Полная версия:
Лера Вирта Разрушь мою репутацию
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Пиджак действительно неподходящий.
Чёрный, слишком тесный в плечах, с рукавами на сантиметр короче положенного. Под ним простая белая рубашка без галстука. На ногах отполированные ботинки, которые не спасает даже расстояние: я видела в них Коула возле мастерской.
Пластырь над его бровью заменён тонкой полоской телесного цвета.
Он выглядит как мужчина, которого пригласили на собственную казнь и попросили соблюдать дресс-код.
Почему-то мне становится легче дышать.
— Не смей улыбаться, — тихо говорит мать.
Я понимаю, что улыбаюсь.
— Уже поздно.
Дворецкий открывает Коулу дверь.
Через минуту он появляется в зимнем саду с бутылкой вина в одной руке и небольшим бумажным пакетом в другой.
— Миссис Лоран, — говорит он матери. — Спасибо за приглашение.
— Мадам Лоран.
— Значит, уже ошибся. Хорошо, что принёс резервный подарок.
Он протягивает ей вино. Мать читает этикетку, и пауза длится ровно столько, чтобы все поняли: бутылка не соответствует столу.
— Очень мило, — произносит она.
— Матео выбирал. Если плохое, претензии к нему. Если хорошее — я нашёл сам.
Коул поворачивается ко мне и подаёт бумажный пакет.
Внутри картошка из круглосуточного киоска.
Ещё горячая.
— На случай, если ужин окажется декоративным, — объясняет он.
Я закрываю пакет, чтобы не рассмеяться.
— Ты принёс картошку в дом, где у оливкового масла есть страховой полис.
— Я видел порции на фотографиях. Пришёл подготовленным.
Он не целует меня сразу. Только протягивает ладонь между нами, скрытую от матери складками моего платья.
Вопрос.
Я кладу пальцы поверх его и дважды сжимаю.
Коул наклоняется, касается губами моей щеки и задерживается на одно тёплое мгновение дольше светского приветствия.
— Ты всё-таки пришёл, — шепчу я.
— Ты звучишь удивлённо.
— Я видела твой пиджак. Решила, охрана не пропустит.
— Харт сказал, что это итальянский крой.
— Харт выше тебя на пять сантиметров и шире на два комплекса неполноценности.
— Сниму после супа.
— До супа мы не доживём.
— Тогда всё идёт по плану.
— Как трогательно.
Голос Джулиана возникает за спиной Коула.
Он входит без объявления. Конечно. На нём тёмно-серый костюм, идеально сидящий на теле человека, который никогда не одевался самостоятельно. Шов на губе снят. Синяк почти исчез.
Его взгляд сначала останавливается на моей руке в ладони Коула, потом поднимается к пластырю над его бровью.
— У вас совпадают травмы, — говорит он. — Почти семейный портрет.
Пальцы Коула напрягаются.
Я сжимаю их дважды.
Не остановка.
Напоминание, что решение пока у него.
— Джулиан, — говорит мать. — Мы ждали тебя.
— Я приехал вовремя.
Он целует воздух возле её щеки и занимает место, будто карточка на столе является документом о собственности.
Ужин начинается.
Первые семь минут проходят в тишине, которую оплачивают серебром, фарфором и годами взаимной неприязни. Официанты меняют тарелки прежде, чем я успеваю решить, нравилась ли мне еда. Коул изучает приборы.
Я незаметно касаюсь крайней вилки.
Он выбирает другую.
— Эта для рыбы, — шепчу я.
— Рыба уже мертва. Не осудит.
Мать слышит.
— В Валмонте проводят занятия по этикету для спортсменов, — говорит она.
— Проводят, — отвечает Коул. — Я пропустил из-за тренировки.
— Какая преданность делу.
— Мне за него платят будущим, а не хорошими манерами.
Он произносит это спокойно. Без стыда. Не пытается превратить ботинки в дизайнерские и не извиняется за то, что умеет лучше владеть клюшкой, чем рыбной вилкой.
Мать откладывает нож.
— Именно о будущем я хотела поговорить. Представители «Лозанны» внимательно следят за вашей дисциплинарной историей.
— Они следят за моей статистикой.
— Одно не отменяет другого. Laurent Foundation много лет поддерживает молодых спортсменов. Мы могли бы помочь вам с подготовкой, юридическим сопровождением, правильным освещением вашей… биографии.
