Катя Ланская Плохое влияние

Глава 1. Человек за кухонным столом

Лера

Ключ попал в замочную скважину только с четвёртой попытки. Я сразу решила, что виновата лампа над дверью: она мигала, превращая замок то в блестящую металлическую щель, то в чёрную дыру, которой секунду назад не существовало. Потом я обвинила чужую кожаную куртку, длинные рукава которой закрывали пальцы, туфли в левой руке и сумку, всё время сползавшую с плеча. Два коктейля и ядовито-зелёный шот к моей неспособности открыть собственную дверь отношения не имели. Почти.

Я осторожно повернула ключ. Замок щёлкнул так громко, будто решил самостоятельно сообщить всей квартире: Валерия Вольская вернулась — живая, относительно невредимая и снова намного позже, чем обещала. Я замерла, прижавшись лбом к прохладному стеклу двери, и несколько секунд прислушивалась. За ней было тихо, что заметно повышало мои шансы добраться до комнаты незамеченной.

Перед тем как телефон окончательно выключился, на экране светилось без пяти минут два. Папа обычно вставал около шести и считал раннее утро единственным временем суток, когда ему никто не мешает работать. Мама могла до полуночи отвечать клиентам и спасать чью-нибудь репутацию, но даже у её рекламного агентства должны были существовать рабочие часы. Хотя бы теоретически. На выходные я приехала к родителям. Мама собиралась устроить семейный ужин в субботу, но я забежала домой только переодеться, сослалась на срочную встречу с Соней и снова уехала. В воскресенье собиралась вернуться в квартиру рядом с университетом, поэтому оставалось пережить под родительской крышей всего одну ночь. Желательно незаметно.

Я проскользнула в прихожую, закрыла за собой дверь и на секунду поставила туфли на пол. После нескольких часов на каблуках ступни гудели, а мизинец на правой ноге неприятно саднил. Оставить обувь у тумбы было бы проще, но мама по одному взгляду на брошенные туфли умела определить время моего возвращения, количество выпитого и степень раскаяния. Поэтому я подхватила их за тонкие серебристые ремешки и посмотрела на себя в зеркало.

Отражение выглядело так, будто вечер прошёл гораздо интереснее, чем я его помнила. Каштановые волосы длиной до подбородка, обычно уложенные мягкими волнами, растрепались от влажного октябрьского ветра. Тушь немного отпечаталась под глазами, помада почти исчезла, а чёрное платье-комбинация подозрительно перекрутилось под курткой. На ключицах остались серебристые блёстки — вероятно, от незнакомой девушки в клубном туалете, которая обняла меня и сказала, что я прекрасна. Я не знала её имени, но она была права.

Глаза всё ещё оставались зелёными, а не красными, и это уже можно было считать победой. Я сняла крупную серьгу-кольцо и поморщилась: мочка уха зудела и заметно покраснела. Купить украшения у девушки возле гардероба оказалось плохой идеей. В клубном полумраке они выглядели почти дизайнерскими, но мою кожу убедить не удалось. Дешёвый металл она распознала раньше меня и теперь мстила.

Я сунула серьгу в сумку, поправила чужую куртку и двинулась по коридору. До моей комнаты было пятнадцать шагов; маршрут я знала наизусть и могла пройти его в полной темноте, не задев ни узкую консоль у стены, ни кресло возле гостиной. Обычно могла. На пятом шаге под ногой хрустнул рекламный буклет, а на седьмом металлическая пряжка сумки ударилась о стену. Я остановилась и зажмурилась, словно звук мог исчезнуть, если я его не вижу.

Из кухни донёсся негромкий звон чашки о блюдце. Я медленно открыла глаза и увидела под дверью полосу тёплого света. Первой мыслью было тихо выйти обратно и сделать вид, что я вообще не возвращалась. Можно было подняться этажом выше к соседке или вызвать такси до Сони, хотя после нашего последнего разговора она скорее оставила бы меня ночевать на коврике. Поэтому пришлось выбрать второй вариант: войти на кухню с видом взрослого человека, который совершенно осознанно вернулся домой в два часа ночи в чужой мужской куртке.

Я провела пальцами под глазами, расправила плечи и вошла.

