Катя Ланская Плохое влияние

— Спасибо. Мы стараемся.

Папин друг начал рассказывать историю про стройку, и Максим постепенно оказался втянут в разговор. Он стоял у окна, слушал, изредка отвечал на вопросы. Я посмотрела на него и вспомнила зелёный блокнот, оставленный в комнате отдельно от остальных подарков.

А правое ухо тем временем окончательно объявило забастовку. Сначала появился зуд, потом неприятное тепло. Я коснулась мочки и поморщилась.

— Всё? — Соня заметила моё движение. — Оно уже красное.

— Знаю. Сейчас сниму.

— Это человеческое «сейчас»?

Я показала ей язык и ушла на кухню.

Здесь было заметно тише. Смех из гостиной доносился приглушённо, смешиваясь с гулом холодильника и посудомоечной машины. На столешнице остались блюда, которые мама ещё не успела вынести, рядом лежала половинка лимона. В маленьком зеркале возле двери мочка выглядела ещё хуже.

Застёжка не поддалась и со второй попытки.

— Да чтоб тебя.

— Очень профессионально, — раздалось за спиной.

В отражении появился Максим с двумя пустыми стаканами.

— Не комментируй, — предупредила я.

Он поставил стаканы возле мойки и посмотрел на моё ухо.

— Заела?

— Нет. Мы просто решили состариться вместе.

— Покажи застёжку, — предложил Максим.

Я повернулась к нему.

— Савельев, у меня нет привычки демонстрировать уши мужчинам по первому требованию.

— Тогда зови Соню.

— Она уже проиграла.

— Значит, продолжай сама.

Он повернулся к выходу, и я сдалась.

— Ладно. Только аккуратно.

Я убрала волосы, а Максим подошёл ближе. Он остановил руку возле серьги.

— Можно?

Я кивнула.

Обычно мы сидели друг напротив друга за столом, заваленным документами. Сейчас Максим стоял совсем близко, и я чувствовала лёгкий древесный запах его парфюма. Он осторожно придержал серьгу, стараясь не задеть припухшую мочку.

— Больно? — спросил он.

— Терпимо. Только не дёргай.

— Тогда не мешай.

Я закрыла рот.

Максим попробовал сдвинуть застёжку. Она наконец поддалась, и серьга оказалась у него на ладони.

— Всё, держи.

— Спасибо.

Он посмотрел на второе ухо.

— Эту тоже снимай.

Я закатила глаза, но вторую серьгу всё-таки сняла сама. В этот момент на кухню вошла мама. Она открыла холодильник, достала бутылку воды и посмотрела на моё покрасневшее ухо, серьги в ладони и стоявшего рядом Максима.

— У тебя ухо красное, — заметила она.

— Реакция на металл, — пояснил Максим.

Мама кивнула, но её взгляд снова остановился на нас обоих.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Я ещё ничего не сказала, — ответила она, отвинчивая крышку бутылки. Улыбку спрятать ей не удалось.

Я сунула серьги в сумочку и вернулась к гостям.

За стол сели ближе к восьми. Я оказалась между Соней и папой, мама — напротив, а Максим устроился по диагонали от меня рядом с Еленой Сергеевной. Первые минуты разговоров по традиции ушли на семейный компромат.

— Напомнить всем про танцы? — предложил папа, откладывая вилку.

— Нет, — предупредила я.

— Ей было шесть, — сообщил он Соне. — Поставили во второй ряд, и она ушла в знак протеста.

— Я не ушла, — возразила я, накладывая салат. — Я выразила несогласие с кадровой политикой.

Соня рассмеялась, а мама покачала головой.

— Она спряталась за спортзалом, — уточнила мама.

— Детали, — отмахнулась я.

Папа подвинул ко мне блюдо с любимой закуской.

— Возьми, оппозиционер.

Я сразу забрала две.

— Вот за это я тебя и прощаю.

Папа улыбнулся и вернулся к еде.

