Л.Люмен Шаманка

– Что потом? В тот вечер?

– Сэр, извините, мне неловко это обсуждать. Он все-таки умер. – Но взглянув на его настойчивое выражение лица, я сразу же продолжила. – Потом я упала в обморок и проснулась уже утром.

– Он так хорошо целуется, что девушки падают в обморок?

Я бросила на него изумленный взгляд. Это было просто поразительно, меня подозревают в убийстве, а Судья… Он что, шутит?!

– Вы говорите о Майке в настоящем времени, сэр, – я решила попробовать перевести тему.

– Стараюсь уважать Ваши чувства. – Он оторвал от меня взгляд и подошел к окну.

Я попыталась скрыть желание расплакаться прямо здесь, при нем. Но голос Судьи, когда он снова заговорил, потерял сухую официальность.

– Вы здесь только по той причине, что последней видели мистера Филда живым, – сказал он, по-прежнему изучая вид за окном.

– Но я и мертвым увидела его последней, – тихо проговорила я себе под нос.

– Хм. Возможно, вы заметили что-нибудь странное в тот вечер, постарайтесь вспомнить. Может быть, мистер Филд сказал Вам что-то… – он сделал паузу, призывая меня продолжить.

– Мы почти не разговаривали.

Судья медленно развернулся в мою сторону, и я снова смутилась.

– Не потому, что мистер Филд хорошо целуется, то есть он хорошо целуется… – я запнулась, ругая себя за этот поток информации. – Просто это был единственный вечер, когда между нами что-то было, мы не делали этого раньше. – Духи, я снова ляпнула не то!

– Мисс Кэтрин, беседа с Вами доставляет мне несказанное удовольствие! – Он не удержался и из его груди вырвался короткий смешок. – Это самый приятный допрос из всех, что я вел, а их, как Вы понимаете, было много.

Я начала сердиться на себя за глупость и кусать губу.

– Ох, пожалуйста, только не вносите поцелуй в протокол! – Я закрыла лицо руками, страшась одной только мысли, что Стражники узнают про наш поцелуй. – Я… Я не отступила. А теперь он мертв, из-за этого, из-за меня! Это я его убила!

Судья замер на месте и выжидательно посмотрел на меня, а я на него через щели между моих пальцев, которыми все еще закрывала глаза.

– Вы его убили? – повторил Судья, и в его голосе не было ни ужаса, ни гнева, лишь холодная, аналитическая ясность. – Каким же образом? Выстрелили? Ударили ножом? Отравили травой?

Его вопросы, такие конкретные и чудовищные в своем спокойствии, обрушили мою истерику. Я замерла, дрожа, и из моей груди вырвалось нечто среднее между рыданием и смешком.

– Я… Я дочь шаманки! Меня считают проклятой! Все, кого я касаюсь… Все, кого… – я не могла договорить, так как меня душили собственные же мысли. – Он просто поцеловал меня! И его убили! Понимаете? Я его поцеловала, и его убили!

Я сумбурно пыталась объяснить Судье законы мироздания, которые были вписаны в мою кровь, но, кажется, он не увидел причинно-следственную связь в моих доводах.

Судья медленно выдохнул. Он отодвинул со стола стопку бумаг, присел на край и сложил руки перед собой. Его движение было настолько размеренным, что оно само по себе привнесло в комнату порядок. Когда он снова начал говорить, его голос был тише и мягче.

– Мисс Динн. За поцелуй в темном углу – даже с врагом – не убивают. За такое могут бранить, порочить, лишить общества, но не убить. Убивают за другое: за долги, за измену, за землю, за тайну или по более скрытым мотивам. Ваш поцелуй – не причина, ваша вина – не преступление. И потому, – продолжил он уже тверже, с легкой усталостью в глазах, – лучше уж я напишу в протоколе, что вы целовались, чем что вы его убили. Дальше мы будем говорить о том, что было до поцелуя и что вы видели после.

Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь паутину моего кошмара. Затем слегка оттолкнулся от стола, выпрямился во весь рост, обошел массивный дубовый стол за несколько уверенных шагов, и сел. Он не торопился, не давил, а просто ждал в четкой позе. Рука упиралась в волевой подбородок, а аналитический взгляд держал меня в фокусе внимания.

– Вы единственный свидетель, который был ему не безразличен. Так помогите же мне найти тех, для кого он был врагом. Мне нужна ваша помощь.

Его спокойные слова подействовали на меня как ведро ледяной воды. Истерика схлынула, оставив после себя истощение и какую-то новую ясность. Он не поверил в проклятье, не назвал мой поступок грехом и просил меня о помощи. Я смотрела на этого строгого, непонятного человека, который только что взял мой дикий, безумный выкрик и разобрал его на разумные части, и была потрясена. Кто он такой, что может так говорить? Кто этот человек, который увидел мою боль сквозь протокол и не осудил? И почему от его слов, таких неудобных, в моей раненной душе впервые за последнее время что-то начало сходиться в целое?

В пространстве между нами все еще висела пауза. Я невольно подняла взгляд и снова встретилась с его глазами: он смотрел не на бумаги, а изучал меня с интересом и любопытством. Взгляд медленно скользнул по моей фигуре, остановился на лице, на непокорно выбившейся светлой пряди у виска, на плотно сжатых губах. В его глазах не было ни гнева, ни подозрения, а только любопытство.

Судья откинулся на спинку стула, и его губы тронуло что-то вроде легкой, обезоруживающей улыбки, его жест был приглашением к диалогу, а не к допросу.

– Мне сказали, что вы травница? Тогда, позвольте, я заговорю на вашем языке. – Он перевел взгляд с моего лица куда-то вдаль, за окно или, возможно, в собственную память, и его лицо внезапно приобрело задумчивое, отстраненное выражение, его голос стал тише, как если бы он говорил сам с собой, забыв о протоколе. – Когда я приехал сюда, я нашел целую поляну колокольчиков, прямо на склоне, открытом всем ветрам. Они гнулись до земли, их буквально прибивало к траве, но они не ломались, и когда порыв стихал, они снова поднимались. Самые, казалось бы, нежные существа в этом суровом краю.

Я замерла, ошеломленная, не понимая, как этот красивый поэтический слог мог быть моим языком. Остатки моего сознания лихорадочно искали подвох в этих плавных, странных словах. Это было непостижимо, он говорил о… цветах? Мой мозг, заведенный на страх, не мог перестроиться.

– Я… я не понимаю, сэр, – пробормотала я тихим голосом.

– Вы и не должны понимать, это просто наблюдение. Я увидел в вас сегодня то же самое, мисс Динн. – Его тон был легким, почти шутливым, он позволил себе улыбку. – Мне не нужно от вас ничего, кроме правды, какой бы она ни была. Вы можете говорить свободно. Считайте, что я та самая ложбина, что спасает хрупкие цветы от ветра.

Сердце странно екнуло. Он будто поместил меня в свою поэзию, и это имело опьяняющее действие. Я предположила, что он не разгадал недоумение в моих глазах, но я кивнула, потому что так было нужно, потому что «ложбина», которую он предлагал, была моим единственным выходом. И этот кивок, вероятно, он принял за понимание, за благодарность, за начало того особого доверия, которое он, как ему казалось, так тонко заслужил.

– Прежде меня как-то сравнивали с чертополохом, – выдала я в ответ.

– С чертополохом? Вас? – переспросил он и теперь уже громко рассмеялся. – Кому могло прийти такое в голову? Я бы еще согласился с гвоздикой, но уж точно не с чертополохом! Уверен, в ботаническом атласе нашлось бы много более достойных вариантов.

Он перевел взгляд на бумаги, будто возвращаясь к делу.

– Я думаю, мы закончим на сегодня, мисс Динн, – тон его голоса изменился, – Ваше присутствие прояснило ситуацию. Вы свободны.

Я, недоумевая, повернулась и направилась к выходу. Когда тяжелая дверь бесшумно захлопнулась за моей спиной, в груди что-то сорвалось с цепи. Сердце колотилось с такой силой, что дыхание перехватило, а в ушах зазвенело. Я сделала несколько глубоких выдохов и дрожащих вдохов, чтобы прийти в себя.

А потом я увидела его. В конце длинного коридора, в сгущающихся красках света на выходе из Лазарета, у самой двери стоял Уорен. Он не смотрел на меня, его взгляд был направлен куда-то в сторону, но вся его поза – собранная, напряженная – была воплощением служебной обязанности. Бездушная статуя на своем посту.

Я совсем забыла, что мне полагается его конвой на обратный путь. Наши взгляды встретились – его пытливый, мой уклончивый. Обсуждать с ним допрос не было ни сил, ни желания, да я и сама не могла понять, что только что произошло. Судья был совершенно не таким, каким я его представляла. Он разговаривал со мной легко, почти по-дружески, и от этого становилось только страшнее. А вдруг так и было задумано – усыпить бдительность, чтобы я сама шагнула в расставленную ловушку? Если это игра, то играл он мастерски.

Всю дорогу мы шли в тяжелом, гнетущем молчании. Но у самого порога нашего дома он резко преградил мне путь – грубо, как умел только он. Встал наперерез, а когда я попыталась его обойти, его рука железной хваткой легла мне на плечо.

– Кэтрин, что там было? – Его голос был лишен даже намека на заботу, это был голос следователя, требующий отчета. – У тебя странный вид.

– Это не ваше дело, мистер Миллер, – прошипела я, сужая глаза.

– А мне сдается, что как раз мое! – рявкнул он, и его хватка стала еще жестче.

– Вообще-то, я не подозреваемая, – выдавила я, пытаясь вырваться. – Судья был предельно внимателен и учтив.

На лице Уорена за секунду промелькнуло все – от недоумения до холодной, звенящей ярости. Он не ожидал такого.

– Это ты так расстраиваешься, что я не убийца? – Я решила бить напролом, сама не зная, что хочу услышать в ответ.

– Что ты несешь? – Он вцепился мне в запястье так, что кости хрустнули. – Не знаю, что у тебя на уме, но я догадываюсь, что он задумал!

Уорен был не на шутку взбешен, и в его бешенстве сквозила… Паника?

– Уорен, почему ты просто не можешь оставить меня в покое?! – закричала я уже от боли и непонятного, давящего страха.

Он замер. Буквально на секунду в его глазах, скользнувших на его же руки, все еще сжимающие мое запястье, мелькнуло что-то сломанное, почти человеческое. Затем, скрежеща зубами, он тут же разжал пальцы, будто моя кожа обожгла ему ладонь. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и зашагал прочь, растворяясь в сумерках.

Я еще минуту стояла, в недоумении провожая его взглядом, а потом, обхватив другой рукой онемевшее запястье, зашла в дом. