Катя Ланская Плохое влияние

Глава 1. Человек за кухонным столом

Лера

Ключ попал в замочную скважину только с четвёртой попытки. Я сразу решила, что виновата лампа над дверью: она мигала, и замок приходилось искать почти на ощупь. Не помогали чужая кожаная куртка с рукавами до пальцев, туфли в левой руке и сумка, всё время сползавшая с плеча. Два коктейля и ядовито-зелёный шот к моей неспособности открыть дверь отношения не имели. Почти.

Я осторожно повернула ключ. Замок щёлкнул так громко, будто решил сообщить всей квартире: Валерия Вольская вернулась — живая, относительно невредимая и снова намного позже обещанного. Я замерла, прижавшись лбом к прохладному стеклу двери, и несколько секунд прислушивалась. За ней было тихо, что заметно повышало мои шансы добраться до комнаты незамеченной.

Перед тем как телефон окончательно выключился, на экране было без пяти минут два. Папа обычно вставал около шести и считал раннее утро единственным временем, когда ему никто не мешает работать. Мама могла до полуночи отвечать клиентам и спасать чью-нибудь репутацию, но даже у её рекламного агентства должны были существовать рабочие часы. Хотя бы теоретически.

На выходные я приехала к родителям. Мама собиралась устроить семейный ужин в субботу, но я забежала домой только переодеться, сослалась на срочную встречу с Соней и снова уехала. В воскресенье собиралась вернуться в квартиру рядом с университетом, поэтому оставалось пережить под родительской крышей всего одну ночь, желательно незаметно.

Я проскользнула в прихожую, закрыла за собой дверь и поставила туфли на пол. После нескольких часов на каблуках ступни гудели, а мизинец на правой ноге неприятно саднил. Оставить обувь у тумбы было бы проще, но мама по одному взгляду на брошенные туфли умела определить время моего возвращения, количество выпитого и степень раскаяния. Поэтому я подхватила их за тонкие серебристые ремешки и посмотрела в зеркало.

Отражение выглядело так, будто вечер прошёл гораздо интереснее, чем я его помнила. Каштановые волосы длиной до подбородка, обычно уложенные мягкими волнами, растрепались от влажного ветра. Тушь немного отпечаталась под глазами, помада почти исчезла, а чёрное платье-комбинация перекрутилось под курткой. На ключицах остались серебристые блёстки — вероятно, от незнакомой девушки в клубном туалете, которая обняла меня и сказала, что я прекрасна. Я не знала её имени, но она была права.

Глаза всё ещё оставались зелёными, а не красными, и это уже можно было считать победой. Я сняла крупную серьгу-кольцо и поморщилась: мочка уха зудела и заметно покраснела. Купить украшения у девушки возле гардероба оказалось плохой идеей. В клубном полумраке они выглядели почти дизайнерскими, но мою кожу убедить не удалось. Дешёвый металл она распознала раньше меня и теперь мстила.

Я сунула серьгу в сумку, поправила чужую куртку и двинулась по коридору. До моей комнаты было пятнадцать шагов; маршрут я знала наизусть и могла пройти его в полной темноте, не задев ни узкую консоль у стены, ни кресло возле гостиной. Обычно могла. На пятом шаге под ногой хрустнул рекламный буклет, а на седьмом металлическая пряжка сумки ударилась о стену. Я остановилась и зажмурилась, словно звук мог исчезнуть, если я его не вижу.

Из кухни донёсся негромкий звон чашки о блюдце. Я медленно открыла глаза и увидела под дверью полосу тёплого света. Первой мыслью было тихо выйти обратно и сделать вид, что я вообще не возвращалась. Можно было подняться этажом выше к соседке или вызвать такси до Сони, хотя после нашего последнего разговора она скорее оставила бы меня ночевать на коврике. Поэтому пришлось выбрать второй вариант: войти на кухню с видом взрослого человека, который совершенно осознанно вернулся домой в два часа ночи в чужой мужской куртке.

Я провела пальцами под глазами, расправила плечи и вошла.