Елена Сергеевна вспомнила старую редакционную историю. Папа принялся спорить с ней о том, кто в девяностых печатал худшие заголовки. Мама несколько раз пыталась вмешаться, но оба дружно просили её не искажать исторические факты.

Телефон завибрировал под столом.

Кирилл: Торт ещё жив?

Я быстро ответила:

Лера: Пока.

Кирилл: Оставь кусок.

Лера: Подарок сначала.

Кирилл: Шантаж.

Лера: Переговоры.

Я погасила экран и подняла глаза. Соня уже смотрела на меня поверх бокала с той самой улыбкой, которая означала: всё вижу, но пока молчу.

Папа повернулся ко мне, отставив бокал в сторону.

— А расследование как? Живо ещё?

— Пока да, — ответила я, выпрямляясь. — Появился ещё один контакт.

Елена Сергеевна, до этого спорившая с кем-то про старые заголовки, сразу включилась в разговор.

— Из «Атласа»?

— Бывший участник «Старта». Пока только переписываемся.

— Он обещал прислать часть документов, — добавил Максим, откладывая вилку. — Сначала сверим даты с материалами Даши, потом решим насчёт интервью.

Папа потянулся за водой.

— А если даты не совпадут?

— Проверим почему, — ответила я.

— Именно, — подтвердил Максим и вернулся к еде.

Я покосилась на него. Савельев мог бы дополнить мой ответ ещё десятком уточнений, но на этот раз просто согласился.

Мама перевела взгляд с меня на него и улыбнулась:

— Хорошо, что вы наконец сработались.

— Мы стараемся, — сказала я, поднимая бокал.

— Особенно хорошо, что рядом есть человек, который умеет держать всё в порядке.

Я поставила бокал обратно.

— Мам, не надо.

Она удивлённо подняла брови.

— Я вообще-то хвалю.

— Максима.

Папа перестал тянуться за хлебом. Соня тоже притихла.

— Лера, никто не говорит, что ты ничего не делаешь, — мама уже говорила тем спокойным голосом, который всегда действовал на меня хуже прямого спора. — Я просто рада, что рядом есть человек, которого ты слушаешь.

— Мы делим задачи. Лера сама отвечает за свою часть. — Максим повернулся к ней:

Он не защищал меня. Просто поправил неточность. И всё равно получилось именно то, чего я не хотела.

Максим рядом.Максим организованный.Максим следит, чтобы я не сорвала ещё один срок.

Мамины репетиторы.Папины договорённости.Люди, которых мне подбирали, когда я не справлялась сама.

Все хотели помочь. Все знали, как лучше.

— Я слушаю его не потому, что вы его ко мне приставили.

Мама едва заметно нахмурилась.

— Я такого не говорила.

— Но именно это ты имеешь в виду.

— Лер, — тихо предупредил папа.

Мама откинулась на спинку стула и вдруг улыбнулась тем самым примирительным выражением.

— Хорошо. Не буду лезть.

Это стало последней каплей.

Кухня.Серьга.Максим рядом.

Она решила, что всё поняла. И мне вдруг до невозможности захотелось, чтобы хотя бы один раз ошиблась она. Не я.

— Мы с Максимом встречаемся.

Фраза прозвучала неожиданно спокойно, и от этого показалась особенно страшной. Мама замолчала первой, папа перестал тянуться к бокалу, Соня медленно поставила свой на стол. Разговор на другом конце ещё продолжался, но через несколько секунд стих и там. Только тогда мой мозг окончательно присоединился к происходящему.

Отлично.

Теперь я встречалась с Максимом.

Я посмотрела на него. Он не выглядел человеком, которого только что без согласования назначили чужим парнем. Ни паники, ни раздражения, но взгляд стал внимательнее.

Во взгляде у меня, наверное, был целый монолог.

Не спорь. Пожалуйста. Я всё объясню.

