Лера Вирта Разрушь мою репутацию

Нора

Коул опаздывает на три минуты.

Я успеваю внести опоздания в пункт о расторжении, вычеркнуть их как мелочность и снова вписать, потому что мелочность — недооценённый инструмент переговоров.

Пустая арена Валмонта ночью похожа на храм, построенный в честь холода. Над белым прямоугольником льда горят только рабочие лампы. Трибуны уходят в темноту, под потолком неподвижно висят флаги «Воронов», и любой звук возвращается эхом.

Я сижу в штрафном боксе с ноутбуком на коленях.

Место выбрано неслучайно.

Во-первых, здесь точно нет камер Voss Live. Во-вторых, символизм достаточно очевиден даже для хоккеиста.

Дверь у тоннеля открывается.

Коул выходит к борту в серых спортивных брюках, чёрной толстовке и с двумя бумажными стаканами. Волосы ещё влажные после душа. На правой руке белая повязка, и я злюсь на неё сильнее, чем имею право.

— Я просила надеть намордник, — говорю я.

— Не нашёл подходящего к обуви.

Он ставит один стакан на бортик передо мной.

— Что это?

— Кофе.

— Я вижу. Почему он у меня?

— Потому что за последние двадцать четыре часа ты объявила о наших отношениях перед всей страной, дала четыре официальных комментария и прислала мне договор на девять страниц. Решил, что твоя кровь уже состоит из кофеина, но уровень надо поддерживать.

Я снимаю крышку и осторожно нюхаю.

— Овсяное молоко, двойной эспрессо, без сиропа, — говорит он.

Именно мой заказ.

— Откуда ты знаешь?

— Ты каждое утро берёшь его в киоске у библиотеки.

Я смотрю на него.

— Ты же не ходишь в библиотеку.

— Киоск снаружи.

— Значит, ты следил за мной с безопасного расстояния от книг?

— Не льсти себе, Лоран. Ты всегда стоишь впереди меня в очереди и споришь, что крышки нельзя считать экологичными только потому, что они бежевые.

— Потому что нельзя.

— Я запомнил против воли.

Он отходит на другую сторону стекла и опирается плечом о перегородку. Между нами прозрачная стена, изрезанная следами шайб. Для разговора о границах подходит идеально.

Я делаю глоток.

Кофе правильный.

Это тоже раздражает.

— Красного платья не будет, — сообщаю я.

— Я переживу.

— На редкость достойно.

— Снял его с тебя в воображении ещё до сообщения.

Я поперхнулась бы, если бы Хелена Лоран не вложила состояние в мои манеры.

— И как? — спрашиваю сухо.

Уголок его рта двигается.

— Красиво. Но у тебя там тоже был ноутбук.

Я ненавижу, что смеюсь.

Не громко. Всего один короткий звук, но арена возвращает его со всех сторон, словно считает важным.

Коул смотрит на меня чуть дольше положенного.

Потом кивает на экран.

— Что мы подписываем?

Я поворачиваю ноутбук к стеклу, хотя он всё равно не сможет прочитать мелкий шрифт.

— Соглашение о временном взаимовыгодном публичном сопровождении.

— Нет.

— Ты ещё не видел условий.

— Мне не нравится название. Звучит как дорогая проституция с налоговым вычетом.

— У тебя есть предложение лучше?

— Фиктивные отношения.

— Слишком прямолинейно.

— Мы вчера целовались в прямом эфире над человеком, которого я ударил. Думаю, прямолинейность уже не навредит репутации.

Я закрываю титульный лист и печатаю: «Договор о фиктивных отношениях».

— Доволен?

— Почти. Добавь: «между манипуляторшей и человеком с прекрасным правым хуком».

— «Между кризисным коммуникатором и мужчиной с нарушением импульсного контроля».

— Уже чувствуется химия.

Я складываю ладони на клавиатуре.

— Прежде чем мы начнём: я не буду утверждать, что вчерашний удар был правильным.

Улыбка исчезает с его лица.

— Не прошу.

— Но Джулиан держал меня против моей воли. Я сказала отпустить. Он не отпустил. Ты вмешался после того, как спросил меня.

Коул смотрит через стекло прямо на моё запястье. Сегодня синяк скрыт широким золотым браслетом.

— Он делал так раньше?

Вопрос звучит слишком спокойно.

— Это не относится к договору.

— Значит, да.

— Значит, я не хочу отвечать.