За столом сидели трое. Мама устроилась ближе к окну, обхватив ладонями чашку. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, поверх домашней футболки она набросила бежевый кашемировый кардиган. Рядом лежал телефон, экран которого то и дело вспыхивал от новых сообщений. Даже ночью клиенты продолжали попадать в скандалы, срывать рекламные кампании и надеяться, что Марина Вольская всё исправит.

Папа сидел напротив. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей, верхняя пуговица расстёгнута, а перед ним стоял закрытый ноутбук с логотипом его строительной компании. Папа руководил несколькими стройками сразу и обычно закрывал ноутбук только тогда, когда собирался говорить о чём-то действительно серьёзном.

Между родителями сидел Максим Савельев.

Несколько секунд я смотрела на него, пытаясь понять, не ошиблась ли квартирой. Максим выглядел так, будто находился не на чужой кухне посреди ночи, а пришёл на консультацию к преподавателю: тёмно-синяя рубашка, серые брюки, аккуратно закатанные рукава. Светло-русые волосы немного растрепались у лба, но даже это выглядело слишком прилично. Перед ним лежали блокнот, ручка и стопка распечатанных листов. На соседнем стуле стояла его сумка, из-под клапана которой выглядывал потёртый ремешок, похожий на ремень старого фотоаппарата.

Максим поднял глаза. Голубые, ясные и совершенно трезвые. Сначала он посмотрел мне в лицо, затем на туфли в руке, после чего задержал взгляд на кожаной куртке. Всего на секунду, но её хватило, чтобы мне стало неуютно.

— Доброй ночи, — сказал он так спокойно, будто просто дождался опоздавшего участника заранее назначенной встречи.

Я прислонилась плечом к дверному косяку. Не для равновесия. Просто мне так нравилось.

— Тебе тоже.

Максим неторопливо посмотрел на часы, и это движение почему-то показалось почти оскорбительным.

— Уже утро.

— Тогда оно перестаёт быть добрым, — отозвалась я, стараясь улыбнуться так, будто совершенно не задавалась вопросом, какого чёрта Савельев делает в моём доме.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Не улыбка — скорее, он проглотил замечание, которое мне бы не понравилось. Мама поставила чашку на блюдце, и тихий стук в наступившем молчании прозвучал почти как удар судейского молотка.

— Валерия, проходи, пожалуйста.

Полное имя окончательно подтвердило серьёзность положения. Если бы я вернулась домой с похищенным дорожным знаком и живым пони, мама, скорее всего, начала бы с «Лерочка». «Валерия» означало, что обвинение подготовлено, свидетели присутствуют, а адвоката мне не предоставят. Я прошла к столу, но садиться не стала. Свободный стул находился напротив Максима и выглядел слишком похоже на место для главного подозреваемого.

— Вы могли предупредить, что у нас гости, — сказала я, переводя взгляд с матери на Савельева. — Я бы выбрала другой наряд.

Мама посмотрела на короткое чёрное платье, босые ноги и чужую куртку. На секунду её губы сжались, но от комментария она удержалась.

— Мы звонили тебе.

Я достала телефон и показала погасший экран, словно это полностью снимало с меня ответственность.

— Технические трудности.

— А до того, как он выключился? — спросил папа.

Удобного ответа у меня не было, поэтому я выбрала человека, на которого можно было переключить внимание.

— Часто проводишь ночи с моими родителями? — спросила я, поворачиваясь к нему.

Мама тут же подняла чашку к губам, хотя чай наверняка давно остыл.

— Впервые, — ответил Максим. Он держался удивительно уверенно для человека, которого застали на тайном семейном совете.

— И как впечатления?

Вместо ответа Максим посмотрел на чашку перед собой. На блюдце лежала использованная долька лимона, а значит, сидел он здесь достаточно долго, чтобы мама успела предложить добавку. Эта мысль разозлила меня сильнее, чем должна была.

— У твоей мамы хороший чай.

— Зря она достала хороший. Ты ненадолго.

Я произнесла это почти дружелюбно, но Максим услышал угрозу. Его пальцы замерли на ручке, прежде чем он аккуратно положил её параллельно краю блокнота.

— Лера, — предупредила мама.

— Что? Я поддерживаю беседу. Не стоять же нам всем и молча смотреть друг на друга.

