Марк Ланге Ты тоже так делаешь

5

Равенсбрюк, август 1942 года

Через несколько дней ей дали собаку. Овчарку, молодую, с большими лапами и длинными ушами, которые она ещё не научилась держать — одно постоянно падало, другое торчало вверх. Ветеринар сказал, что одно так и останется. Навсегда. Звали её Кара. Её привели на поводке — старом, потёртом, с чужого плеча. Проводник, молодой солдат, отдал поводок Ирме и сказал: «Осторожно. Она молодая. Кусается». Потом ушёл. Ирма осталась одна — с собакой, с поводком, с этим тёплым, тяжёлым, дышащим существом, которое смотрело на неё и не знало, кто она. Как и она не знала, кто оно. Они стояли друг против друга — женщина и собака — и не двигались. Потом Кара наклонила голову. Потом лизнула руку. И это было всё. С этого началось. Ирма взяла поводок — кожаный, жёсткий, с медной пряжкой. Собака посмотрела на неё, наклонила голову, потом лизнула руку. Язык был тёплым, шершавым. Ирма не убрала руку. Она стояла, смотрела на собаку, и собака смотрела на неё. Фрау Ш. курила рядом.

— Корми два раза в день. Выгуливай перед сном. Говори с ней. Она должна знать твой голос. Через месяц будет работать как надо.

Ирма повела собаку к блоку А. Кара шла рядом, поводок свободно свисал. У ворот блока она остановилась, понюхала землю, подняла голову, залаяла — громко, звонко, по-щенячьи. Заключённые, которые стояли на плацу, вздрогнули. Кто-то отступил на шаг. Ирма дёрнула поводок.

— Тихо.

Собака замолчала, села, посмотрела на неё.

— Хорошая девочка, — сказала Ирма.

Она не знала, почему сказала это. Слова вышли сами.

Вечером она взяла Кару на выгул — за бараками, где был пустырь, поросший лебедой, и узкая тропинка вдоль забора. Тропинка вела к старой берёзе, под которой лежали несколько камней. Ирма села на камень. Собака легла у ног, положила морду на лапы. Поводок свисал свободно. Ирма смотрела на забор, на проволоку за ним, на вышки. Кара смотрела на неё.

— Рядом, — сказала Ирма.

Собака не двинулась. Она и так лежала рядом.

— Рядом, — повторила Ирма, и голос её прозвучал странно — тихо, не так, как на плацу, не так, как с заключёнными. Она не знала, зачем говорит. Просто говорила. — Рядом. Сидеть. Лежать. Тихо.

Собака смотрела на неё, чуть наклонив голову. Потом зевнула, положила морду на бок и закрыла глаза. Ирма замолчала. Она сидела на камне, смотрела на тёмное небо, и не думала ни о чём. В первый раз за несколько дней — не думала. Просто сидела. Рядом с ней дышала собака. Тихо, ровно, тепло. Это было всё, что было. Она не знала, почему эти слова — «рядом», «сидеть», «тихо» — выходят из неё так легко. Как будто она говорила их всю жизнь. Как будто они были всегда. Может быть, потому что они ничего не требовали. Может быть, потому что они были простыми. Может быть, потому что собака слушала. Не как люди. Не как заключённые. Не как фрау Ш. Просто — слушала. И ждала. И это было всё, что нужно.

В комнате было темно. Эльза уже спала, Герта лежала на спине с открытыми глазами, Лизелотты не было — она дежурила. Ирма ввела собаку. Кара остановилась на пороге, посмотрела на койки, на людей, на окно. Потом вошла, обошла комнату, обнюхала углы. Вернулась к койке Ирмы, легла у изголовья, свернулась калачиком. Ирма легла. Собака дышала рядом — тепло, ровно, близко. Это было другое тепло. Не то, что на плацу. Не то, что в столовой. Не то, что в деревне. Это было тепло, которое ничего не требовало. Ирма лежала с открытыми глазами и слушала. Прожектор шарил по проволоке — свет, темнота, свет, темнота. Из женского лагеря доносился плач — тихий, протяжный. Ирма слышала его, но теперь он не был один. Рядом с ней дышала собака. Она положила руку на пол — ладонью вниз. Кара лизнула её. Один раз. Коротко. Ирма не убрала руку.