Она делает паузу перед последним словом, словно биография Коула оставляет пятна на скатерти.
— Сколько? — спрашивает он.
— Простите?
— Цена помощи.
— Не всё имеет цену, мистер Рейес.
Джулиан поднимает бокал, скрывая улыбку.
Коул замечает.
— Тогда назовите условие.
Мать смотрит на меня.
— Спокойствие вокруг нашей семьи. Никаких публичных сцен. Никаких необдуманных заявлений. И разумная дистанция до заседания траста.
— От Норы?
— От ситуации, которая вредит вам обоим.
— Значит, от Норы.
— Я не формулировала это так.
— Поэтому я и уточнил.
Коул берёт воду. Ни усмешки, ни угрозы. Просто оставляет предложение на столе без красивой упаковки.
Цена — я.
Мне неприятно, как сильно это похоже на облегчение.
В моём мире люди годами учатся не называть вещи своими именами. Коул входит в комнату в тесном пиджаке и за минуту портит им весь язык.
— Ты мог бы хотя бы выслушать, — говорит Джулиан.
— Я услышал.
— Нет. Ты услышал возможность почувствовать себя оскорблённым. Это разные вещи.
Коул переводит на него взгляд.
— А ты услышал «нет» на балу и всё равно пришёл на семейный ужин. Не тебе читать лекции о восприятии.
— Нора не сказала нет союзу.
— Я сказала, — вмешиваюсь я.
Джулиан даже не смотрит на меня.
— Ты устроила спектакль.
— В котором фраза «он мой парень» почему-то оказалась понятнее слова «нет». Возможно, проблема не в моей дикции.
Мать кладёт ладонь рядом с моей тарелкой.
Не касается. Ей не нужно.
— Нора, достаточно.
Я выпрямляюсь автоматически.
Тело помнит этот тон раньше разума. «Достаточно» значит, что следующая фраза попадёт в семейную папку с моими ошибками. «Достаточно» значит, что бабушка была бы разочарована. Что сотрудники зависят от моей зрелости. Что мать устала исправлять последствия моего характера.
Коул не перебивает.
Он смотрит на меня, а не на неё.
— Ты хочешь остаться? — спрашивает он.
Вопрос такой простой, что я сначала не понимаю.
— Что?
— Здесь. За столом. Ты хочешь остаться?
Мать медленно поворачивает голову.
— Не втягивайте Нору в демонстрацию своего неповиновения.
— Я задаю ей вопрос.
— Вы ставите её в положение, где любой ответ станет жестом против семьи.
— Нет. Это вы так делаете.
Коул снова смотрит только на меня.
— Хочешь остаться?
Я оглядываю стол.
Мать, которая уже распределила последствия моего ответа.
Джулиан, уверенный, что моё сопротивление — стадия переговоров.
Белые пионы, серебряные приборы, моё имя на карточке. Вся моя жизнь в миниатюре: красиво накрытое место, с которого нельзя встать.
— Нет, — говорю я.
В комнате ничего не рушится.
Мать просто бледнеет на полтона.
Коул встаёт.
Не отодвигает мой стул. Не берёт меня за руку. Ждёт следующего ответа.
— Хочешь уйти?
Сердце ударяет один раз слишком сильно.
— Да.
Я поднимаюсь сама.
— Если ты сейчас уйдёшь, — говорит мать, — совет узнает, что ты отказалась от серьёзного разговора ради очередной публичной сцены.
Вот и последствия.
Раньше я бы осталась, чтобы придумать формулировку, в которой уход выглядит стратегией. Коул ничего не предлагает. Не спасает. Просто стоит рядом и оставляет дверь открытой.
— Тогда передай совету точную цитату, — отвечаю я. — Я отказалась от ужина, на котором моё будущее обсуждали со всеми, кроме меня.
Я беру пакет с картошкой.
Коул — бутылку вина, которую мать не открыла.
— Подарки не забирают, — произносит она.
— Это не подарок, — говорит он. — Это плохое вино.
Мы выходим из зимнего сада.
Только в холле я понимаю, что дрожу.
Не от страха.
От непривычного отсутствия клетки.
Коул надевает пальто и смотрит на меня.
— Нормально?
— Нет.
— Хорошо.
— Что в этом хорошего?
— Ты не обязана говорить «нормально», когда всё плохо.
Я открываю рот и снова закрываю.
— Ты ужасно действуешь на мои защитные механизмы.
— Они первые начали.
Снаружи вспыхивает свет.
За коваными воротами стоят фотографы. Четверо, может быть пятеро. Один уже снимает парадный вход длинным объективом.
Разумеется.
Мать не устраивает частных ужинов при полностью освещённой подъездной аллее. Джулиан не приезжает туда, где никто не увидит его машину. Камеры должны были снять, как мы мирно выходим вчетвером.
Теперь они получают меня с бумажным пакетом картошки и Коула в пиджаке, который пытается задушить его плечи.
— Можем уйти через гараж, — говорит он.
Я смотрю на ворота.
Если мы спрячемся, мать назовёт уход истерикой. Джулиан — ссорой. У них снова появится место для собственной версии.
— Нет. Через главный вход.
— Уверена?
— Абсолютно.
Мы спускаемся по ступеням.
Фотографы начинают кричать вопросы.
— Нора! Ужин закончился раньше?
— Коул, вас выгнали?
— Джулиан остаётся в доме?
— Это разрыв?
Коул протягивает ладонь.
Я беру её.
На половине аллеи он наклоняется ко мне.
— Поцелуй? — спрашивает тихо.
— Для камер.
— Это цель. Я спросил согласие.
Вспышки режут темноту. За нами распахивается входная дверь. Я не оборачиваюсь, но чувствую взгляд матери между лопаток.
Смотрю на рот Коула.
— Да.
Он касается моей талии поверх пальто.
Ждёт.
Два сжатия.
Продолжай.
Его губы накрывают мои.
Первое мгновение принадлежит спектаклю. Коул поворачивает нас к свету, я кладу ладонь ему на грудь, фотографы получают ясный кадр пары, покидающей ужин вместе.
Второе мгновение принадлежит памяти.
Я уже знаю давление его рта. Знаю, что он не возьмёт больше, чем я отдам. Знаю, как меняется его дыхание, когда я приоткрываю губы.
Третье не принадлежит никому, кроме нас.
Коул начинает отстраняться.
Правильная длительность закончилась.
Я сжимаю его руку дважды.
Он замирает на долю секунды.
Потом целует снова.
Глубже.
Его большой палец скользит вдоль моего ребра, не поднимаясь выше. Моя ладонь сминает белую рубашку. Мир состоит из холода на щеках, жара под кожей и рваного света за закрытыми веками.
Я забываю держать осанку.
Забываю, где стоят объективы.
Забываю, что мать смотрит.
Коул заканчивает поцелуй первым, но не отпускает. Его лоб осторожно касается моего — с другой стороны от рассечённой брови.
— Камеры получили достаточно, — говорит он хрипло.
— Знаю.
— Ты дала сигнал после.
— Знаю.
В его глазах появляется вопрос, для которого наш договор не придумал безопасной формулировки.
Я отступаю на полшага.
Не потому, что хочу.
Потому что хочу слишком сильно.
— Поехали, — говорю я.
— Куда?
Я поднимаю пакет.
— Есть картошку и критиковать твоё вино.
— Настоящее свидание запрещено.
— Это кризисное совещание на парковке.
— Тогда я веду протокол.
Мы идём к машине, держась за руки уже после того, как вспышки остаются позади.
Впервые за вечер я ухожу не только из комнаты, куда меня посадили.
Я ухожу из роли, которую мне выбрали.
Проблема в том, что поцелуй Коула больше не похож на роль.
Глава 8. Не мой герой
Коул
Нора произносит «тайм-аут» за половину секунды до того, как я успеваю сломать Бастиану Кройцу нос.
Я слышу её сквозь рев пяти тысяч человек, свист судьи и кровь, грохочущую у меня в ушах.
Но сначала я слышу Джулиана.
За два часа до матча Майло сидит на скамье в раздевалке и увеличивает фотографию нашего поцелуя у дома Лоран до размера национальной угрозы.
— Вот здесь, — говорит он, показывая экран Алексу, — Рейес окончательно забывает, что существует кислород.
— Я всё ещё дышу, — отвечаю я.
— Рефлекторно. Сознательной активности не зафиксировано.
Алекс Фогель забирает у него телефон.
— Двести тысяч просмотров за ночь. Четыре крупных спортивных блога перепечатали снимки. «Лозанна» считает, что стабильные отношения пошли тебе на пользу.
— Стабильные? — спрашивает Майло. — На видео они выглядят так, будто через минуту либо займутся сексом на капоте, либо угонят машину.
— Это и есть стабильность Рейеса.
Я бросаю в него рулоном ленты.
Майло ловит.
— Насилие подтверждает мою гипотезу.
Тренер Келлер входит, и раздевалка замолкает быстрее, чем по свистку.
Она окидывает взглядом экран в руке Алекса, мою заклеенную бровь и команду, которая слишком старательно смотрит в пол.
— Если сегодня хоть один из вас будет играть так же плохо, как врёт, мы проиграем Монтрё ещё до первого вбрасывания.
Майло медленно забирает телефон у агента.
— Это был анализ медиа, тренер.
— Харт, будешь анализировать шайбу. Желательно до того, как она окажется у тебя за спиной.
Она поворачивается ко мне.
— Рейес. Капитан разговаривает с арбитрами. Не с трибунами, соперниками после свистка и собственными демонами. Ясно?
— Да.
— Я не услышала.
— Ясно.
Она знает, что Восс будет здесь.
Валмонт сегодня играет дома, а Voss Live владеет правами на трансляцию конференции. Джулиан может войти в любую ложу, в любую студию и почти в любую историю, если заплатил за освещение.
Я не сказал тренеру, что позапрошлой ночью он стоял на Чёрном перевале.
Не сказал Норе.
Теперь ложь выходит со мной на лёд под номером семнадцать.
На разминке я вижу её сразу.
Нора сидит у борта за нашей скамьёй в тёмном пальто и чёрно-золотом шарфе «Воронов». Волосы собраны в высокий хвост. На коленях стакан кофе, который она, судя по выражению лица, собирается официально признать преступлением против зёрен.
Она замечает меня и поднимает два пальца.
Продолжай.
Я улыбаюсь раньше, чем успеваю запретить себе.
Майло проезжает мимо.
— Очень стабильный капитан.
— Следи за воротами.
— Следи за своей девушкой.
Она не моя.
Договор говорит это ясно.
Тело договора не читало.
Я скольжу к борту и останавливаюсь напротив Норы. Между нами стекло.
— Шарф настоящий? — спрашиваю через щель у скамьи.
— В отличие от наших отношений, да.
— Больно.
— Я поддерживаю команду.
— Капитан входит в комплект.
— Капитан пока на испытательном сроке.
— После вчерашнего?
На её щеках появляется цвет.
Я получаю шайбой по коньку, потому что перестаю следить за разминкой.
Нора улыбается.
— Очень профессионально, Рейес.
— Это был тактический приём.
— Шайба победила.
— Реванш в третьем периоде.
Я отталкиваюсь от борта.
И тогда вижу, кто занимает кресло справа от неё.
Джулиан садится спокойно, расстёгивает пиджак и кладёт телефон экраном вверх. Место должно было принадлежать представителю лиги. Теперь на спинке висит табличка VOSS LIVE.
Нора поворачивается к нему.
Я не слышу слов, но вижу её лицо.
Холодное. Закрытое.
Джулиан наклоняется ближе.
Я меняю направление прежде, чем понимаю, что делаю.
Свисток тренера режет воздух.
— Рейес!
Я останавливаюсь.
Нора кладёт ладонь на стекло.
Не сигнал.
Просто граница между нами, которую я не имею права разбивать.
Она произносит медленно, чтобы я прочитал по губам:
«Я справлюсь».
Пятый пункт.
Я не вмешиваюсь в её цели.
Она не вмешивается в хоккей.
Пока оба делаем вид, что это возможно.
Первый период заканчивается один — один.
Монтрё играет грязно, но достаточно аккуратно, чтобы судьи называли это характером. Бастиан Кройц, их защитник, дважды встречает меня локтем у борта. В первый раз я забираю шайбу. Во второй запоминаю номер.
На перерыве тренер рисует новую схему большинства.
Я вижу не маркер.
Вижу Джулиана рядом с Норой.
— Семнадцатый, — говорит Келлер.
Я поднимаю голову.
— Повтори.
— Винтер закрывает ближний борт, ты уходишь глубже и ждёшь перевод от Адама.
— Это прошлый матч.
— Именно. Сегодня ты должен растянуть защиту, отдать Адаму под синюю и зайти на добивание.
Команда смотрит на меня.
Капитан не имеет права исчезать из комнаты, даже если тело осталось.
— Адам бросает низом, — говорю я. — Винтер, после отбора сразу на левый борт. Кройц заваливается внутрь, за ним будет коридор.
Келлер кивает.
— Вот теперь вернулся.
Во втором периоде мы забиваем по этой схеме.
Монтрё отвечает через три минуты.
Потом ещё раз.
К началу третьего мы проигрываем два — три, у меня разбита губа, а Кройц уверен, что может толкать меня после каждого свистка без последствий.
На девятой минуте Адам сравнивает.
Арена взрывается.
Я смотрю на Нору.
Она стоит. Шарф сдвинулся набок, кофе исчез, идеальная собранность тоже. Она кричит вместе со всеми, и я чувствую её радость физически — под рёбрами, там, где вчера была её ладонь на моей рубашке.
Джулиан не встаёт.
Он смотрит только на меня.
За три минуты до конца шайба уходит за борт возле его места. Судья свистит, игроки меняются, я подъезжаю к скамье.
Джулиан уже ждёт у прохода за стеклом.
— Красивый пластырь, — говорит он через открытую секцию у ворот. — На трассе он выглядел драматичнее.
Я останавливаюсь.
— Закрой рот.
— Нора спросила, где ты его получил?
Его взгляд скользит к ней. Она разговаривает с Зои на два ряда выше и не слышит.
— Это между мной и тобой.
— Уже нет.
Он поднимает телефон.
На экране фотография со старта Чёрного перевала. Я в шлеме, визор поднят, лицо видно. В углу дата субботы.
— Как думаешь, — продолжает Джулиан, — она даст два сжатия, когда увидит?
Я хватаюсь за верх борта.
— Подойдёшь к ней с этим…
— Уже подошёл.
Восс улыбается.
— Только не сегодня.
Кройц ударяет меня плечом со спины.
— На лёд, принцесса, — говорит он.
Я разворачиваюсь.
Он улыбается разбитым ртом.
Не знает ничего о Джулиане, Норе или долге. Просто оказывается рядом в тот момент, когда мне нужен человек, которого можно ударить без стекла между нами.
Я хватаю его за форму.
Шлем Кройца бьётся о борт.
Судья кричит мою фамилию.
Кройц смеётся.
— Давай, капитан.
Моя правая рука уже свободна от клюшки.
Один удар.
Пять минут штрафа.
Возможно, удаление до конца матча.
Джулиан получит именно то, за чем пришёл.
Я поднимаю кулак.
— Тайм-аут!
Голос Норы проходит сквозь всё.
Она стоит у края сектора. Одна ладонь прижата к стеклу, другая поднята между нами.
Остановись.
Кройц дёргается в моём захвате.
— Что, девушка запретила?
Вся арена смотрит.
Команда смотрит.
Джулиан смотрит.
Если отпущу, завтра интернет назовёт меня ручным псом Норы Лоран.
Если ударю, останусь именно тем человеком, которого Джулиан умеет покупать одним толчком.
Я разжимаю пальцы.
Кройц отступает так резко, что едва не падает.
Судья вклинивается между нами.
— Обоим две минуты за грубость, — говорит он. — Ещё движение — до конца игры.
Я киваю.
Кройц спорит.
Мы едем в штрафные боксы.
Когда проезжаю мимо Норы, она всё ещё держит ладонь на стекле.
Я касаюсь перчаткой своей стороны.
На секунду между нами только прозрачная стена и выбор, который я сделал сам.
Джулиан уходит со своего места.
Он уже проиграл сцену.
Матч пока нет.
Мы выходим со штрафа за сорок восемь секунд до сирены.
Счёт три — три.
Келлер выпускает первое звено. Моё.
— Голова здесь? — спрашивает она у борта.
— Здесь.
— Докажи.
Вбрасывание в нашей зоне.
Я выигрываю шайбу у центра Монтрё, отдаю назад Адаму и сразу ухожу вправо. Кройц следует за мной. Конечно. Ему нужен последний толчок, последний шанс заставить меня ответить.
Я позволяю ему приблизиться.
Адам отдаёт длинную передачу вдоль борта. Я принимаю на скорости. Кройц закрывает внутреннюю линию, уверенный, что я полезу к воротам сам.
Старый я так бы и сделал.
Продавил. Столкнулся. Доказал.
Я сбрасываю шайбу назад Винтеру и продолжаю движение без неё.
Кройц разворачивается поздно.
Винтер бросает низом.
Вратарь отбивает щитком прямо на дальнюю штангу.
Туда, где я уже стою.
Одно касание.
Шайба входит под перекладину за девять секунд до конца.
