение женщины, готовой объявить войну утру. В руках два стакана кофе.

— Ты рано, — говорю я.

— Ты ужасно выглядишь.

— И тебе доброе утро.

Нора подходит ближе.

Её взгляд сразу находит пластырь над бровью.

— Что случилось?

— Тренировка.

Ложь выходит легко.

Слишком легко.

— Ночью?

— После эфира. Закрытая сессия. Потом заехал в мастерскую.

Она принюхивается.

— Поэтому от тебя пахнет бензином.

— Поэтому.

Каждое слово правдоподобно. Ни одно не правда целиком.

Нора ставит кофе на каменную ограду.

— Это связано с Джулианом?

Вот он.

Пункт семь.

Не мелкий шрифт. Не сложная формулировка. Прямой вопрос от человека, чья безопасность уже стала частью долга.

Если скажу правду, она вмешается. Придёт на ужин, зная, на что способен Восс. Потребует выбраться. Может обратиться к матери, совету, прессе. Джулиан ударит по Матео.

Защитить — значит скрыть опасность.

Старая ложь звучит моим голосом убедительнее новой клятвы.

— Нет, — отвечаю я. — С Джулианом не связано.

Нора смотрит мне в глаза.

Я позволяю.

Потому что если отведу взгляд, она поймёт.

— Правило семь? — спрашивает она.

— Не нарушено.

Вторая ложь хуже первой.

Она медленно выдыхает.

— Можно посмотреть?

— Да.

Нора поднимает руку к моему лицу. Останавливает пальцы возле пластыря.

Ждёт.

Я беру её ладонь и сжимаю дважды.

Продолжай.

Она осторожно касается кожи у раны. Нежность больнее удара зеркалом.

— Тебе наложили швы?

— Нет. Просто рассечение.

— Ты уверен, что можешь идти на ужин?

— Я пережил твою мать в интернете. За столом справлюсь.

Нора улыбается.

Доверчиво.

Вот что ломает меня окончательно.

Не то, что я нарушил наш договор через три дня после подписи.

А то, что она поверила, потому что я произнёс номер правила.

Её пальцы всё ещё у моего лица. Моя рука закрыта вокруг её запястья не для того, чтобы удержать, — чтобы не потерять тепло.

За воротами появляются первые камеры.

Нора берёт кофе и протягивает один мне.

— Готов играть?

Я смотрю на женщину, которую только что лишил выбора ради её же безопасности.

— Всегда, — отвечаю я.

И это третья ложь.

Нора

Моя мать считает семейным ужином мероприятие, на котором карточки с именами расставляют за три часа до прихода семьи.

К семи вечера длинный стол в зимнем саду накрыт на четверых. Белые пионы стоят в низких вазах, чтобы гости могли видеть друг друга во время взаимного уничтожения. Серебро отражает свет люстры. На каждом бокале выгравирована буква L.

Карточка Коула напечатана другим шрифтом.

Его добавили последним.

Джулиана — нет.

Я переворачиваю его карточку лицом вниз.

— Это поведение двенадцатилетней девочки, — говорит мать от дверей.

— В двенадцать я бы её съела. Я стала сдержаннее.

Хелена входит в комнату, и даже цветы рядом с ней выглядят недостаточно организованными. На ней чёрное платье без единой лишней линии, волосы собраны, бриллианты в ушах ровно того размера, который называют скромным люди, никогда не смотревшие на ценник.

Её взгляд проходит по моему тёмно-зелёному платью.

— Я просила надеть кремовое.

— Поэтому выбрала зелёное. Хотела убедиться, что наши средства связи работают.

— Сегодня не время проверять моё терпение.

— А чьё время? Коула или Джулиана?

Мать подходит к столу и возвращает карточку Восса на место.

— Джулиан представляет сторону потенциальной сделки.

— Сегодня семейный ужин или заседание совета?

— Если бы ты понимала разницу между личным и деловым, мы бы не оказались в этой ситуации.

Я смеюсь один раз.

— Ты собиралась надеть мне кольцо ради объединения компаний, мама. Разницу потеряла не я.

Её лицо не меняется. Моя мать не повышает голос. Она понижает температуру в комнате.

— Коул Рейес ударил человека перед камерами.

— Человека, который меня удерживал.

— И теперь ты обязана защищать его, потому что связала ваши репутации. Именно поэтому импульсивные решения опасны.

Вот первая ловушка.

Если я соглашусь, поцелуй был ошибкой. Если стану спорить, я защищаю Коула из чувства вины. В обеих версиях моего выбора не существует.

До знакомства с Коулом я бы искала третий вариант достаточно умный, чтобы мать не заметила сопротивления.

Теперь мне хочется просто сказать нет.

Звонок раздаётся раньше, чем я успеваю.

Мать смотрит на часы.

— Он опоздал на четыре минуты.

— Трагедия. Вычеркнем его из завещания.

— Он уже приехал в неподходящей машине.

За стеклянными стенами зимнего сада видно подъездную аллею. У мраморных ступеней стоит старый тёмно-синий седан с одной фарой чуть ярче другой. Коул выходит, поправляет пиджак и поднимает голову к окнам.