Максим чуть повернул голову.

— Ты одна стоишь.

Я медленно перевела на него взгляд.

— Спасибо, Савельев. Без тебя я бы не разобралась.

Он ничего не ответил, только поправил блокнот, возвращая его точно в центр стола. Мне сразу захотелось сдвинуть его обратно. Я знала Максима почти два года, хотя наше знакомство сложно было назвать близким. На первом курсе он сидел через два ряда от меня и записывал лекции таким ровным почерком, что одногруппники фотографировали его конспекты перед зачётами. На втором мы впервые оказались рядом на тесте по фактчекингу. Я опоздала почти на полчаса, села на свободное место возле него и попросила показать ответы.

Максим накрыл лист ладонью.

— Хотя бы имя напиши самостоятельно.

Через месяц я пролила кофе на его записи. Он долго смотрел, как чернила расплываются по странице, а потом поднял на меня глаза.

— Ты всегда оставляешь после себя разрушения или сегодня особенный случай?

В последний раз мы работали вместе в студенческой редакции. Я раздобыла интервью, которого никто не мог получить больше недели, но перепутала должность героя и не проверила цифры. Максим нашёл ошибки, подтвердил данные и отказался выпускать материал, пока я не позвоню спикеру ещё раз.

С тех пор мы придерживались негласного соглашения: я не замечала Максима, а Максим старался не осуждать меня вслух. Сегодня оба нарушили условия.

— Садись, — произнёс папа.

Он не повысил голос, но посмотрел на свободный стул так, что продолжать сопротивление означало устроить настоящий скандал. Я опустилась напротив Максима и оставила куртку на плечах. Тяжёлая кожа хотя бы немного напоминала защиту.

Только теперь я рассмотрела бумаги на столе. На верхнем листе было распечатано расписание нашего курса; несколько предметов обведены синим, рядом стояли даты, фамилии преподавателей и короткие пометки. На следующем листе крупно значилось: «Валерия Вольская».

Я вытянула бумагу из-под руки Максима. «Медиаправо — задолженность».«Техника интервью — практическая работа не сдана».«Журналистское расследование — четыре пропуска».«История зарубежной журналистики — пересдача».

Напротив каждого пункта уже были записаны сроки. Я перечитала список дважды. Сонливость исчезла, зато появилось очень ясное желание выгнать Савельева из дома вместе с его распечатками.

— Вы обсуждали мою учёбу без меня? — спросила я, подняв лист повыше, словно родители могли не заметить собственного участия в заговоре.

Мама сильнее обхватила чашку.

— Мы пытались обсудить её с тобой. Несколько раз.

— И поэтому пригласили моего однокурсника?

Папа убрал ладони с ноутбука и откинулся на спинку стула.

— Нам позвонили из деканата. После следующего пропуска тебя могут не допустить до сессии. Ты не отвечаешь ни нам, ни куратору.

Я положила бумагу обратно на стол, стараясь не показать, что последняя часть задела сильнее первой.

— Меня не отчисляют. Просто накопилось несколько заданий.

Максим пробежал взглядом по списку. — Четыре предмета. — Я умею считать. — Тогда странно, что слово «несколько» ты используешь так свободно, — заметил он и провёл кончиком ручки вдоль четырёх строк.

Максим не улыбался и явно не пытался меня задеть. Просто исправил неточность тем же тоном, каким обычно правил чужие тексты. От этого замечание раздражало ещё сильнее.

— Тебя никто не спрашивал, Савельев.

Он чуть откинулся на спинку стула. Голубые глаза за стёклами очков оставались спокойными, но пальцы сжали ручку крепче.

— Ты спросила, почему меня пригласили.

— И до сих пор не получила нормального ответа.

Мама вмешалась прежде, чем он успел продолжить. Она поставила чашку на стол и повернулась ко мне всем корпусом, словно заранее приготовилась выдержать мою реакцию.

— Максим поможет тебе закрыть долги и подготовить проект.

Я несколько секунд ждала продолжения. Например: «Это была шутка». Или: «Мы уже поняли, насколько ужасно всё это звучит». Но родители молчали. Максим тоже не спешил объяснять происходящее, и свет от подвесной лампы отражался в его очках, мешая понять, о чём он думает.