Максим отодвинул стул и поднялся. Я ждала слов. Какой-нибудь короткой, спокойной фразы, которой Савельев обычно умел привести происходящее в порядок. Вместо этого он подошёл ко мне и положил ладонь на талию. Я была готова к тому, что он подыграет. Сама только что объявила нас парой перед родителями, Соней, Еленой Сергеевной и двумя девочками с курса. Легенда уже трещала по швам.

Но к самому Максиму я готова не была. Он притянул меня ближе без суеты, почти буднично, словно делал это не впервые. Под тонкой тканью платья сразу стало слишком заметно тепло его ладони, рядом оказалось плечо, и привычный образ Савельева вдруг перестал сходиться с реальностью.

Он вообще-то не был худым. Свободные свитеры откровенно врали. Я знала мужчин, целовалась, танцевала, сама сокращала расстояние, когда мне этого хотелось. Поэтому собственная секундная растерянность раздражала особенно сильно. Максим чуть ослабил пальцы — совсем немного, оставляя мне возможность отойти.

Я осталась. И только тогда он посмотрел на остальных и спокойно сказал:

— Мы не собирались говорить об этом сегодня.

Прозвучало так убедительно, что я сама поверила. Мама перевела взгляд с него на меня.

— Давно?

— Недавно. — Максим не убрал руку.

Вдобавок я ощутила, как большой палец руки двигается по ткани платья. Что за фокусы, Савельев?

— Насколько? — Папа чуть прищурился.

Я уже собиралась ответить, но Максим едва заметно повернул голову ко мне. Одного взгляда хватило.

Не усложняй.

— Очень недавно, — сказала я.

Соня опустила глаза в тарелку. Час назад мы обсуждали Кирилла, так что эта версия в её глазах не прожила и минуты. Одна из девочек с курса улыбнулась:

— Вот уж не подумала бы. Вы весь вечер даже рядом почти не сидели.

И тут я впервые по-настоящему почувствовала, насколько нелепо мы выглядели до этой секунды: как одногруппники, напарники, люди, которые вместе делают проект.

Не пара. Максим, похоже, понял то же самое, потому что ладонь на моей талии так и осталась.

А я внезапно поняла, что меня смущает не ложь. Меня смущает, как легко он на нее согласился. Разговор за столом постепенно ожил: кто-то пошутил про скрытность молодёжи, мама снова заулыбалась, папа явно решил отложить вопросы до более подходящего момента. Я слышала всё это вполуха — внимание упрямо возвращалось к ладони Максима на моей талии.

Через несколько секунд он вернулся на своё место, и я машинально провела рукой по платью. Ткань лежала совершенно нормально, будто ничего и не произошло. Только теперь я знала одну совершенно ненужную вещь: Савельев умел держать девушку за талию слишком уверенно для человека, которого я до сих пор считала безопасным набором из очков, таблиц и сарказма. Очень своевременное открытие. Как раз к торту.

Папа тем временем воткнул в него двадцать одну отдельную свечку и отступил, явно довольный результатом.

— Андрей, существуют свечи-цифры, — мама посмотрела на маленький пожар посреди стола.

— Слишком просто.

Я оценила количество огня.

— Это день рождения или покушение?

— Проверка лёгких, — невозмутимо объяснил папа, передавая Соне зажигалку. — Двадцать один год организм должен подтверждать документально.

Соня уже подняла телефон.

— Я снимаю. На случай провала.

— Очень поддерживающая компания собралась.

Со второй попытки свечи всё-таки погасли. Папа тут же заявил, что первую не считает из-за нарушений техники, а мама покачала головой:

— Андрей, ты окончательно испортил ребёнка.

— Поздно, — сказали мы с папой одновременно.

Торт ещё не успели разрезать, а мама уже объявила общую фотографию. Гости задвигали стульями, начали выяснять, кого видно и кто опять кого закрывает. Я оказалась между родителями, а Максим по привычке остался чуть в стороне.

Мама, конечно, заметила.

— Максим, ты куда? Иди к Лере.

— Мам, — я посмотрела на неё, но она ответила таким невинным «что?», что спорить было бессмысленно.

Максим подошёл и встал рядом.

— Началось, — пробормотала я.

