Лера Вирта Разрушь мою репутацию

Нора

Моя мать собирается продать меня ровно через восемь минут.

Она назовёт это союзом.

На экранах за сценой появятся переплетённые золотые буквы L и V. Хрустальные бокалы поднимутся одновременно, потому что официантам заранее раздали поминутный план. Председатель попечительского совета растроганно скажет, что две великие семьи наконец стали одной. А Джулиан Восс наденет мне на палец кольцо, которое я не выбирала, перед камерами медиахолдинга, принадлежащего его отцу.

И если я откажусь, история будет уже написана.

Не «Нора Лоран сказала нет».

«Нестабильная наследница сорвала крупнейшую сделку года».

Я знаю это точно, потому что сама учусь писать такие истории.

— Ты снова считаешь выходы, — говорит Зои рядом со мной.

Она не улыбается. Для неё это почти чрезвычайное положение.

— Четыре обычных, два служебных, один через кухню и один на террасу, — отвечаю я. — Но на кухне мать поставила своего помощника, у главного входа пресса, а терраса выходит на озеро. Платье красивое, но как спасательный жилет работает отвратительно.

Зои быстро переводит взгляд на мою мать.

Хелена Лоран стоит у сцены в серебристом платье и принимает поздравления с тем, чего ещё не объявила. Она умеет улыбаться так, будто лично изобрела гостеприимство, деньги и правильное освещение. Вокруг неё — деканы, инвесторы, владельцы клубов, два министра и люди, которые никогда не представляются без должности.

Бал основателей Валмонта проводится в Стеклянном павильоне над озером. За прозрачными стенами чернеют Альпы, внутри тысячи свечей отражаются в потолке, и весь зал кажется драгоценностью, в которой нечем дышать.

На мне винно-красное платье из новой коллекции матери. На Джулиане наверняка будет галстук того же оттенка. Это называется визуальной драматургией пары.

Это называется уликой, если знаешь, куда смотреть.

— Ты уверена? — шепчет Зои.

Я показываю ей экран телефона под складками юбки.

В письме от директора по коммуникациям Laurent Collection всего четыре строки.

«В 22:30 — объявление о личном и деловом союзе семей Лоран и Восс. После выхода Джулиана — музыкальная пауза, кольцо, фото. Нора остаётся на сцене для комментария».

Остаётся.

Как предмет декора.

— Я могу случайно включить пожарную тревогу, — предлагает Зои. — У меня лицо человека, который не умеет обращаться со свечами. Все поверят.

— Мать перенесёт объявление на парковку и назовёт это смелым современным форматом.

— Тогда я могу неслучайно поджечь Джулиана.

— Это дружба. Но оранжевый тюремный тебе не идёт.

Зои касается моего локтя.

— Нора, скажи ей нет.

Как будто это слово в моей семье имеет тот же смысл, что у остальных людей.

Через шесть недель мне исполнится двадцать три. В этот день вступит в силу завещание бабушки, и я получу право голоса в семейном трасте. Не контрольный пакет. Не волшебную палочку. Всего один голос — но его хватит, чтобы заблокировать объединение Laurent Collection с Voss Live.

Если до этого совет не признает меня неспособной действовать в интересах семьи.

Публичный скандал даст матери именно тот аргумент, который ей нужен.

Публичное согласие отдаст Джулиану меня.

Восемь минут.

В университете нас учат: кризис — это разница между случившимся и историей, которую успели рассказать первой.

Мне нужна третья история.

— Найди профессора Дюваля, — говорю я Зои. — Спроси, можно ли признать недействительным объявление о помолвке, если невеста в этот момент совершает побег через озеро.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

— Я не оставлю тебя одну.

— Ты не оставляешь. Ты создаёшь алиби.

Она смотрит на меня ещё секунду, потом кивает. Зои знает: если прижать меня к стене, я начинаю шутить. Если становится по-настоящему страшно — шучу лучше.

Она растворяется среди гостей, а я поворачиваюсь к сцене.

И вижу Коула Рейеса.

Он стоит у ледяной скульптуры ворона с таким выражением, будто решает, можно ли разбить её головой до того, как вмешается охрана.