Звук становится физическим.
Команда врезается в меня у борта. Перчатки бьют по шлему, Майло орёт что-то про коэффициенты, трибуны качаются чёрно-золотой волной.
Я ищу Нору поверх плеч.
Она смеётся.
Мой любимый звук даже здесь.
Сирена подтверждает победу.
В тоннеле после матча пахнет мокрой формой, льдом и адреналином. Я успеваю снять шлем, но не защиту, когда Нора появляется у двери раздевалки.
Зои остаётся в конце коридора и демонстративно отворачивается, продолжая всё видеть в отражении витрины.
— Поздравляю, — говорит Нора.
— Ты вмешалась в хоккей.
— Пятый пункт?
— Вопиющее нарушение.
— Подашь официальную жалобу?
Я подхожу ближе.
На её лице всё ещё след от волнения — расширенные зрачки, прикушенная нижняя губа, неровное дыхание.
— Почему сказала? — спрашиваю я.
— Потому что ты собирался отдать Джулиану матч, карьеру и своё лицо в одной бесплатной упаковке.
— Ты знала, что он говорил?
— Нет. Мне не нужно знать содержание каждой провокации, чтобы увидеть, что он управляет твоей реакцией.
Слишком точный ответ.
Я отвожу взгляд.
— Коул.
— Он хотел драки.
— И ты не дал.
— Ты остановила.
— Я произнесла слово. Остановился ты.
Я снова смотрю на неё.
Вот почему она опаснее Джулиана.
Он знает, какой страх заставит меня двигаться.
Она знает, что выбор всё равно остаётся моим.
— Вся арена видела, — говорю я.
— Что ты умеешь слышать женщину? Ужасный удар по репутации.
— Завтра меня назовут подкаблучником.
— Добавим в медиаплан. После героя и психопата тебе не хватало разнообразия.
Я смеюсь.
Нора подходит ещё ближе. Между нами остаётся броня на моей груди и одно правило о ненастоящих вещах.
— Ты всё ещё злишься? — спрашивает она.
— Да.
— На меня?
— Нет.
Её плечи опускаются.
— Тогда сегодня достаточно.
Она касается двух пальцев своими.
Два лёгких нажатия.
Продолжай.
Не поцелуй.
Не сцена.
Просто подтверждение, что я вернулся с края и она это видела.
Нора уходит с Зои. Я смотрю ей вслед до поворота коридора.
Тренер Келлер однажды сказала, что настоящий капитан доверяет схеме, когда инстинкт требует рвануть в одиночку.
Сегодня моей схемой стал голос Норы.
Я доверяю ему больше собственного гнева.
И эта зависимость пугает сильнее скорости.
Глава 9. Кольцо на подушке
Нора
Когда я возвращаюсь домой после матча, дверь моей спальни открыта на ширину чужой ладони.
Я останавливаюсь в конце коридора.
В доме тихо. Мать уехала на приём в Женеву, персонал после десяти остаётся только на первом этаже, а охрана сидит в помещении у ворот. Здесь всегда тихо. Деньги умеют покупать тишину даже для угрозы.
Но я точно закрывала дверь.
После семейного ужина мать приказала перенести мои вещи в восточное крыло, словно несколько дополнительных метров способны превратить неповиновение в карантин. На двери новый электронный замок. Сейчас индикатор горит зелёным.
На металле рядом с сенсором тонкая царапина.
Я не подхожу ближе.
Достаю телефон и звоню охране.
— Мадемуазель Лоран?
— Поднимитесь на второй этаж. Двое. Сейчас.
Не объясняю. Не извиняюсь за тон. Коул назвал бы это прогрессом.
Двое мужчин появляются на лестнице меньше чем через минуту. Они проверяют коридор и комнату, пока я стою у окна с телефоном в руке.
— Внутри никого, — говорит старший.
— Кто входил в дом сегодня?
— Персонал, мадам Лоран, доставщики цветов. Месье Восс был днём.
Никакой загадки.
Никаких сомнений.
Джулиан не прячется, потому что уверен: имя в журнале посетителей защищает его лучше маски.
— Останьтесь у лестницы, — говорю я.
Я вхожу в спальню.
Ничего не перевёрнуто. Ящики закрыты. Ноутбук лежит на столе. Платья висят за стеклом в идеальном порядке.
Джулиан не хотел ограбить меня.
Он хотел показать, что может войти, не нарушив порядок.
