Лера Вирта Разрушь мою репутацию

Коул

Нора держит мою правую перчатку двумя пальцами, будто та лично испортила ей утро.

Я поднимаюсь в лофт после установки замка и понимаю: завтрак всё-таки собирается меня убить.

— Ожог свежий, — говорит она.

Не вопрос.

— Выхлопная труба.

— На гоночной перчатке.

— На мотоцикле.

— Который ты используешь каждый день или только в прошедшем времени?

Я снимаю куртку и вешаю у двери.

— В мастерской часто приходится двигать его без экипировки. Перчатка соскользнула на горячий коллектор.

Ложь почти правдивая: я действительно двигал мотоцикл — просто после заезда.

Нора кладёт перчатку на батарею.

— Ты сейчас снова выбираешь формулировку, а не ответ.

— Я ответил.

— Поэтому мне не легче.

Она не спорит дальше, и это хуже.

Нора подходит к кухонному шкафу, достаёт аптечку, которую нашла ночью, и ставит на стол.

— Сядь.

— Ты злишься или собираешься лечить?

— Одно другому не мешает.

— Опасная женщина.

— Стул, Рейес.

Я сажусь.

Она встаёт между моими коленями и отклеивает пластырь над бровью. Пальцы у неё холодные. Движения осторожные. Я чувствую каждое касание сильнее, чем должен, потому что с прошлой ночи думаю о том, как она дрожала у моей шеи и всё равно сама сказала, когда отпустить.

— Щипать будет, — предупреждает Нора.

— Я переживу.

Она прижимает ватный диск.

Я шиплю.

— Впечатляет.

— Я берегу силы для настоящей боли.

— Например, антисептика?

— Например, твоего завтрака.

— Ты съел два куска.

— Я капитан. Должен показывать команде, как выглядят жертвы.

Уголок её рта поднимается — почти победа.

Нора наклоняется ближе, рассматривая рассечение. Её волосы собраны небрежно, несколько прядей касаются моей щеки. Пижаму она сменила на тёмные брюки и мягкий серый свитер, но от неё всё ещё пахнет моим шампунем.

Я смотрю на её рот.

Она замечает.

— Даже не начинай.

— Я сижу неподвижно.

— У тебя очень подвижный взгляд.

— Профессиональная деформация. На льду нужно следить за целью.

— Я не цель.

— Знаю.

Слово выходит серьёзнее флирта.

Нора замирает на секунду.

Потом продолжает очищать рану.

Ворот футболки съезжает в сторону. Её взгляд останавливается на белой линии под моей ключицей.

— Это от чего?

— Конёк.

— Чужой?

— Было бы странно порезать себя собственным.

— С тобой я не исключаю ничего.

Она касается кожи рядом со шрамом, не самого следа.

— Можно? — спрашивает.

Я беру её свободную руку и дважды сжимаю.

Продолжай.

Кончики пальцев проходят по плотной неровной линии. Дыхание сбивается, хотя этот шрам давно не чувствует боли.

— Ещё? — спрашивает она, глядя на мою грудь.

— Ты собираешь каталог?

— Пытаюсь понять, сколько раз ты выдавал выживание за отсутствие последствий.

Слова проходят глубже пальцев.

— Под ребром — после первого большого заезда, — говорю я. — Плечо — Монтрё три сезона назад. Колено — когда Матео в четырнадцать решил, что умеет водить погрузчик.

— Не умел?

— Я стоял на пути к знанию.

Нора улыбается, но взгляд остаётся серьёзным.

— А этот?

Она указывает на тонкую линию у основания большого пальца.

— После аварии отца разбил окно мастерской.

— Зачем?

— Дверь была закрыта.

— Ключей не было?

— Были.

Она смотрит на меня.

— Ты разбил окно, хотя мог открыть дверь.

— Я был зол.

— Вот этого я и не понимаю.

— Окна?

— Тебя. Ты всегда выбираешь самый болезненный вход, а потом называешь это единственным вариантом.

Я хочу пошутить.

Нора ждёт.