Его челюсть напрягается, но он кивает.

Не требует. Не угадывает вслух. Принимает закрытую дверь.

Я замечаю это и злюсь ещё больше. На него проще смотреть, если он агрессивное клише. К клише не тянет прикоснуться через стекло.

— Зачем тебе продолжать? — спрашивает Коул.

— Через шесть недель мне исполнится двадцать три, и я получу голос в трасте. До этого матери нужно удержать меня рядом с Джулианом и убедить совет, что я принимаю решения в интересах семьи. Теперь публично вернуть меня к нему можно только ценой признания, что вчерашнее объявление готовилось без моего согласия. Наши отношения дают мне время.

— Ты могла бы просто рассказать правду.

— Кому? Каналу Джулиана? Совету, который ужинает в отелях моей матери? Люди верят не самой правдивой истории, Коул. Они верят истории, которая объясняет то, что хотят видеть.

— И что они хотят видеть?

— Что идеальная дочь Лоран потеряла голову из-за неподходящего мужчины.

Он медленно улыбается.

— Наконец-то работа по специальности.

— Не наслаждайся. Ты здесь — ходячая ошибка, которую аудитория сочтёт романтичной.

— А ты — богатая девочка, использующая меня как дымовую шашку.

Слова попадают точно.

Я поднимаю подбородок.

— Поэтому я предлагаю сделку, а не прошу об одолжении. Ты получаешь публичный контекст для удара. Моя версия остаётся неизменной до дисциплинарной комиссии и конца плей-офф. Твой агент сможет показывать клубам фотографии стабильного капитана в серьёзных отношениях, а не вирусный ролик с очередной дракой.

— Алекс говорил с тобой?

— Сегодня в два. Он назвал меня «позитивным стабилизирующим фактором».

— Романтик.

— Ещё он сказал, что представители «Лозанны» нервничают.

Коул опускает взгляд на лёд.

Всего на секунду. Но я вижу, насколько это важно. Профессиональный контракт для него не красивая строка в биографии. Это выход. Возможно, единственный.

— Один матч, — говорит он.

— Что?

— Келлер сняла меня с одного матча. Комиссия в пятницу. Если Восс не подаст заявление и ты не изменишь показания, смогу вернуться.

— Он не подаст.

Коул смотрит резко.

— Откуда знаешь?

— Потому что в суде придётся отвечать, что произошло до удара. Джулиану нужна власть над тобой, а не процедура, в которой он не контролирует все вопросы.

— Ты всегда так говоришь о людях, будто раскладываешь их по слайдам?

— Только когда они пытаются организовать мою помолвку без меня.

— И меня ты уже разложила?

— Импульсивный. Самоуверенный. Предсказуемо провокационный. С комплексом спасателя и аллергией на галстуки.

— Ты пропустила красивый.

— Это не личностная характеристика.

— При такой красоте — почти моральная.

— Ты согласен или пришёл тратить мой кофе?

Он поднимает свой стакан.

— Шесть недель?

— До полуночи в день моего рождения. К тому времени закончится плей-офф и состоится голосование траста. После этого объявим, что мирно расстались из-за несовместимых графиков.

— Нет.

— Что именно?

— Расстанемся громко. Я украду твою собаку, ты выбросишь мою одежду с балкона.

— У меня нет собаки.

— За шесть недель можно завести.

— Тебе нельзя доверять живое существо.

— Я капитан хоккейной команды.

— Именно.

Улыбка снова касается его рта, но глаза остаются серьёзными.

— Хорошо. Шесть недель. Какие правила?

Я открываю документ.

— Первое: срок действия — шесть недель, начиная со вчерашнего вечера.

— Вчера считается? Тогда ты уже должна мне одно свидание.

— Вчера ты ударил человека и выпил мой бокал. Это не свидание.

— В моём районе за меньшее женятся.

— В моём — разводятся.

Я отмечаю первый пункт.

— Второе: публичные прикосновения допустимы только по предварительному согласованию.

Коул хмурится.

— Как ты собираешься согласовывать поцелуй перед камерами? Отправлять приглашение в календарь?

— Можно использовать условный знак.

Он касается ладонью стекла. Пальцы длинные, костяшки сбиты. Вчера эта рука держала моё лицо так, будто я могла разбиться.

— Два сжатия, — говорит он.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты помнишь.

— Трудно забыть момент, когда Нора Лоран молча приказала меня поцеловать.