— Ты сама начала, — напомнил он.

Фотограф попросил нас сдвинуться, и ладонь Максима снова легла мне на талию.

— Ближе! — потребовала мама.

Максим послушно притянул меня к себе.

— Даже не входи во вкус, — предупредила я, поворачивая голову.

В его глазах мелькнуло откровенное веселье.

— Поздно.

— Савельев.

Он наклонился к моему уху. Совсем немного, чтобы остальные не слышали, но этого хватило, чтобы я почувствовала тёплое дыхание возле виска.

— Улыбайся, Вольская. Ты сама сказала, что мы встречаемся. — Голос прозвучал настолько близко, что ответ на секунду застрял где-то между мыслью и языком.

Максим выдержал паузу.

— Разве ты не счастлива со мной?

Вот ведь зараза. Я повернула голову и почти сразу пожалела: его лицо оказалось совсем рядом. Достаточно, чтобы увидеть довольный блеск в глазах и понять: Савельев прекрасно знает, что делает.

И ему весело. За мой счёт.

— Ты сейчас нарываешься, — прошептала я.

— Зато улыбаешься.

Вспышка сработала именно в этот момент. Я повернулась к камере, но рука Максима никуда не исчезла, а кожа у виска всё ещё будто помнила его дыхание.

На следующем кадре я уже рассмеялась. Максим тоже улыбнулся, совершенно спокойно, словно последние десять секунд не заставили меня забыть половину заготовленных ответов.

Позже мама выбрала именно эту фотографию. На ней мы выглядели так, будто давно привыкли стоять рядом. Очень убедительная ложь.

К полуночи музыка стала тише, вазы были переполнены цветами, а на столе остались чашки с недопитым кофе, тарелки с остатками торта и бокалы — никто уже не помнил, где чей.

Мама наконец сняла туфли и ходила по квартире босиком. Папа заметил это и торжественно кивнул мне в её сторону:

— Исторический момент.

— Записываю дату, — ответила я.

— Я вас слышу! — донеслось из кухни.

Мы с папой рассмеялись.

Соня собиралась одной из последних. Я достала её пальто из шкафа и протянула ей.

— Завтра всё расскажешь, — предупредила она, просовывая руки в рукава.

— Я знаю.

— В подробностях. Особенно как между Кириллом и тортом у тебя успела появиться ещё одна личная жизнь.

Я понизила голос:

— Никакой второй жизни нет.

— Отлично. С этого и начнёшь, — ответила Соня, застёгивая пальто.

Я закатила глаза, а она усмехнулась и обняла меня.

— С днём рождения.

— Спасибо.

Уже у двери Соня обернулась:

— И платье классное.

Я прижала ладонь к груди.

— Наконец-то дошли до важных тем.

Соня рассмеялась и ушла.

После ухода Сони квартира будто сразу стала тише. Не пустой — из прихожей ещё доносился голос мамы, Елена Сергеевна что-то ей рассказывала, на кухне папа складывал посуду и периодически звенел тарелками. Но праздник закончился. Музыку уже выключили, на столе остались чашки с остывшим кофе и половина торта, до которой никто больше не добрался.

Я собирала тарелки, когда Максим подошёл.

И почти сразу заметила расстояние.

Ещё недавно его ладонь лежала у меня на талии, а голос звучал у самого уха. Теперь между нами опять было привычное пространство — то самое, в котором мы нормально существовали последние недели.

— Нормально? — спросил Максим.

Я подняла глаза от тарелок.

— Что?

Полчаса назад он с явным удовольствием интересовался, счастлива ли я с ним. Сейчас смотрел серьёзно.

— Я не перегнул?

Я вспомнила его ладонь на талии, тёплое дыхание у виска и то, как растерялась, когда он наклонился ко мне во время фотографии.

— Нет. Если бы перегнул, ты бы уже знал.

Максим кивнул.

— Хорошо.

Я поставила последнюю тарелку в стопку.

— Тогда объясни, почему мы встречаемся, — сказал он.