За столом сидели трое. Мама устроилась ближе к окну, обхватив ладонями чашку. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, поверх домашней футболки она набросила бежевый кашемировый кардиган. Рядом лежал телефон, экран которого то и дело вспыхивал от новых сообщений. Даже ночью клиенты продолжали попадать в скандалы, срывать рекламные кампании и надеяться, что Марина Вольская всё исправит.

Папа сидел напротив. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей, верхняя пуговица расстёгнута, а перед ним стоял закрытый ноутбук с логотипом его строительной компании. Папа руководил несколькими стройками сразу и обычно закрывал ноутбук только тогда, когда собирался говорить о чём-то действительно серьёзном.

Между родителями сидел Максим Савельев.

Я уставилась на него. Савельев сидел так, словно в два часа ночи явился не в чужую квартиру, а на консультацию к преподавателю: тёмно-синяя рубашка, серые брюки, аккуратно закатанные рукава. Светло-русые волосы немного растрепались у лба. Перед ним лежали блокнот, ручка и стопка распечатанных листов. На соседнем стуле стояла его сумка, из-под клапана которой выглядывал потёртый ремешок, похожий на ремень старого фотоаппарата.

Максим поднял глаза. Голубые, ясные и совершенно трезвые. Он посмотрел на туфли в моей руке, потом на кожаную куртку. Я поправила её на плече, хотя ещё минуту назад она меня вполне устраивала.

— Доброй ночи, — совершенно спокойно сказал Максим.

Я прислонилась плечом к дверному косяку. Не для равновесия. Просто мне так нравилось.

— Тебе тоже.

Максим посмотрел на часы.

— Уже утро.

— Тогда оно перестаёт быть добрым, — отозвалась я. А объяснить, какого чёрта Савельев делает в моём доме, мне пока никто не удосужился.

Уголок его рта дрогнул, но Максим промолчал. Мама поставила чашку на блюдце, и в тишине стук прозвучал почти как удар судейского молотка.

— Валерия, проходи, пожалуйста.

П

Полное имя подтвердило серьёзность положения. Если бы я вернулась домой с похищенным дорожным знаком и живым пони, мама, скорее всего, начала бы с «Лерочка». «Валерия» означало, что обвинение подготовлено, свидетели присутствуют, а адвоката мне не предоставят.

Я прошла к столу, но садиться не стала. Свободный стул напротив Максима явно предназначался главному подозреваемому.

— Вы могли предупредить, что у нас гости, — сказала я, переводя взгляд с матери на Савельева. — Я бы выбрала другой наряд.

Мама посмотрела на короткое чёрное платье, босые ноги и чужую куртку. Поджала губы, но промолчала.

— Мы звонили тебе.

Я достала телефон и показала погасший экран, словно это полностью снимало с меня ответственность.

— Технические трудности.

— А до того, как он выключился? — спросил папа.

— Часто проводишь ночи с моими родителями? — спросила я, поворачиваясь к Максиму.

Мама подняла чашку к губам, хотя чай наверняка давно остыл.

— Впервые, — ответил Максим.

— И как впечатления?

Вместо ответа он посмотрел на чашку перед собой. На блюдце лежала долька лимона.

— У твоей мамы хороший чай.

— Зря она достала хороший. Ты ненадолго.

Я произнесла это почти дружелюбно. Пальцы Максима замерли на ручке, потом он аккуратно положил её параллельно краю блокнота.

— Лера, — предупредила мама.

— Что? Я поддерживаю беседу. Не стоять же нам всем и молча смотреть друг на друга.

— Ты одна стоишь, — заметил Максим.

Я медленно повернулась к нему.

— Спасибо, Савельев. Без тебя я бы не разобралась.

Он промолчал и подвинул блокнот точно в центр стола. Мне сразу захотелось сдвинуть его обратно.

Я знала Максима почти два года, хотя близким наше знакомство не назовёшь. На первом курсе он сидел через два ряда от меня и записывал лекции таким ровным почерком, что одногруппники фотографировали его конспекты перед зачётами. На втором мы впервые оказались рядом на тесте по фактчекингу. Я опоздала почти на полчаса, села на свободное место возле него и попросила показать ответы.