— Это не был приказ.

— Знаю.

Ответ приходит без шутки.

Я провожу большим пальцем по краю ноутбука.

— Два сжатия означают «продолжай». Одно — «остановись».

— Не только перед камерами.

— Что?

— Если один из нас хочет остановиться, одно сжатие работает всегда. Даже если камеры уже снимают. Даже если остановка выглядит плохо.

Я встречаю его взгляд.

— Согласна.

Печатаю формулировку полностью.

— Третье: никаких настоящих свиданий, ночёвок и секса.

— Ты поставила свидания в один ряд с сексом. Насколько ужасны твои рестораны?

— Настоящее свидание создаёт неправильные ожидания.

— А ненастоящий секс?

Я смотрю на него поверх экрана.

— Не существует.

— Согласен. В этом вопросе я принципиален.

Его голос становится ниже, и моё тело реагирует раньше, чем разум успевает напомнить: мужчина по другую сторону стекла — временный элемент коммуникационной стратегии.

Я скрещиваю ноги.

Его взгляд опускается.

Всего на долю секунды.

Но достаточно.

— Не смотри, — говорю я.

— Ты надела короткую юбку и села под прожектором.

— Это не согласие.

— Я знаю. Поэтому уже не смотрю.

И действительно смотрит мне в лицо.

Ни спора. Ни привычного «я просто мужчина». Простое исправление.

Что с ним не так? Почему он упорно разрушает удобную версию себя?

— Пункт принят? — спрашиваю я.

— Свидания, ночёвки, секс — нет. Поцелуи?

— Только для публики.

— Вчера публика была в восторге.

— Вчерашний поцелуй длился дольше необходимого.

— Ты дважды дала сигнал продолжать.

— Это был стресс.

— Разумеется.

— И шампанское.

— Половина бокала.

— Ты ведёшь учёт?

— Только важных обстоятельств.

Я печатаю точку с такой силой, будто клавиша виновата в том, что мне жарко.

— Четвёртое: никакой ревности и никаких требований вне публичной роли.

— Мне нельзя ревновать тебя или тебе нельзя ревновать меня?

— Никому нельзя.

— Тогда зачем отдельный пункт? Мы друг другу не нравимся.

— Именно.

— Ты сейчас снова посмотрела на мой рот.

— Проверяла, нет ли там признаков сотрясения.

— А я думал, представляла секс, которого не существует.

— Пункт четыре, Рейес.

— Принят, Лоран.

Я почти слышу улыбку в его голосе.

— Пятое: мы не вмешиваемся в цели друг друга. Я не лезу в твою команду, тренировки и профессиональный контракт. Ты не лезешь в мой траст, компанию и отношения с матерью.

— А если твоя мать снова попытается отдать тебя Воссу?

— Я справлюсь.

— Вчера справилась моими губами.

— Моей идеей.

— Моими губами.

— Не переоценивай вклад подрядчика.

Он отталкивается от стекла.

— Я не стану стоять рядом и улыбаться, если он снова схватит тебя.

— А я не стану шесть недель ходить с личным телохранителем, который бьёт раньше, чем слышит.

— Я услышал твоё «нет».

— А моё «не надо» после удара?

Коул замолкает.

Тишина расползается по арене.

Он опускает голову. Белая лента на руке ярко выделяется на чёрном рукаве.

— Услышал поздно, — говорит наконец.

Без оправдания. Без попытки сделать себя героем.

Я ожидала сопротивления и не знаю, что делать с признанием.

— Поэтому нужен договор, — произношу мягче.

— Договор не остановит меня, если станет опасно.

— Тогда что остановит?

Он смотрит на лёд. Потом на меня.

— Слово.

— Какое?

— «Тайм-аут».

Я чуть улыбаюсь.

— Очень оригинально.

— Мне надо то, что я услышу даже в гневе. Скажешь «тайм-аут» — всё прекращается. Спор. Прикосновение. Публичная сцена. Что угодно.

— Даже если ты считаешь, что прав?

— Особенно тогда.

— Даже если это поставит под угрозу нашу легенду?

— Плевать на легенду.

Он произносит это без колебаний.

Для человека, чьё будущее зависит от нашей лжи, ответ слишком быстрый.

— Почему? — спрашиваю я.

— Потому что вчера ты попросила помощи, а через минуту уже спасала меня. Не хочу однажды обнаружить, что наш спектакль превратился для тебя в ещё одну вещь, которую приходится терпеть ради чужого будущего.