— Поможет как?

— Вы будете заниматься вместе, — осторожно сказала мама. — Он знает требования преподавателей и согласился составить план.

Я положила ладонь на стопку распечаток и медленно придвинула её к себе.

— Он уже его составил. Ещё до того, как я узнала, что нуждаюсь в спасении.

— Ты нуждаешься не в спасении, а в дисциплине, — сказал папа. Он говорил без злости, почти деловым тоном, и это раздражало сильнее крика.

— Мне двадцать лет, пап!

Папа посмотрел на меня устало.

— Именно поэтому мы удивляемся, что приходится это обсуждать.

Фраза прозвучала негромко, но ударила точно. Я опустила взгляд на тонкую трещину в столешнице, чтобы никто не заметил, насколько мне не понравился этот ответ.

Родители редко меня контролировали. Они много работали, часто уезжали, поздно возвращались и привыкли доверять дочери. Или предпочитали считать, что доверяют, пока деньги вовремя появлялись на карте, а я отвечала на все вопросы привычным «всё нормально». Ещё на первом курсе они сняли мне квартиру рядом с университетом, чтобы мне не приходилось тратить время на дорогу. Когда я сказала, что хочу заниматься журналистикой, папа не стал предлагать более надёжную профессию, а мама нашла лучшие подготовительные курсы.

От меня требовалось только учиться, и до сегодняшней ночи мне казалось, что с этой частью я худо-бедно справляюсь.

Я подняла голову и посмотрела на Максима. Он выдержал мой взгляд так спокойно, будто уже знал, что я спрошу.

— Почему именно он?

Мама слегка нахмурилась.

— Ты же знаешь Елену Сергеевну.

Конечно, я знала его бабушку. Елена Сергеевна Савельева раньше работала редактором и была первым наставником мамы, когда та только начинала карьеру. Она приходила к нам в гости, приносила книги и разговаривала со мной как со взрослой даже тогда, когда мне было девять. Где-то в глубине шкафа до сих пор лежала подаренная ею тетрадь, на обложке которой я нарисовала колонны, лавровые ветви и богов Олимпа. В детстве я могла часами пересказывать мифы любому, кто не успевал вовремя уйти.

Максима я тоже видела в те годы, хотя почти не помнила. Тихий светловолосый мальчик сидел в кресле с книгой и редко вмешивался в разговоры. Теперь этот мальчик составлял расписание моих пересдач.

— Мама позвонила бабушке, — объяснил Максим. — Она попросила меня хотя бы выслушать предложение.

Его голос стал суше. Похоже, обсуждать семейные связи ему нравилось не больше, чем мне. Я скрестила руки на груди. Куртка съехала с одного плеча, но поправлять её не стала.

— Значит, ты здесь из семейной солидарности?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Я всмотрелась в его лицо, пытаясь поймать хотя бы лёгкое смущение. Максим выдержал мой взгляд, затем всё-таки снял очки и достал из кармана мягкую салфетку. Без оправы он выглядел моложе и не таким неприступным. Светлые ресницы, небольшая складка между бровями, усталость, которую раньше скрывали стёкла.

Этот жест я уже видела. Максим снимал очки перед выступлениями и во время разговоров, в которых хотел сначала всё обдумать, а уже потом говорить.

— Тогда почему? — повторила я, наблюдая, как он медленно протирает одно стекло.

Максим закончил с очками, вернул их на место и поправил дужку.

— Потому что мне тоже предложили условия.

Папа развернул ко мне ещё один лист. На нём был логотип интернет-издания «Город», и я сразу его узнала. На летнюю стажировку туда каждый год подавались десятки студентов. Стажёров не заставляли носить кофе и переписывать пресс-релизы: они ездили на съёмки, работали с редакторами, участвовали в расследованиях и иногда получали шанс остаться.

Максим мечтал попасть в «Город». Об этом знали почти все на курсе, хотя сам он почти не говорил о своих планах.

— Максим прошёл предварительный отбор, — сказал папа. Он положил ладонь рядом с логотипом, словно хотел подчеркнуть: место Савельев получил сам. — Стажировка неоплачиваемая и длится десять недель в другом городе. Нужны деньги на жильё, дорогу и оборудование. Мы покроем расходы, если он поможет тебе закрыть семестр.