Максим накрыл лист ладонью.

— Хотя бы имя напиши самостоятельно.

Через месяц я пролила кофе на его записи. Он смотрел, как чернила расплываются по странице, а потом поднял на меня глаза.

— Ты всегда оставляешь после себя разрушения или сегодня особенный случай?

В последний раз мы работали вместе в студенческой редакции. Я раздобыла интервью, которого никто не мог получить больше недели, но перепутала должность героя и не проверила цифры. Максим нашёл ошибки, подтвердил данные и отказался выпускать материал, пока я не позвоню спикеру ещё раз.

С тех пор мы придерживались негласного соглашения: я не замечала Максима, а Максим старался не осуждать меня вслух. Сегодня оба нарушили условия.

— Садись, — сказал папа.

Он даже не повысил голос — просто посмотрел на свободный стул. Я опустилась напротив Максима и оставила куртку на плечах. Тяжёлая кожа хотя бы немного напоминала защиту.

Только теперь я рассмотрела бумаги на столе. На верхнем листе лежало расписание нашего курса: несколько предметов обведены синим, рядом стояли даты, фамилии преподавателей и короткие пометки. На следующем крупно значилось: «Валерия Вольская».

Я вытянула бумагу из-под руки Максима.

«Медиаправо — задолженность».

«Техника интервью — практическая работа не сдана».

«Журналистское расследование — четыре пропуска».

«История зарубежной журналистики — пересдача».

Напротив каждого пункта уже были записаны сроки. Я перечитала список дважды. Сонливость исчезла, зато появилось очень ясное желание выгнать Савельева из дома вместе с его распечатками.

— Вы обсуждали мою учёбу без меня? — спросила я, подняв лист повыше, словно родители могли не заметить собственного участия в заговоре.

— Мы пытались обсудить её с тобой. Несколько раз, — ответила мама.

— И поэтому пригласили моего однокурсника?

— Нам позвонили из деканата, — сказал папа. — После следующего пропуска тебя могут не допустить до сессии. Ты не отвечаешь ни нам, ни куратору.

Я опустила лист на стол. Насчёт пропущенных звонков возразить было нечего.

— Меня не отчисляют. Просто накопилось несколько заданий.

— Четыре предмета, — уточнил Максим, взглянув на список.

— Я умею считать.

— Тогда странно, что слово «несколько» ты используешь так свободно, — заметил он и провёл кончиком ручки вдоль четырёх строк.

Он даже не улыбнулся. Просто исправил мою формулировку, как ошибку в очередном тексте.

— Тебя никто не спрашивал, Савельев.

Максим чуть крепче сжал ручку.

— Ты спросила, почему меня пригласили.

— И до сих пор не получила нормального ответа.

Мама поставила чашку на стол и повернулась ко мне.

— Максим поможет тебе закрыть долги и подготовить проект.

Я ждала продолжения. Например: «Это была шутка». Или хотя бы: «Мы уже поняли, насколько ужасно всё это звучит». Но родители молчали. Максим тоже не спешил ничего объяснять.

— Поможет как?

— Вы будете заниматься вместе, — сказала мама. — Он знает требования преподавателей и согласился составить план.

Я придвинула к себе стопку распечаток.

— Он уже его составил. Ещё до того, как я узнала, что нуждаюсь в спасении.

— Ты нуждаешься не в спасении, а в дисциплине, — сказал папа.

— Мне двадцать лет, пап!

— Именно поэтому мы удивляемся, что приходится это обсуждать.

Я опустила взгляд на тонкую трещину в столешнице.

Родители редко меня контролировали. Они много работали, часто уезжали, поздно возвращались и привыкли доверять мне. Или предпочитали считать, что доверяют, пока деньги вовремя появлялись на карте, а я отвечала на все вопросы привычным «всё нормально». Ещё на первом курсе они сняли мне квартиру рядом с университетом, чтобы мне не приходилось тратить время на дорогу. Когда я сказала, что хочу заниматься журналистикой, папа не стал предлагать более надёжную профессию, а мама нашла лучшие подготовительные курсы.