В её руке ватный диск, на моём лице открытая рана, между нами меньше ладони. Самый простой способ выйти — наклониться и поцеловать её. Она ответит или оттолкнёт. В обоих случаях вопрос исчезнет.

— Чего ты боишься? — спрашивает она.

Ответ приходит сразу.

Что Джулиан доберётся до Матео, если я перестану выходить на старт.

Что Нора увидит дату на фотографии.

Что однажды её «тайм-аут» прозвучит, а я окажусь слишком далеко, чтобы услышать.

Что она узнает всё и посмотрит на меня так же, как сейчас смотрит на перчатку.

Я не произношу ничего.

— Тебя с ватной палочкой, — говорю вместо этого.

Нора выдыхает.

Не смеётся.

— Вот. Опять.

— Что?

— Я задаю вопрос, а ты превращаешь его в флирт, драку или инструкцию по эвакуации.

— В эвакуациях я хорош.

— Коул.

Моё имя в её голосе опаснее «тайм-аута».

Тайм-аут останавливает действие.

Так она требует остаться.

— Я боюсь потерять людей, — говорю я.

— Всех?

— Тех, кто мой.

— Люди не бывают твоими.

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

— Тогда скажи иначе.

Я смотрю на её лицо.

— Тех, кого я люблю.

— И страх даёт тебе право решать за них?

— Нет.

— Но ты каждый раз действуешь так, будто да.

Я сжимаю ладони на краю стула.

— Когда отец умер, я сорок минут стоял возле операционной. Врач говорил о процентах, рисках и деньгах, которых у нас не было. Я запомнил только одно: если ничего не сделаю, потеряю второго человека в один день. С тех пор ожидание кажется мне тем же, что бездействие.

Нора не смягчается из жалости.

Именно поэтому я продолжаю.

— А если действие ранит человека? — спрашивает она.

— Тогда я убеждаю себя, что хотя бы оставил его живым.

— Это не защита, Коул. Это страх, которому ты дал командный голос.

Я знаю.

Просто раньше никто не говорил так, чтобы я услышал.

Слово остаётся между нами — пока не признание, но уже слишком близко.

Нора перестаёт дышать на один удар сердца.

Я кладу ладони на край стула, чтобы не коснуться её без вопроса.

— Можно? — спрашиваю я.

Она понимает.

Её взгляд опускается к моим губам. Зрачки расширяются. Пальцы на моём виске чуть сильнее касаются кожи.

— Нет.

Я откидываюсь сразу.

Расстояние между нами возвращается.

— Хорошо.

Нора закрывает флакон антисептика.

— Не потому, что я не хочу.

Всё тело напрягается.

Она замечает и почти улыбается.

— Не радуйся. Я не хочу, чтобы ты использовал поцелуй как дымовую завесу. Ты снова ушёл от правды, Коул.

— Я хочу тебя, — говорю я.

Её дыхание сбивается.

— Я знаю.

— Это хотя бы правда.

— Да. И я хочу тебя. Но желание не делает остальные ответы менее важными.

Честность бьёт сильнее отказа.

Она могла бы солгать, что между нами ничего нет. Это позволило бы обоим спрятаться за договором.

Вместо этого признаёт желание и всё равно сохраняет границу.

Я не знал, что «нет» может звучать настолько точно.

— Я ответил.

— Частью ответа. Как утром.

— Ты считаешь, что я продолжаю гонять.

— Я считаю, что ты хочешь моего доверия, не отдавая мне информацию, на которой оно строится.

Попадание.

— Если я отвечу, ты меня поцелуешь?

Она убирает аптечку.

— Правда не оплачивается моим телом.

Стыд приходит горячо и быстро.

— Я не это имел в виду.

— Но именно это предложил.

Я встаю, оставляя между нами стол.

— Прости.

Нора смотрит внимательно, будто проверяет, не приклеено ли к слову оправдание.

— Принято.

Не «всё хорошо», и правильно.

Она убирает использованные диски и закрывает коробку. Я вижу, что её пальцы дрожат не от страха. От того же напряжения, которое держит меня на месте.

— Скажи одну вещь, которую не собирался говорить, — просит она. — Не про гонки. Не про Джулиана. Про себя.