На капитане университетской хоккейной команды чёрный смокинг, явно взятый напрокат или у более широкоплечего преступника. Белая рубашка расстёгнута у горла. Бабочка исчезла. На костяшках правой руки свежая ссадина, и это настолько предсказуемо, что почти очаровательно.

Почти.

Коул ловит мой взгляд через весь зал.

Вместо того чтобы смутиться, поднимает бокал.

Я однажды назвала его «гневом с коньками» в анонимной колонке кампусного журнала. Он ответил на пресс-конференции, что автору стоит хотя бы раз посмотреть матч до конца, прежде чем ставить диагноз по фотографии.

Я посмотрела.

К сожалению, он был великолепен.

На льду Коул не похож на человека, который сначала бьёт, потом думает. Там он видит линии за секунду до остальных: выманивает защиту, меняет темп, отдаёт передачу туда, где ещё никого нет, — и его партнёр оказывается там ровно вовремя. Грубая сила, замаскированная под хаос. Или расчёт, который удобно выдавать за грубую силу.

Вживую у него тёмные волосы, слишком внимательный взгляд и рот мужчины, привыкшего произносить плохие идеи убедительным тоном.

Он не решение.

Он отдельный кризис.

Поэтому я отворачиваюсь.

— Нора.

Голос Джулиана возникает у моего плеча за миг до его ладони на моей талии.

Я не вздрагиваю. Хелена Лоран потратила двадцать два года, чтобы вырастить дочь, которая не вздрагивает на публике.

— Ты опоздал к собственной помолвке, — говорю я.

— Значит, ты уже знаешь.

Джулиан выглядит безупречно. Конечно, галстук винного цвета. Светлые волосы уложены так, что не шевельнутся даже при эвакуации. На запонках — буква V. Он любит ставить своё имя на вещах, чтобы они не забывали, кому принадлежат.

— Знаю, что через семь минут моя мать собирается сделать заявление от моего имени.

— От имени наших семей.

— Моя семья пока не включает тебя.

Его пальцы на моей талии чуть напрягаются.

Со стороны мы выглядим как пара из рекламы часов: дорогие, холодные, показываем разное время.

— Сегодня это изменится, — говорит он.

— Нет.

Он улыбается женщине из совета, проходящей мимо нас.

— Не устраивай сцену.

— Забавно слышать это от человека, заказавшего прямой эфир для предложения, о котором невеста не знает.

— Ты знала, что союз обсуждается.

— Между компаниями. Не между моим безымянным пальцем и твоим эго.

Его улыбка остаётся на месте. В этом Джулиан страшнее людей, которые кричат. Крик выдаёт потерю контроля. Джулиан причиняет боль только тогда, когда уверен, что контролирует угол камеры.

— Пойдём, — произносит он тихо.

— Я останусь здесь.

— Нам нужно поговорить без публики.

— Тогда пришли официальное приглашение. Мой график забит до никогда.

Его рука перемещается с талии на мой локоть. Пальцы сжимаются. Не настолько сильно, чтобы я вскрикнула. Достаточно, чтобы стало ясно: приглашение не требуется.

Он ведёт меня к боковой галерее.

Я могла бы вырваться. Могла бы повысить голос. Но в трёх метрах стоит камера Voss Live, и объектив уже следует за нами. Джулиан знает это. Я знаю это. Мы оба сохраняем улыбки.

Именно так выглядит насилие в нашем мире: рука на локте, идеальная осанка, ни одного пятна на белой рубашке.

За колоннами музыка становится тише. Сквозь стекло видно чёрную воду и цепочку огней вдоль берега.

Я освобождаю руку резким движением.

— Не трогай меня.

— Ты превращаешь простое решение в унижение для всех.

— Для тебя.

— Для Хелены. Для совета. Для сотен сотрудников, чьи рабочие места зависят от сделки.

— Не прикрывай моё принуждение чужими зарплатами.

На секунду его лицо становится настоящим. Исчезают мягкость, светская скука и натренированная нежность. Остаётся злость человека, которому вещь вдруг ответила.

— Тебе двадцать два, Нора. Ты никогда не управляла ничем крупнее студенческого проекта.

— И поэтому должна выйти замуж за мужчину, управляющего букмекерской помойкой?

Его взгляд леденеет.

Все знают о ставках Voss Live. Не все знают, где заканчиваются легальные. Я не знаю деталей и не собираюсь их искать. Мне хватает факта, что при одном упоминании горной трассы люди рядом с Джулианом начинают говорить тише.