От меня требовалось только учиться, и до сегодняшней ночи мне казалось, что с этой частью я худо-бедно справляюсь.

Я снова посмотрела на Максима.

— Почему именно он?

— Ты же знаешь Елену Сергеевну, — ответила мама.

Конечно, я знала его бабушку. Елена Сергеевна Савельева раньше работала редактором и была первым наставником мамы, когда та только начинала карьеру. Она приходила к нам в гости, приносила книги и разговаривала со мной как со взрослой даже тогда, когда мне было девять. Где-то в глубине шкафа до сих пор лежала подаренная ею тетрадь, на обложке которой я нарисовала колонны, лавровые ветви и богов Олимпа. В детстве я могла часами пересказывать мифы любому, кто не успевал вовремя уйти.

Максима я тоже видела в те годы, хотя почти не помнила. Тихий светловолосый мальчик сидел в кресле с книгой и редко вмешивался в разговоры. Теперь этот мальчик составлял расписание моих пересдач.

— Твоя мама позвонила бабушке, и та попросила меня хотя бы выслушать предложение, — объяснил Максим.

Его голос стал суше. Я скрестила руки на груди. Куртка съехала с одного плеча, но поправлять её не стала.

— Значит, ты здесь из семейной солидарности?

— Нет, — ответил Максим слишком быстро.

Я всмотрелась в его лицо, пытаясь поймать хотя бы лёгкое смущение. Но он снял очки и достал из кармана салфетку. Без оправы Савельев выглядел моложе: светлые ресницы, небольшая складка между бровями, усталость на лице. Я уже видела, как он проделывал это перед выступлениями, когда ему требовалось собраться с мыслями.

— Тогда почему? — повторила я.

Максим закончил протирать очки и надел их.

— Потому что мне тоже предложили условия.

Папа развернул ко мне ещё один лист. На нём был логотип интернет-издания «Город», и я сразу его узнала. На летнюю стажировку туда каждый год подавались десятки студентов. Стажёров не заставляли носить кофе и переписывать пресс-релизы: они ездили на съёмки, работали с редакторами, участвовали в расследованиях и иногда получали шанс остаться.

Максим мечтал попасть в «Город». Об этом знали почти все на курсе, хотя сам он почти не говорил о своих планах.

— Максим прошёл предварительный отбор, — сказал папа. — Стажировка неоплачиваемая и длится десять недель в другом городе. Нужны деньги на жильё, дорогу и оборудование. Мы покроем расходы, если он поможет тебе закрыть семестр.

Я посмотрела на Максима. Он жил с бабушкой, подрабатывал корректором по вечерам и теперь получил возможность поехать на стажировку, о которой давно мечтал. Предварительный отбор прошёл сам, а мои родители предлагали оплатить только расходы. Всё звучало слишком разумно. Особенно для разговора, в котором мою жизнь уже успели распланировать без меня.

Я понимала, насколько мерзко сейчас поступлю. Но когда теряла контроль, всегда била туда, где больнее.

— То есть ты продался.

Глава 2. Условия сделки

Лера

После моих слов стало так тихо, что я услышала гудение холодильника и дождь, мелко стучавший по оконному отливу. Мама подняла на меня глаза, папа едва заметно нахмурился, но никто не вмешался. Все ждали ответа Максима.

Он тоже смотрел на меня. Взгляд за стёклами очков похолодел, хотя лицо оставалось спокойным. Максим взял с колена салфетку, которой минуту назад протирал очки, и аккуратно сложил пополам. Потом ещё раз, тщательно совмещая края, словно от этого зависело, скажет он сейчас что-нибудь лишнее или нет.

— Я согласился на эту работу. Твои родители оплатят необходимые расходы на стажировку, — наконец произнёс он.

— Работу со мной? — Я коснулась пальцами груди, изображая удивление. — Какая честь.

Максим положил сложенную салфетку рядом с блокнотом.

— Именно с тобой.

— Звучит унизительно.

— Для нас обоих.