Утром она проснулась раньше будильника. Кара уже сидела у койки, смотрела на неё, дышала часто и тепло. Ирма встала, натянула форму, взяла миску — жестяную, с вмятиной на боку, — насыпала корм. Корм был сухой, серый, похожий на гравий. Кара подошла, понюхала, посмотрела на Ирму. Не ела.

— Ешь, — сказала Ирма.

Собака не двигалась.

— Ешь, — повторила Ирма, и на этот раз голос был твёрже.

Кара опустила голову, начала есть. Медленно, неохотно. Ирма стояла рядом, смотрела. Она не знала, почему собака не ест. Может быть, из-за запаха. Может быть, из-за места. Может быть, просто не привыкла. Но она ела. Потом подняла голову, посмотрела на Ирму. В глазах было что-то — не просьба, не благодарность. Просто — смотрит. Ирма забрала миску, вымыла её под краном в коридоре, поставила на полку. Кара легла у койки, положила морду на лапы. Ирма села рядом. Ничего не говорила. Просто сидела.

Перед построением она вышла с Карой на плац. Фрау Ш. уже стояла у барака, курила. Увидела Ирму, кивнула. Ирма подошла.

— Команды знает? — спросила фрау Ш.

— Рядом. Сидеть. Тихо.

— Покажи.

Ирма дёрнула поводок.

— Рядом.

Собака встала, пошла рядом, ровно, у левой ноги. Фрау Ш. отошла в сторону. Кара не отвлекалась. Фрау Ш. вернулась.

— Ещё раз. Медленнее.

Ирма повторила. Кара шла рядом. Фрау Ш. смотрела.

— Хорошо. Теперь сидеть.

Ирма остановилась. Кара села.

— Тихо.

Кара молчала. Фрау Ш. закурила.

— Она у тебя умная. Слушается. Через месяц будет работать как надо. Только не балуй. Собака должна знать, кто хозяин.

Ирма кивнула. Она погладила Кару по голове, по ушам — одно стояло, другое падало, так и не встало. Собака закрыла глаза. Ирма убрала руку.

— Хорошая девочка, — сказала она.

И на этот раз уже знала, почему это говорит.

Вечером она пошла с Карой в барак. Блок А. Женщины лежали на нарах, те же лица, те же бритые головы. Ирма вошла. Кара шла рядом, поводок свободно свисал. Женщины замерли. Одна закрыла лицо руками. Другая отступила к стене. Третья смотрела прямо перед собой, не двигаясь. Кара не лаяла. Она шла медленно, опустив голову, нюхала воздух. Подошла к первой койке, понюхала ногу женщины. Женщина не шевельнулась. Кара вернулась к Ирме, села у ноги. Ирма смотрела на женщин. Никто не смотрел на неё. Все смотрели на собаку. Ирма поняла. Не она их пугает. Собака.

Вечером, когда Лизелотта ушла на дежурство, а Эльза спала, в дверь постучали. Ирма открыла. На пороге стояла Грета — высокая, с короткими тёмными волосами, с сигаретой в руке. Та, с которой она ехала. Она улыбнулась — не широко, одними уголками губ.

— Не спишь?

— Нет.

— Поговорим?

Ирма отступила. Грета вошла, села на стул у стола. Посмотрела на Кару, которая лежала у койки.

— Собака?

— Да.

— Хорошая?

— Да.

Грета закурила, выпустила дым в потолок. Помолчала. Потом сказала:

— Я в Освенциме была. Полгода. Потом перевели. Теперь вот снова еду. — Она посмотрела на Ирму. — Ты не боишься?

— Нет.

— Будешь.

Ирма молчала. Грета затянулась, выпустила дым.

— Там всё по-другому. Не как здесь. Здесь хоть собаки, хоть палки. Там — трубы. Дым. Люди идут и не знают, куда. И ты стоишь и смотришь. И ничего не можешь.

Она замолчала. Ирма смотрела на неё. Грета докурила, затушила окурок о подошву сапога, спрятала в карман.

— Ладно. Пойду. Завтра рано вставать.

Она встала, посмотрела на Кару, потом на Ирму.

— Ты странная. Но это ничего. Здесь все странные.

И вышла. Ирма осталась сидеть. Кара подошла, положила морду на колени. Ирма не убрала руку. Она сидела долго. Смотрела на дверь, за которой исчезла Грета. Что-то осталось в комнате после неё — не запах. Не дым. Что-то другое. Тень? След? Она не знала. Просто сидела и смотрела на дверь. И думала о том, что эта женщина — первая, кто заговорил с ней здесь. Первая, кто не просто сказал «работай» или «не опаздывай». Первая, кто спросил: «Ты не боишься?» Ирма не боялась. Она никогда не боялась. Но она не знала, что ответить. Потому что ответ был — «нет». А это было неправильно. Потому что бояться было надо. Но она не умела.

На следующий день случилось в первый раз. Заключённая в блоке А — пожилая, с седыми прядями на бритом черепе — не вышла на поверку. Лежала на верхних нарах, лицом к стене, дышала тяжело, с присвистом. Ирма зашла в барак, проверила список — сорок семь, одна отсутствует. Подошла к нарам, посмотрела вверх.

— Встать.

Женщина не двигалась.

— Встать, — повторила Ирма.

Женщина кашлянула, не повернулась.

Ирма стояла, не зная, что делать. Потом она вспомнила: палка. Палка висела на поясе. Она достала её, подержала в руке — лёгкая, резиновая, удобная. Но она не ударила. Не могла. Стояла, сжимала палку, смотрела на женщину, которая не двигалась, не дышала громко, не кашляла. Просто лежала.

Вошла фрау Ш.

— Что случилось?

— Не встаёт.

Фрау Ш. подошла к нарам, схватила женщину за плечо, рванула вниз. Женщина упала на пол, ударилась коленями, застонала.

— Встать, — сказала фрау Ш.

Женщина встала, шатаясь. Фрау Ш. ударила её палкой по плечам — раз, другой, третий. Женщина не упала. Стояла, согнувшись, держалась за нары.

— На плац, — сказала фрау Ш.

Женщина пошла, волоча ноги. Ирма смотрела. Фрау Ш. повернулась к ней.

— Запомни, Грезе. Если не встаёт — бей. Если не идёт — бей. Если смотрит — бей. Иначе они сядут тебе на голову.

Она убрала палку, закурила.

— Всё. Пошли.

Ирма пошла за ней. Палка тяжелела на поясе.

На следующий день Ирма вела колонну на завод одна. Фрау Ш. осталась в лагере — у неё была бумажная работа. Ирма шла сбоку, собака — рядом, на поводке. Колонна двигалась медленно, шаркая башмаками, пыль поднималась из-под ног. Та же дорога, те же заборы, те же вышки. Ирма считала шаги. Тысяча двести. Она знала.

Одна из заключённых — молодая, с большими глазами — отстала. Шла медленнее других, спотыкалась, смотрела под ноги. Ирма подошла ближе.

— Быстрее.

Заключённая не ускорилась. Ирма повторила:

— Быстрее.

Заключённая подняла голову, посмотрела на неё. Долго, пристально, как в первый раз. В её глазах было что-то — не страх, не ненависть, не просьба. Ирма смотрела в ответ. Рука сама потянулась к поясу, достала палку. Палка легла в ладонь, привычно, удобно. Ирма замахнулась — медленно, как во сне, — и ударила. Палка пришлась по плечу, звук был глухим, мягким. Заключённая охнула, пошатнулась, упала в пыль. Встала быстро, почти сразу. Пошла быстрее, догнала колонну. Собака не залаяла. Она шла рядом, ровно, как будто ничего не случилось. Ирма шла сзади, смотрела на свою руку. Рука не дрожала. Палка висела на поясе. Колонна дошла до завода. Заключённые зашли внутрь. Ирма осталась у ворот, ждала. Внутри шумели швейные машины. Смотрела на свою руку — на пластырь, который пожелтел и отклеился по краям, на потрескавшуюся кожу, на грязь под ногтями. Рука была её. Она сжала её в кулак, разжала. Потом убрала в карман.

В комнате она села на койку. Кара подошла, положила морду на колени. Ирма смотрела на свои руки. Правая рука держала палку. Палка была холодная. Ирма положила её на стол. Потом посмотрела на Кару. Собака смотрела на неё. Ирма протянула руку, погладила её по голове, по ушам.

— Хорошая девочка, — сказала она.

И в этом было что-то, чего она не могла назвать. Не тепло. Не нежность. Просто — рядом. Кто-то дышит. Кто-то смотрит. Кто-то не отводит глаз. И это было всё, что у неё осталось.

Вечером — поверка, ужин, отбой. Ирма сидела на койке, смотрела в окно. Эльза что-то говорила, смеялась, Ирма не слышала. Герта молчала. Лизелотта смотрела в стену. Кто-то постучал в дверь.

— Грезе, к фрау К.

Ирма встала, поправила форму, пошла. Фрау К. сидела за столом, курила, смотрела на карту лагеря на стене. Не обернулась.

— Грезе. Фрау Ш. доложила о тебе. Хорошая работа. Продолжай в том же духе.

— Спасибо, — сказала Ирма. Она не знала, что ещё сказать.

— Иди.

Она вернулась в комнату, легла. За окном — прожектор, вышка, часовой. Из женского лагеря — тишина. Или не тишина: кто-то плакал, но она уже не различала. Плач был таким же далёким, как шум машин на заводе, как шаги колонны, как её собственное дыхание. Она закрыла глаза. Сосчитала до двадцати. Потом до тридцати. Потом сбилась, не стала начинать сначала. Повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Кара спала на полу, положив морду на лапы, и во сне шевелила ушами. Ирма смотрела на неё, потом закрыла глаза. Уснула.

6

Освенцим, март 1943 года

Ты хочешь увидеть её без формы? Я покажу.

Она стоит перед маленьким зеркалом в комнате для персонала — комната на четверых, койки двухъярусные, железные, серые одеяла, подушки без наволочек. Соседки уже ушли — кто на дежурство, кто в столовую, кто в город, — и Ирма осталась одна. Форма висит на спинке стула: серая куртка, серая юбка, чёрный галстук, сапоги, начищенные до зеркального блеска. Сама она — в белой комбинации, тонкой, почти прозрачной, с кружевом по краям; купила в лагерной лавке за несколько марок — дешёвое, но красивое. Спина прямая, плечи расправлены. Шрамы на левом бедре — тонкие, белесые, как трещины на старой посуде. Волосы распущены — длинные, светлые, мягкие, они падают на плечи, на спину, почти до пояса; она расчёсывает их, проводя щёткой раз за разом, и смотрит на себя в зеркало. Потом закалывает — шпильки, одна за другой, аккуратно, тщательно, это занимает пятнадцать минут. Надевает комбинацию, потом юбку — плотную, шерстяную, длиной до колен, — потом куртку — жёсткую, накрахмаленную, с пуговицами, которые застёгиваются туго, — потом галстук, потом сапоги. Поправляет пилотку. Подходит к зеркалу. Смотрит.

Фрау К. вызвала её в кабинет в начале марта, курила, смотрела на карту лагеря на стене.

— Биркенау. Нужны толковые надзирательницы. Поедешь завтра.

Ирма кивнула. Не спросила, сколько, не спросила, надолго. Взяла предписание, сложила, положила в карман. Вечером она сидела на койке, смотрела, как Кара спит на полу, положив морду на лапы, и собирала вещи — чемодан был тот же, старый, перетянутый верёвкой, фотография матери под подушку, бельё в тумбочку, расчёску туда же. Кара подняла голову, посмотрела на неё, лизнула руку; Ирма не убрала руку.

Поезд шёл всю ночь. Вагон был старым, с деревянными скамьями и окнами, которые не открывались; душно, пахло потом и углём, и кто-то из женщин — Ирма не запомнила, кто — открыла окно, несмотря на холод, и в лицо ударил ветер, сырой, промозглый, с запахом приближающейся весны, который смешивался с вонью вагона и делал её ещё более невыносимой. Ирма сидела у окна, смотрела в темноту. За стеклом мелькали станции — редкие огни, будки стрелочников, силуэты зданий, — и провода, которые то поднимались, то опускались. Кара лежала у ног, положив голову на ботинок, и спала; иногда вздрагивала во сне, скулила тонко, жалобно, и Ирма протягивала руку, гладила её по голове, по ушам — одно стояло, другое падало, так и не встало, — и скулёж прекращался.

В вагоне были другие надзирательницы — человек десять, все в серой форме, все с пилотками, все с одинаковыми лицами, на которых ничего не было написано. Ирма не знала их, они не знали её. Никто не разговаривал. Ирма смотрела на них и не запоминала лиц. Все они были одинаковыми — серые куртки, пилотки, сапоги. Как будто их не было. Как будто они были частью вагона — скамейками, окнами, потолком. Она не знала, куда они едут. Не знала, зачем. Не знала, будет ли кто-то из них рядом через месяц. Через год. Никогда. Она просто смотрела в окно. И ждала. Чего — она не знала. Может быть, того, что за окном. Может быть, того, что будет потом. Может быть, ничего. Только одна — высокая, с короткими тёмными волосами и громким голосом — села напротив, закурила, выпустила дым в потолок.

— Ну что, Грезе, снова вместе.

Она засмеялась — смех был невесёлым.

— Я же говорила. Будешь.

Ирма не ответила. Грета говорила много, быстро, перескакивая с темы на тему — про еду, про собак, про эсэсовцев, — но Ирма почти не слушала; она смотрела в окно, где уже начинало светать, и небо становилось серым, потом розовым, потом снова серым. Когда вдали показались трубы — высокие, кирпичные, из которых валил дым, густой, чёрный, не похожий на дым из печных труб, которые она видела в детстве, когда отец топил печь и дым поднимался вверх, белый, почти прозрачный, — Ирма смотрела на этот дым и не знала, что он значит; она просто отметила, что дыма много, что пахнет он не так, как обычно, и что Кара забеспокоилась, заскулила, прижалась к ноге. Она смотрела на этот дым долго. Он поднимался ровно, спокойно, как будто делал это всегда. Как будто это было обычное дело. Как будто там, внутри, ничего не происходило. Просто — дым. Просто — трубы. Просто — небо, серое, низкое, в которое этот дым уходил и не возвращался. Ирма смотрела и не понимала. Но что-то внутри неё — не в голове, глубже, где-то под рёбрами, — сжалось. Как будто тело знало то, чего не знал разум. Как будто тело уже было здесь. Раньше. Всегда.

Станция называлась «Аушвиц». Платформа была бетонной, с железным навесом, за которым виднелись бараки — серые, низкие, с маленькими окнами, — и вышки, и проволока, и часовые с винтовками. Ирма вышла из вагона, огляделась. Кара выскочила следом, села, подняла голову, понюхала воздух и заскулила — громко, настойчиво, страшно. Ирма дёрнула поводок.

— Тихо.

Собака замолчала, но продолжала дрожать, прижимаясь к ноге. Грета вышла следом, закурила.

— Ну что, чувствуешь?

— Да.

— Это только начало.

Грета выпустила дым в сторону, чтобы не летел в лицо.

На платформе их встречала старшая надзирательница — фрау Д. Сухая, с острыми плечами, с лицом, которое ничего не выражало. Она посмотрела на Ирму, на её чемодан, на собаку, на Грету.