— Осторожнее, — предупреждает он.

— Это ты будь осторожнее. Я скажу «нет» на сцене, если придётся.

— И совет увидит избалованную девочку, которая ставит каприз выше будущего компании. До твоего дня рождения они успеют ограничить твой голос.

— Значит, ты признаёшь, что это ловушка.

— Я признаю, что знаю правила лучше тебя.

Он снова хватает меня — теперь за запястье.

Боль острая, унизительно точная. Большой палец ложится на пульс, словно он проверяет, насколько быстро я понимаю неизбежное.

— Через пять минут ты выйдешь со мной, — говорит Джулиан. — Улыбнёшься. Примешь кольцо. Всё остальное мы обсудим потом, когда ты перестанешь вести себя как ребёнок.

Я смотрю на его пальцы.

— Отпусти.

— Когда ты успокоишься.

— Она сказала отпустить.

Голос за его спиной низкий, спокойный и совсем не светский.

Джулиан медленно оборачивается.

Коул Рейес стоит в проходе, засунув одну руку в карман брюк. Во второй держит два бокала шампанского. Выражение у него ленивое. Только плечи слишком неподвижны.

Он смотрит не на меня.

На руку Джулиана.

— Иди обратно к своей команде, Рейес, — говорит Джулиан.

— Они заняты. Майло объясняет ректору, почему ледовая арена нуждается в джакузи.

— Это частный разговор.

— Тогда странно, что я слышу слово «отпусти» из коридора.

Я дёргаю запястье. Джулиан не разжимает пальцев.

Коул ставит бокалы на подоконник.

Очень аккуратно.

— Нора, — произносит он, всё ещё глядя на Джулиана. — Ты хочешь, чтобы он тебя держал?

Вопрос так прост, что на миг ломает весь сложный механизм вокруг меня.

Не «тебе нужна помощь?».

Не «он делает тебе больно?».

Не решение за меня.

— Нет.

Коул кивает один раз.

— Убери руку, Восс.

Джулиан отпускает меня — и тут же делает шаг к нему.

— Ты всё ещё не понял, кому принадлежишь?

У Коула меняется взгляд.

Совсем немного. Но я вижу: слова попадают туда, где уже есть рана.

— Последний шанс уйти, — говорит Джулиан. — Или мне напомнить, сколько стоила жизнь твоего брата?

Воздух исчезает из галереи.

Я ничего не понимаю, кроме одного: они знают друг друга не по университетским благотворительным вечерам.

— Коул, — говорю я.

Он слышит. Я вижу это по короткому движению челюсти.

Но Джулиан уже улыбается.

— Хороший мальчик. Стой и жди, пока взрослые закончат.

Затем он толкает Коула ладонью в грудь.

Удар длится меньше секунды.

Коул не замахивается широко. Не предупреждает. Его кулак врезается Джулиану в лицо коротко и страшно — звук глухой, как шайба о борт.

Джулиан падает на колено. Из разбитой губы на белую манишку капает кровь.

А за моей спиной кто-то ахает.

Музыка в зале продолжается ещё два такта, потом обрывается.

Коул смотрит на собственный кулак так, словно ненавидит его не меньше Джулиана.

— Вот дерьмо, — говорит он.

В проходе появляется первый телефон.

Потом второй.

Камера Voss Live поворачивается к нам, и красная лампочка означает прямой эфир.

Охрана движется через зал. За ней — декан, тренер Коула, моя мать и председатель совета. Я вижу, как быстро Хелена оценивает картину: Джулиан в крови, Коул над ним, я между ними.

Через четыре минуты она должна объявить мою помолвку.

Теперь у неё есть ещё более удобная история.

Опасный спортсмен напал на наследника Voss без причины. Нора стала свидетелем. Laurent Collection выражает поддержку пострадавшей семье. Объявление переносится, но не отменяется. Коул лишается команды, стипендии и будущего.

Джулиан поднимается, вытирая кровь большим пальцем. Он смотрит на Коула с торжеством.

И я понимаю: он хотел этого удара.

Не загадка. Не догадка. Джулиан даже не скрывает удовольствия.

— Всё сняли? — спрашивает он у камеры.