Мама тихо произнесла его имя, но он не отвёл от меня взгляда. Я поняла, что попала туда, куда целилась. Не настолько сильно, чтобы Савельев позволил увидеть настоящую обиду, но достаточно, чтобы на секунду вернуть себе ощущение, будто разговор всё ещё идёт по моим правилам.

Ощущение продержалось недолго.

Я ничего не знала о том, почему Максим жил с бабушкой, где находились его родители и насколько давно он подрабатывал по вечерам. Удовлетворения это не принесло.

Я поставила туфли возле ножки стула и повернулась к родителям.

— А если я откажусь?

Мама опустила глаза в чашку. Папа провёл большим пальцем по краю ноутбука, и по этому движению я поняла, что ответ не нравится ему не меньше, чем мне.

— Тогда со следующего месяца ты сама оплачиваешь квартиру.

Я усмехнулась, хотя желудок неприятно свело.

— Хорошо.

Папа помолчал, давая мне возможность передумать раньше, чем добавит главное.

— И обучение.

Улыбка осталась на моём лице, но губы вдруг перестали её чувствовать. Я могла встать, заявить, что прекрасно справлюсь сама, хлопнуть дверью и провести остаток ночи в гордом одиночестве. В другой компании это даже выглядело бы эффектно.

Только на моей карте оставалось чуть больше четырёх тысяч рублей. Работа в студенческой редакции приносила бесплатный кофе, еду на мероприятиях и редкие гонорары, которых хватало на один хороший вечер. Я не знала, сколько стоит месяц аренды моей квартиры, потому что эту сумму всегда переводил отец. Не знала точной стоимости семестра и ещё вчера считала неспособность планировать дальше пятницы частью собственного обаяния.

Теперь беспечность выглядела значительно менее фотогенично.

— Вы не можете всерьёз ставить мне такие условия, — сказала я и сразу услышала, как по-детски это прозвучало.

Папа тоже услышал. Он устало потёр переносицу, прежде чем ответить:

— Можем. До сегодняшнего дня мы давали тебе полную свободу и надеялись, что ты сама понимаешь, где заканчивается свобода и начинается ответственность.

— Мы ведь договаривались, — добавила мама. Она говорила мягче, но не попыталась отменить его слова. — Мы оплачиваем твою жизнь и учёбу, пока ты действительно учишься. Сейчас ты рискуешь даже не дойти до сессии.

— Я всё закрою.

— Когда? — спросил папа. — Ты говоришь это уже второй месяц.

Я хотела возразить, но не смогла вспомнить ни одного довода, который не начинался бы со слов «я собиралась». Собиралась поговорить с преподавателями. Собиралась пересдать медиаправо. Собиралась закончить проект с Соней. Собиралась хотя бы раз открыть сообщения от куратора не через три дня.

Максим отвёл глаза, будто почувствовал, что присутствует при разговоре, в котором ему не полагалось участвовать. Он принялся выравнивать угол верхнего листа, не изображая ни сочувствия, ни неловкости. Просто дал мне немного времени, в течение которого никто не смотрел прямо в лицо.

— Вы могли поговорить со мной без него, — произнесла я тише.

Мама болезненно улыбнулась.

— Мы пытались, Лер.

В её голосе не было упрёка, и от этого стало хуже. Я вспомнила воскресные завтраки, на которые обещала приехать, а потом просыпалась ближе к обеду. Разговоры с папой, во время которых одновременно красилась и отвечала на сообщения. Родители действительно часто бывали заняты, но в последние недели именно я всё время находила дела повеселее.

Я посмотрела в окно. В стекле отражалось моё лицо: потёкшая тушь, растрёпанные волосы, серебристые блёстки на ключицах и полуулыбка, которую я продолжала удерживать по привычке. Я всегда умела выглядеть так, будто прекрасно провожу время. Даже когда мероприятие давно переставало мне нравиться.

— Ладно, — сказала я, возвращаясь взглядом к столу. — Допустим, я согласна участвовать в вашем эксперименте. Как выглядит программа перевоспитания? Наручники выдаются сразу или после первой попытки побега?