Слова проходят под рёбра.

Не красиво. Не нежно. Точно.

Мать убеждала меня, что хорошие дочери терпят ради сотен сотрудников. Джулиан — что взрослые женщины терпят ради сделки. Совет — что наследницы терпят ради фамилии.

Коул Рейес, которого весь университет считает неуправляемым, первым предлагает правило, по которому моя остановка важнее результата.

Я снимаю браслет.

Кладу его рядом с ноутбуком.

На коже темнеют четыре овальных следа.

Взгляд Коула становится неподвижным.

— Не разбивай ничего, — говорю я.

— Я просто смотрю.

— Ты очень агрессивно смотришь.

— Тайм-аут действует с момента подписи.

Я не спрашиваю, что будет после подписи. Он не шутит, и именно поэтому мне не страшно.

— Шестой пункт, — говорю я. — Слово «тайм-аут» немедленно останавливает любой спор, прикосновение или сцену. Возобновить можно только после прямого согласия обоих.

— Добавь: за использование не нужно объясняться.

Я добавляю.

— Теперь седьмой.

Коул снова опирается на стекло.

— У тебя всё было расписано до шестого.

— Седьмой появился сегодня.

— Почему?

Потому что я видела его лицо, когда Джулиан упомянул брата. Потому что сегодня утром помощник матери прислал мне список «нежелательных эпизодов» из жизни Коула, и половина строк была вымарана юристами. Потому что между этими мужчинами есть долг, от которого у одного появляется торжество, а у другого — желание убивать.

Ничего выяснять не нужно. Джулиан сам превратил секрет в поводок и показал его мне.

Но если я прямо спрошу, Коул солжёт. Я вижу это по тому, как его пальцы сильнее сжимают стакан.

— Никакой лжи, если от неё зависит безопасность другого, — говорю я.

Он не двигается.

Вот и ответ.

— Слишком расплывчато, — произносит он.

— Наоборот. Мы можем лгать о чувствах, мотивах, любимых фильмах и причине, по которой ты носишь одну и ту же толстовку четыре дня. Но если существует угроза, которая может коснуться другого, мы говорим правду.

— Я стирал её.

— Что?

— Толстовку. Вчера.

— Я рада, что мы немедленно начали с честности.

— А если правда заставит другого вмешаться?

— Пятый пункт всё ещё действует. Рассказать — не значит отдать право принимать решение.

Он смотрит на меня долго. Так долго, что холод от арены добирается под ворот свитера.

— У тебя есть что-то, что угрожает моей безопасности? — спрашивает Коул.

Я думаю о матери, совете и Джулиане. О кольце, которое вчера так и осталось за кулисами. О том, как легко один заголовок может лишить Коула контракта.

— Только наши отношения, — отвечаю я.

— У меня тот же ответ.

Это не ложь.

Просто не вся правда.

Мы оба понимаем разницу и оба делаем вид, что нет.

— Принимаешь седьмой пункт? — спрашиваю я.

Коул подходит к дверце штрафного бокса.

Открывает её и впервые за вечер оказывается со мной по одну сторону стекла.

Пространство сразу становится меньше.

Он забирает ноутбук с моих коленей — медленно, чтобы я успела возразить, — ставит на бортик и читает все семь пунктов. Я слежу за его лицом. За маленьким шрамом над бровью. За тенью щетины. За тем, как беззвучно двигаются губы на особенно юридических формулировках.

— Ты понимаешь слово «конфиденциальность»? — спрашиваю я.

— Это когда Майло узнает всё, но обещает не публиковать до утра.

— Я добавлю штраф.

— Добавь. Денег всё равно нет.

Он говорит легко, но фраза остаётся между нами.

Денег нет.

Долг есть.

Имя брата в устах Джулиана.

Я не задаю вопрос. Пока.

Коул прокручивает документ вниз.

— Принимаю.

— Все пункты?

— Кроме запрета на красное платье.

— Его нет в договоре.

— Именно. Серьёзное упущение.

Я достаю из сумки стилус. Он расписывается прямо на экране — размашисто, без чтения примечаний мелким шрифтом.

— Ты только что отдал мне право на свою публичную жизнь на шесть недель.

— Вчера ты забрала его одним поцелуем. Сейчас хотя бы есть документ.

Я ставлю подпись под его именем.

На экране появляется время: 21:47.