Я опёрлась ладонями о край стола. Без злости, которая несколько часов назад толкнула меня на гениальную идею, объяснение звучало заметно хуже.

— Мама опять говорила о тебе так, будто тебя приставили ко мне, чтобы я ничего не испортила.

Максим опёрся рукой на спинку соседнего стула, не перебивая.

— У неё всегда так, — продолжила я. — Если я не справляюсь, появляется кто-то правильный. Репетитор. Папа. Теперь ты.

Из прихожей донёсся мамин смех. Я взяла со стола салфетку и смяла в пальцах.

— А потом она увидела нас на кухне и решила, что причина, по которой я тебя слушаю, уже не рабочая.

Максим нахмурился.

— И личная версия показалась тебе лучше?

— В тот момент — да.

— Почему?

Я посмотрела на смятую салфетку. Господи, как прекрасно эта идея звучала за столом и как глупо — теперь.

— Потому что если ты рядом как мой назначенный контролёр, это опять их решение. А если как мой парень… хотя бы моё.

Максим помолчал.

— Логика сомнительная.

— Я знаю, — признала я.

— Но я понял.

Я подняла голову. Максим не улыбался, но и лекцию о том, что нормальные люди сначала думают, а потом объявляют одногруппника своим парнем, читать не собирался.

— И спасибо, что не сдал меня за столом.

— Рассматривал, — ответил он.

— Врёшь.

— Немного.

Я рассмеялась.

Папа появился с подносом пустых чашек и, заметив нас, остановился.

— Всё живы? — спросил он.

— Пока, — ответила я.

— Тогда не мешаю, — решил папа и направился на кухню.

Я проводила его взглядом.

— Соне придётся рассказать правду. Она сегодня слушала про Кирилла и сейчас наверняка считает, что у меня случился нервный срыв.

— Соне скажешь, — согласился Максим. — С остальными решим завтра.

— «Решим» звучит подозрительно.

— Нам хотя бы нужны одинаковые ответы на базовые вопросы.

— О господи. Ты уже придумываешь правила.

— После последних семи дней я начинаю ценить предварительные договорённости, — заметил Максим.

— Даже в фиктивных отношениях?

— Особенно в фиктивных.

Из прихожей послышался голос Елены Сергеевны:

— Максим, я готова.

Он направился к выходу и снял пальто с вешалки.

— Завтра в полдвенадцатого? — спросил он.

— В двенадцать.

— Полдвенадцатого, — повторил Максим.

— Ты слишком многого требуешь от собственной девушки.

— Фиктивной, — уточнил он.

— Тем более.

Максим усмехнулся.

Телефон в сумочке завибрировал.

Кирилл: Я наконец свободен. Официально пережил этот день.

Следом пришло ещё одно сообщение:

Кирилл: Завтра после обеда украду тебя на кофе и отдам подарок. Возражения не принимаются.

Я улыбнулась и ответила:

Лера: После обеда можно. И у меня есть история.

Я убрала телефон обратно.

— До завтра, — сказал Максим из прихожей.

— До завтра.

Входная дверь закрылась.

Я осталась в гостиной среди следов закончившегося праздника: на столе остывал кофе, из кухни доносилось папино недовольное бормотание в адрес посудомойки, а мама уже отвечала на очередной рабочий звонок, хотя сама весь вечер уверяла, что после полуночи работа запрещена законом.

В моей сумочке лежали две серьги, которые больше никогда не увидят свет. На старом письменном столе — зелёный блокнот с греческим алфавитом. В телефоне ждал Кирилл, которого я весь вечер хотела увидеть.

В общем, почти всё было понятно.

За исключением одной мелочи: несколько часов назад я совершенно случайно обзавелась ещё одним парнем.

Фиктивным.

Савельевым.

Двадцать один начался не по плану.

Глава 9. Правила

Лера

В воскресенье я проснулась от сообщения мамы.

Телефон вибрировал где-то под подушкой. Я несколько секунд искала его вслепую, потом всё-таки приоткрыла один глаз.