Я посмотрела на Максима и наконец поняла, почему он согласился. Он заслужил это место самостоятельно, но не мог позволить себе им воспользоваться. Савельев жил с бабушкой, подрабатывал корректором по вечерам и никогда не участвовал в поездках, требовавших дополнительных расходов. Родители не покупали ему карьеру — они только давали возможность получить то, чего он уже добился.

Наверное, именно поэтому следующие слова оказались особенно мерзкими. Но я уже чувствовала, что теряю контроль, а в такие моменты всегда била туда, где больнее.

— То есть ты продался.

Глава 2. Условия сделки

Лера

После моих слов стало так тихо, что я услышала гудение холодильника и дождь, мелко стучавший по оконному отливу. Мама подняла на меня глаза, папа едва заметно нахмурился, но никто не вмешался. Все ждали ответа Максима.

Он тоже смотрел на меня. Голубые глаза за стёклами очков стали холоднее, однако ни голос, ни лицо его не выдали. Максим взял с колена салфетку, которой минуту назад протирал очки, и аккуратно сложил пополам. Потом ещё раз, тщательно совмещая края, словно от этого зависело, скажет он сейчас что-нибудь лишнее или нет.

— Я согласился выполнить работу за оплату необходимых расходов, — наконец произнёс он.

— Работу со мной? — Я коснулась пальцами груди, изображая удивление. — Какая честь.

Максим положил сложенную салфетку рядом с блокнотом.

— Именно с тобой.

— Звучит унизительно.

— Для нас обоих.

Мама тихо произнесла его имя, но он не отвёл от меня взгляда. Я поняла, что попала туда, куда целилась. Не настолько сильно, чтобы Савельев позволил увидеть настоящую обиду, но достаточно, чтобы на секунду вернуть себе ощущение, будто разговор всё ещё идёт по моим правилам.Ощущение продержалось недолго.

Я ничего не знала о том, почему Максим жил с бабушкой, где находились его родители и насколько давно он подрабатывал по вечерам. Удовлетворения это почему-то не принесло.

Я поставила туфли возле ножки стула и повернулась к родителям.

— А если я откажусь?

Мама опустила глаза в чашку. Папа провёл большим пальцем по краю ноутбука, и по этому движению я поняла, что ответ не нравится ему не меньше, чем мне.

— Тогда со следующего месяца ты сама оплачиваешь квартиру.

Я усмехнулась, хотя желудок неприятно свело.

— Хорошо.

Папа помолчал, давая мне возможность передумать раньше, чем добавит главное.

— И обучение.

Улыбка осталась на моём лице, но губы вдруг перестали её чувствовать. Я могла встать, заявить, что прекрасно справлюсь сама, хлопнуть дверью и провести остаток ночи в гордом одиночестве. В другой компании это даже выглядело бы эффектно.

Только на моей карте оставалось чуть больше четырёх тысяч рублей. Работа в студенческой редакции приносила бесплатный кофе, еду на мероприятиях и редкие гонорары, которых хватало на один хороший вечер. Я не знала, сколько стоит месяц аренды моей квартиры, потому что эту сумму всегда переводил отец. Не знала точной стоимости семестра и ещё вчера считала неспособность планировать дальше пятницы частью собственного обаяния.

Теперь беспечность выглядела значительно менее фотогенично.

— Вы не можете всерьёз ставить мне такие условия, — сказала я и сразу услышала, как по-детски это прозвучало.

Папа тоже услышал. Он устало потёр переносицу, прежде чем ответить:

— Можем. До сегодняшнего дня мы давали тебе полную свободу и надеялись, что ты сама понимаешь, где заканчивается свобода и начинается ответственность.

— Договорились, — добавила мама. Она говорила мягче, но не попыталась отменить его слова. — Мы оплачиваем твою жизнь и учёбу, пока ты действительно учишься. Сейчас ты рискуешь даже не дойти до сессии.

— Я всё закрою.

— Когда? — спросил папа. — Ты говоришь это уже второй месяц.

Я хотела возразить, но не смогла вспомнить ни одного довода, который не начинался бы со слов «я собиралась». Собиралась поговорить с преподавателями. Собиралась пересдать медиаправо. Собиралась закончить проект с Соней. Собиралась хотя бы раз открыть сообщения от куратора не через три дня.