Договор вступает в силу.

Ничего не происходит. Не гаснет свет. Не трескается лёд. Вселенная не предупреждает нас о глупости.

Коул возвращает ноутбук.

— Теперь репетиция.

— Чего?

— Публичных прикосновений. Завтра у твоего факультета будет пресса. Если я подойду, а ты отскочишь, даже Майло поймёт, что мы врём.

— Майло уже понимает.

— Майло думает, что мы тайно женаты с первого курса. Он не считается.

Коул протягивает мне руку ладонью вверх.

Не касается.

Ждёт.

— Это нелепо, — говорю я.

— Это твой договор.

— Поэтому я могу объявить подготовительный период.

— Поэтому я могу расторгнуть его в первые десять минут.

— Шантаж — плохая основа отношений.

— Зато правдоподобная.

Я смотрю на его ладонь.

Вчера я схватилась за неё, потому что у меня не было времени бояться. Сегодня времени слишком много.

Я кладу свои пальцы поверх его.

Коул не сжимает их.

— Вопрос, — напоминает он.

— Можно взять тебя за руку?

— Да.

Его пальцы закрываются вокруг моих.

Не крепко. Надёжно.

— Теперь сигнал, — говорит он.

Я сжимаю дважды.

Коул делает шаг ближе.

Между его кроссовками и моими сапогами остаётся несколько сантиметров. Я поднимаю голову. В пустой арене нет камер, публики, Джулиана и матери. Только белый лёд за стеклом и мужчина, с которым мне запрещены все настоящие вещи.

— Рука на талии? — спрашивает он.

— Да.

Его ладонь ложится поверх тонкой ткани свитера.

Тепло проходит сквозь неё мгновенно.

— Ближе?

Я должна сказать «для камер». Должна оценить угол, осанку, визуальную убедительность.

Вместо этого снова сжимаю его руку дважды.

Он притягивает меня.

Моё тело касается его от груди до колен, и дыхание становится отдельной задачей. Коул смотрит на меня сверху вниз. Больше не улыбается.

— Поцелуй? — спрашивает он.

Одно слово. Никакого давления.

От вчерашнего воспоминания губы покалывает.

Я могла бы сказать «да». Здесь нет камер, но мы ведь репетируем. Любую слабость можно заранее назвать частью плана.

Моя внутренняя ложь уже готова спасти меня.

Я сжимаю его пальцы один раз.

Остановись.

Коул отпускает меня мгновенно.

Не медленно, чтобы продлить касание. Не с разочарованным вздохом. Его руки исчезают, и между нами снова возникает воздух.

— Хорошо? — спрашивает он.

Сердце колотится слишком быстро для женщины, которая только что ничего не сделала.

— Хорошо.

— На сегодня хватит.

Он закрывает мой ноутбук, отдаёт кофе и отходит к дверце.

— Коул.

Он оборачивается.

— Спасибо.

Я не уточняю, за что. За вчерашний вопрос. За сегодняшнее правило. За то, что остановился до того, как мне пришлось оправдывать своё «нет».

Он понимает без уточнений.

— Не благодари раньше времени, Лоран. Через шесть недель ты меня возненавидишь.

— Я предусмотрела ускоренный график.

— А я начинаю завтра в восемь.

— Что в восемь?

— Заберу тебя на первую пару.

— Это в семи минутах пешком.

— У твоего корпуса будут камеры. Влюблённый парень не позволит девушке идти одной.

— Влюблённый парень уважает её способность пользоваться ногами.

— Тогда по дороге поспорим об этом перед прессой.

Он уходит по тоннелю, подняв руку вместо прощания.

— Не опаздывай! — кричу ему вслед.

— Внеси в договор!

Его смех прокатывается под трибунами.

Я остаюсь одна в штрафном боксе.

На экране ждут наши подписи. Семь правил. Шесть недель. Два человека, уверенных, что бумага способна удержать ложь в безопасных границах.

Я снова смотрю на пункт семь.

«Никакой лжи, если от неё зависит безопасность другого».

Курсор мигает в конце строки, как предупреждение.

Я закрываю документ.

Нам обоим кажется, что это правило понадобится последним.

Мы оба ошибаемся.

Коул

В восемь ноль три Нора Лоран открывает дверь и первым делом смотрит на часы.

Не на меня.

На часы.

— Ты опоздал, — говорит она.

— Я стою здесь с семи пятидесяти восьми.