— Это не перевоспитание, — возразил папа, хотя жёсткости в его голосе уже не было.

— Конечно. Просто финансовый шантаж с привлечением третьего лица.

Максим открыл блокнот и развернул его ко мне. На странице было расписано шесть ближайших дней:

«Воскресенье, 10:00 — библиотека. Выбор темы и план для Веры Андреевны».

«Понедельник — консультация по медиаправу».

«Вторник — закрыть пропущенное задание».

«Среда — работа над проектом».

«Четверг — пересдача».

«Пятница — промежуточная проверка».

Я провела пальцем по строчкам. Почерк был ровный, но не печатный; буквы слегка наклонялись вправо, а важные слова Максим подчёркивал одной линией. Ни цветных маркеров, ни восклицательных знаков, ни нарисованных на полях гробиков, которыми Соня обычно отмечала сроки, пережившие моё внимание.

— А здесь предусмотрено время на сон?

— Ночью, — ответил Максим.

— Очень прогрессивный подход.

— Я старался.

Уголок его рта чуть приподнялся и сразу вернулся на место. Савельев умел улыбаться. Просто, видимо, считал это необязательной функцией.

Я откинулась на спинку стула. Куртка по-прежнему сползала с одного плеча, а чёрное платье на тонких бретелях открывало ключицы и часть спины. В обычной ситуации я не задумывалась, кто и куда смотрит. Я привыкла к вниманию, умела его замечать и при необходимости перетягивать на себя.

С Максимом привычный способ не работал, а значит, автоматически превращался в задачу.

Я наклонилась вперёд, опершись локтями о стол. Волнистая прядь упала на щёку; я медленно убрала её за ухо и позволила голосу стать мягче.

— Значит, мы будем проводить много времени вместе?

Максим посмотрел мне в лицо. Не ниже, не на съехавшую куртку и даже не на покрасневшую мочку уха, с которой я сняла серьгу. Только в глаза.

— Судя по расписанию.

— И тебя это совершенно не пугает?

Я ожидала хотя бы короткой заминки — подтверждения, что он понял игру и всё-таки на неё отреагировал. Вместо этого Максим слегка склонил голову.

— Пугает.

Прямота сбила меня сильнее, чем смущение.

— Тогда зачем ты согласился? И сейчас я не про деньги.

Максим перевёл взгляд на блокнот, будто вопрос требовал не смущения, а точной формулировки.

— Потому что ты умеешь разговаривать с людьми. В прошлом месяце ты за десять минут получила интервью, за которым редакция охотилась неделю.

— Это сейчас был комплимент?

— Первая половина — да.

— А вторая?

— Потом ты перепутала должность героя и три цифры.

Я медленно вернула куртку на плечо.

— То есть я разговариваю, а ты не даёшь нам опозориться?

— Примерно.

— Удивительно, что за такое партнёрство ещё не берут деньги с меня.

— Берут. Просто не у тебя.

Папа прикрыл рот ладонью, скрывая то ли кашель, то ли смех. Максим говорил всё тем же ровным голосом, которым минуту назад поправил моё «несколько». Это раздражало больше, чем если бы он смутился.

Я снова подалась вперёд.

— Ты всегда такой разговорчивый на кухнях чужих родителей?

— Ты всегда так заметно меняешь тему?

— Я не меняю тему.

Максим перевёл взгляд на мою руку, лежавшую рядом с его блокнотом, затем снова на лицо.

— До этого ты сидела примерно на двадцать сантиметров дальше и говорила обычным голосом.

— Может, мне стало удобнее.

— Тогда не буду мешать.

Он подвинул блокнот ближе ко мне, окончательно возвращая между нами расписание.

Я чуть не рассмеялась. Похоже, Савельев замечал мои приёмы и намеренно делал вид, что они на него не действуют. Это ещё ничего не доказывало. У некоторых людей просто особенно развит талант портить другим удовольствие.

— В десять утра в воскресенье я не существую.

— Сегодня придётся сделать исключение. План проекта нужно отправить Вере Андреевне до шести вечера.

Я нахмурилась.