Коул делает шаг вперёд.

Я встаю перед ним.

— Не надо.

— Отойди, Лоран.

— Если ты ударишь его второй раз, мне придётся придумать очень длинную ложь.

— Тебя это обычно не останавливает.

Даже сейчас он умудряется быть невыносимым.

Охрана уже в десяти шагах. Тренер Келлер бледна от ярости. Мать поднимается на сцену — не к нам. К микрофону.

Она собирается вернуть контроль.

Три минуты.

Мне нужна третья история.

Сейчас.

Я хватаю Коула за руку. Его пальцы тёплые, костяшки влажные от чужой крови. Он мгновенно напрягается, но не отдёргивает ладонь.

— Сыграй со мной, — шепчу я.

Он смотрит на меня сверху вниз. В его глазах ещё бушует драка, но голос звучит ровно:

— Во что?

— В мужчину, который ударил его не из-за долга и не потому, что не умеет считать до десяти.

На сцене включается микрофон.

— Дорогие друзья… — начинает мать.

— Это оскорбительно точное описание, — говорит Коул.

— Я могу сделать хуже.

— Не сомневаюсь. Насколько убедительно?

Его большой палец ложится рядом с моим. Он не тянет меня к себе. Не решает, что я имею в виду. Ждёт.

Вокруг нас десятки камер.

Джулиан понимает первым.

— Даже не думай, — произносит он.

Я сжимаю ладонь Коула дважды.

Продолжай.

Не знаю, откуда берётся этот знак. Может быть, из потребности сказать «да» так, чтобы слышал только один человек.

Коул поднимает свободную руку к моему лицу. Медленно. Даёт мне время отступить.

Я не отступаю.

— Нора? — спрашивает он едва слышно.

Вопрос касается губ раньше него.

— Да.

Я целую его первой.

План состоит в том, чтобы прижаться ртом к его рту на две секунды. Достаточно для фотографии. Недостаточно, чтобы забыть, что всё это спектакль.

План умирает сразу.

Коул пахнет морозом, хотя мы в душном зале, и чем-то горьким — кофе или плохими решениями. Его ладонь остаётся у моей щеки, пальцы не сжимают, только удерживают пространство вокруг меня. Когда я раскрываю губы от неожиданного вдоха, он отвечает — осторожно, а от этой осторожности по спине проходит жар.

Он умеет быть мягким.

Это худшее, что я могла о нём узнать.

Шум зала растворяется. Я чувствую его нижнюю губу, неровное дыхание, удар собственного пульса в запястье, где уже проступают следы пальцев Джулиана. Коул касается большого пальца этой руки — один раз, вопросительно.

Я снова сжимаю его ладонь дважды.

И поцелуй становится глубже.

Не грубее. Не властнее.

Честнее, чем имеет право быть ложь.

Кто-то выкрикивает моё имя. Вспышка возвращает мне зрение, другая — здравый смысл.

Я отстраняюсь.

Коул не идёт следом. Его рука падает с моего лица, но пальцы остаются переплетены с моими.

Он смотрит так, будто только что тоже потерял какую-то важную мысль.

Хорошо. Значит, я не одна.

Я поворачиваюсь к камере Voss Live.

Красная лампочка горит.

— Мисс Лоран! — кричит репортёр. — Что здесь произошло? Почему Коул Рейес напал на Джулиана Восса?

Мать замирает у микрофона.

Джулиан становится белее рубашки.

Коул чуть сжимает мою руку. Один раз.

Остановись?

Нет. На этот раз это предупреждение: подумай.

Я думаю.

Две секунды.

Потом выбираю историю, в которой хотя бы один человек спросил, чего хочу я.

— Коул защищал меня, — говорю я прямо в объектив. — Потому что он мой парень.

Тишина длится ровно столько, сколько нужно интернету, чтобы сделать скриншот.

А затем Стеклянный павильон взрывается голосами.

Коул наклоняется к моему уху.

— Кажется, ты только что объявила войну.

— Нет, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Джулиана. — Я сорвала помолвку.

— И давно мы встречаемся?

— Достаточно давно, чтобы ты ревновал.

— Я не ревную. Я бью быстро и без эмоциональной вовлечённости.

Смех вырывается у меня совершенно не вовремя.

Камеры ловят его тоже.