Максим отвёл глаза, будто почувствовал, что присутствует при разговоре, в котором ему не полагалось участвовать. Он принялся выравнивать угол верхнего листа, не изображая ни сочувствия, ни неловкости. Просто дал мне несколько секунд, в течение которых никто не смотрел прямо в лицо.

— Вы могли поговорить со мной без него, — произнесла я тише.

Мама болезненно улыбнулась.

— Мы пытались, Лер.

В её голосе не было упрёка, и от этого стало хуже. Я вспомнила воскресные завтраки, на которые обещала приехать, а потом просыпалась ближе к обеду. Разговоры с папой, во время которых одновременно красилась и отвечала на сообщения. Родители действительно много работали и часто оказывались заняты, но в последние недели именно я всё время находила дела повеселее.

Я посмотрела в окно. В стекле отражалось моё лицо: потёкшая тушь, растрёпанные волосы, серебристые блёстки на ключицах и полуулыбка, которую я продолжала удерживать по привычке. Я всегда умела выглядеть так, будто прекрасно провожу время. Даже когда мероприятие давно переставало мне нравиться.

— Хорошо, — сказала я, возвращаясь взглядом к столу

— Допустим, я согласна участвовать в вашем эксперименте. Как выглядит программа перевоспитания? Наручники выдаются сразу или после первой попытки побега?

— Это не перевоспитание, — возразил папа, хотя жёсткости в его голосе уже не было.

— Конечно. Просто финансовый шантаж с привлечением третьего лица.

Максим открыл блокнот и развернул его ко мне. На странице было расписано шесть ближайших дней:

«Воскресенье, 10:00 — библиотека. Выбор темы и план для Веры Андреевны».«Понедельник — консультация по медиаправу».«Вторник — закрыть пропущенное задание».«Среда — работа над проектом».«Четверг — пересдача».«Пятница — промежуточная проверка».

Я провела пальцем по строчкам. Почерк был ровный, но не печатный; буквы слегка наклонялись вправо, а важные слова Максим подчёркивал одной линией. Ни цветных маркеров, ни восклицательных знаков, ни нарисованных на полях гробиков, которыми Соня обычно отмечала сроки, пережившие моё внимание.

— А здесь предусмотрено время на сон?

Максим проследил взглядом за моим пальцем.

— Ночью.

— Очень прогрессивный подход.

— Я старался.

Уголок его рта чуть приподнялся и сразу вернулся на место. Савельев умел улыбаться. Просто, видимо, считал это необязательной функцией.

Я сняла куртку с одного плеча и откинулась на спинку стула. Чёрное платье на тонких бретелях открывало ключицы и часть спины. В обычной ситуации я не задумывалась, кто и куда смотрит. Я привыкла к вниманию, умела его замечать и при необходимости перетягивать на себя.

С Максимом привычный способ не работал, а значит, автоматически превращался в задачу.

Я наклонилась вперёд, опершись локтями о стол. Волнистая прядь упала на щёку; я медленно убрала её за ухо и позволила голосу стать мягче.

— Значит, мы будем проводить много времени вместе?

Максим посмотрел мне в лицо. Не ниже, не на съехавшую куртку и даже не на покрасневшую мочку уха, с которой я сняла серьгу. Только в глаза.

— Судя по расписанию.

— И тебя это совершенно не пугает?

Я ожидала хотя бы короткой заминки — подтверждения, что он понял игру и всё-таки на неё отреагировал. Вместо этого Максим слегка склонил голову.

— Пугает.

Прямота сбила меня сильнее, чем смущение.

— Тогда зачем ты согласился? И сейчас я не про деньги.

Максим перевёл взгляд на блокнот, будто вопрос требовал не смущения, а точной формулировки.

— Потому что ты умеешь разговаривать с людьми. В прошлом месяце ты за десять минут получила интервью, за которым редакция охотилась неделю.

— Это сейчас был комплимент?

— Первая половина — да.

— А вторая?

— Потом ты перепутала должность героя и три цифры.

Я медленно вернула куртку на плечо.

— То есть я разговариваю, а ты не даёшь нам опозориться?