Мама: Доброе утро, именинница.

Под сообщением стояли семь фотографий. Я перевернулась на спину и пролистала первые: торт, папа с зажигалкой и выражением человека, лично отвечающего за пожарную безопасность, я перед двадцатью одной свечкой, Елена Сергеевна рядом с мамой, Соня с бокалом и той самой улыбкой, которая вчера обещала мне очень неприятный разговор.

На пятой я проснулась окончательно и увеличила снимок двумя пальцами.

Максим стоял рядом, положив ладонь мне на талию. Я смеялась, повернув лицо к камере, он тоже улыбался — едва заметно, но достаточно, чтобы кадр выглядел подозрительно естественно. На фотографии не было видно ни маминой команды встать ближе, ни моего «не входи во вкус», ни того, что ещё совсем недавно мы понятия не имели, что состоим в отношениях.

Мы выглядели парой — отвратительно убедительно. Если бы я не знала всей предыстории, сама бы решила, что мама поймала нас после полугода отношений. Ни следа моего желания провалиться под стол, ни Максима, которого назначили моим парнем без предварительного уведомления. Только два человека, которым совершенно нормально стоять так близко.

Хорошо хоть я знала правду. Утешение сомнительное, но другого с утра не предлагали.

Следующее сообщение пришло, пока я рассматривала снимок.

Мама: Эту поставлю в рамку.

Я села в кровати.

Я: Даже не думай.

Мама: Почему? Вы здесь очень хорошие.

Я: Именно поэтому.

Мама прислала смеющийся смайлик.

Я заблокировала телефон и уронила его на одеяло. За окном было серо: редкая снежная крупа шуршала по подоконнику, батарея тихо потрескивала, а в квартире стояла та самая утренняя тишина, которую я любила больше любого семейного праздника. За два года съёмная однушка успела обрасти моими вещами настолько, что слово «съёмная» почти потеряло смысл: книги лежали в два ряда на полке, на спинке кресла вечно висел плед, на кухне стояли мои любимые кружки, а возле окна теснились растения, которые я регулярно забывала поливать, но они почему-то всё ещё держались. Здесь никто не поправлял салфетки, не спрашивал, взяла ли я шапку, и не заглядывал в комнату без стука. Здесь было просто моё.

Я легла обратно, натянула одеяло до подбородка и посмотрела на время.

Десять сорок три.

— Савельев, — пробормотала я, закрывая глаза.

Через сорок семь минут мне предстояло обсуждать устройство собственных выдуманных отношений с человеком, который считал воскресное утро подходящим временем для организационного собрания. Особенно обидно было вспоминать, что на одиннадцать тридцать я согласилась сама — пусть и после дня рождения, почти в полночь и явно не в лучшем состоянии для переговоров.

Но юридически согласие всё равно считалось действительным.

---

В кофейню я вошла в одиннадцать тридцать шесть. После вчерашнего платья хотелось надеть что-нибудь, что не требовало ни шпилек, ни украшений, ни постоянной проверки в зеркале, поэтому я выбрала широкие тёмные брюки, тонкий молочный джемпер и длинное серое пальто. Волосы просто собрала крабом, а от полного отказа от косметики меня удерживало только то, что воскресенье всё-таки не отменяло существование других людей.

Максим уже сидел у окна.

Конечно.

Перед ним стоял американо, рядом лежал телефон, а на экране ноутбука была открыта папка по «Атласу». За стеклом машины медленно ползли по мокрой дороге, прохожие прятали лица в шарфы, а Савельев выглядел так, будто воскресенье ничем не отличалось от обычного рабочего дня.

Я кивнула на открытый ноутбук.

— Ты работаешь?

— Доброе утро. Шесть минут, — Максим поднял глаза и мельком посмотрел на часы.

— Даже не начинай, — я сняла пальто и повесила его на спинку соседнего стула. — Мы ещё суток не встречаемся, а ты уже считаешь мои опоздания.

— Я считал их и раньше.

— Очень романтично.