Вот она — идеальная фотография: скандальная наследница смеётся в объятиях плохого мальчика, пока отвергнутый жених вытирает кровь.

Третья история.

Моя.

Только когда Коул снова сжимает мои пальцы, я понимаю две вещи.

Первая: он не отпустил меня даже после того, как камеры получили своё.

Вторая: я всё ещё не хочу, чтобы отпускал.

Коул

К десяти утра я успеваю стать героем, психопатом, тайным любовником и худшим решением Норы Лоран.

Последнее — единственная версия, с которой я не спорю.

Майло держит телефон над столом в раздевалке и торжественно зачитывает заголовки, пока я перематываю костяшки.

— «Капитан “Воронов” разбил лицо медианаследнику из-за женщины». Скучно. «Лёд, кровь и запретная страсть: роман, который потряс Валмонт». Уже лучше. О, вот моё любимое: «Десять доказательств, что Коул Рейес и Нора Лоран встречались у всех на виду». Доказательство номер три — ты однажды придержал ей дверь в библиотеке.

— Это был другой человек.

— Не разрушай красивую легенду фактами.

— Она рухнет, когда автор узнает, что я не хожу в библиотеку.

— Именно поэтому у нас последний курс, а ты всё ещё считаешь “Отче наш” списком литературы.

Я затягиваю ленту зубами.

На экране снова запускается видео. Без звука я всё равно знаю каждую секунду.

Вот Восс на полу.

Вот Нора встаёт передо мной, хотя весит примерно столько же, сколько моя сумка с формой, и останавливает одним взглядом.

Вот она берёт меня за руку.

Вот целует.

Майло смотрит ролик уже двадцать седьмой раз исключительно из исследовательского интереса. Я — потому что каждый раз надеюсь увидеть момент, когда мог принять другое решение.

Не бить Восса.

Не соглашаться на спектакль.

Не отвечать на поцелуй так, будто шесть лет ждал именно её.

Такого момента нет.

Когда Нора дважды сжала мою ладонь, весь зал исчез. Остался только её тихий вопрос и красные следы на запястье.

Я бы снова ударил Восса.

Вот в чём настоящая проблема.

Дверь раздевалки распахивается.

— Рейес. Ко мне, — говорит тренер Келлер.

Майло мгновенно блокирует телефон.

— Если он не вернётся, его шкафчик мой.

— В нём две футболки и неоплаченные счета.

— Тогда шнурки.

Тренер не улыбается.

Плохо.

Её кабинет выходит окном на пустую арену. Лёд после утренней заливки чистый, блестящий, без единой царапины. Через несколько часов мы должны были отрабатывать большинство перед матчем с Монтрё. Теперь моя форма висит в шкафу.

Тренер Келлер закрывает дверь и кладёт на стол распечатку дисциплинарного регламента.

— Сядь.

— Мне стоя легче раскаиваться.

— Ты когда-нибудь пробовал молча?

Я сажусь.

Рядом с ней в кресле сидит Алекс Фогель, мой агент. Серый костюм, серое лицо, кофе без сахара — человек, которому ещё до завтрака приходится объяснять профессиональным клубам, почему его клиент снова выглядит как уголовное дело с хорошей статистикой.

— Сотрясение у Восса исключили, — говорит Алекс. — Рассечение губы, ушиб скулы. Он пока не подал заявление.

— Великодушный.

— Не обольщайся. Он ждёт, какой вариант нанесёт тебе больше вреда.

Я смотрю на тренера.

— Нора сказала правду. Он держал её силой.

— Камера этого не сняла, — отвечает Келлер. — На видео он стоит к объективу спиной. Потом поворачивается, говорит с тобой, ты бьёшь.

— Я видел её руку.

— И должен был позвать охрану.

— Она была в двадцати шагах.

— Теперь ты снимаешься с завтрашнего матча.

Слова прилетают спокойно. Поэтому бьют сильнее.

Я подаюсь вперёд.

— У нас полуфинал конференции через две недели. Нам нужны очки посева.

— Я умею читать календарь.

— Команда не должна расплачиваться за…

— Команда уже расплачивается, капитан. — В её голосе впервые появляется злость. — Потому что ты снова решил, что твой кулак быстрее любого другого решения.

Я закрываю рот.

Келлер знает, куда бить. Слово «капитан» звучит не как должность — как обвинение.

— Отстранение на один матч вступает в силу сегодня, — продолжает она. — Университетская комиссия рассмотрит эпизод в пятницу. Если Восс подаст заявление или Нора откажется от своей версии, сезон для тебя закончен.

Алекс ставит кофе на край стола.

— И не только сезон. Представители «Лозанны» уже запросили объяснение. Им нужен центральный нападающий, а не граната без чеки.

— Я не граната.

Он смотрит на забинтованную руку.

— Отлично. Убедим их, что ты декоративная свеча.

Тренер откидывается в кресле.

— Как давно вы с Норой Лоран вместе?

— Давно.

— Рейес.

— В зависимости от часового пояса?

— Выйди, — говорит она Алексу.

— С удовольствием, — отзывается он. — Но сначала озвучу неприятную часть, за которую мне платят. Сейчас Нора — единственный человек, публично давший твоему удару контекст. И отношения с ней — единственное, что превращает тебя из агрессора в идиота, защищавшего девушку.

— Утешил.

— Идиот способен подписать контракт. Агрессора клуб не купит. Если этот роман настоящий, тебе придётся не прятать его следующие несколько недель. Если ложь — сделай так, чтобы она не развалилась до решения комиссии и конца плей-офф.

Тренер медленно поворачивается к нему.

— Вы предлагаете моему игроку продолжать публичный обман?

— Я предлагаю вашему игроку впервые довести принятое решение до полезного результата.

— Я здесь, — напоминаю я.

— Это и создаёт половину проблем, — одновременно говорят они.

Я встаю.

— Я поговорю с Норой.

Келлер тоже поднимается.

Она ниже меня почти на голову и всё равно умудряется смотреть сверху.

— Ты не будешь давить на неё ради своей карьеры. Она захочет сказать правду — ты примешь последствия. Понял?

— Да.

— И держись подальше от Восса.

— Это сложнее.

— Почему?

На миг в кабинете становится слишком тихо.

Потому что три года назад Матео лежал в больнице, а у меня было сорок восемь часов, чтобы найти деньги на операцию. Потому что банк видел в нашей мастерской долги, страховая — исключение мелким шрифтом, а Джулиан Восс увидел цену, по которой можно купить меня.

Потому что я всё ещё должен ему три заезда.

Потому что вчера он напомнил об этом перед Норой.

— Он любит провоцировать, — отвечаю я.

Это правда. Просто не вся.

Тренер долго смотрит на меня.

— Тогда научись не давать ему того, чего он хочет.

Я киваю и выхожу.

В коридоре телефон вибрирует.

Не Нора.

Сообщение с неизвестного номера содержит адрес подземной парковки под факультетом права и два слова: «Пять минут».

Фотография профиля не нужна.

Восс всегда формулирует угрозы как деловые встречи.

Я мог бы не идти.

Но внизу обычно паркует мотоцикл Матео, а Джулиан знает расписание моего брата лучше, чем должен.

Через четыре минуты я открываю дверь на парковку.

Восс ждёт возле чёрного автомобиля. На его губе три аккуратных шва. Синяк уже проступает под левым глазом и почему-то делает его лицо человечнее. Ненадолго.

Рядом стоят двое мужчин в тёмных куртках. Я видел их на стартах Чёрного перевала. Один проверяет ставки перед заездом. Второй объясняет гонщикам, почему отказаться нельзя.

Никаких тайн. Джулиан любит власть именно за то, что ему редко приходится её скрывать.

— Один, — говорит он вместо приветствия.

— Знаю. Надо было два.

Он касается шва языком.

— Твой долг увеличился.

— За медицинские расходы пришлёшь счёт.

— За публичное унижение.

— Оно было бесплатным.

Мужчина справа делает шаг. Джулиан едва заметно поднимает палец, и тот останавливается.

— Три заезда, Рейес. Как договаривались. Первый — в эту субботу.

— У меня матч.

— Насколько я слышал, уже нет.

Я сжимаю зубы.

Он подготовил удар ещё до того, как я нанёс свой. Вот чем мы отличаемся. Я дерусь с угрозой, которая стоит передо мной. Джулиан заранее покупает место, куда ты упадёшь.

— После трёх мы закончили, — говорю я.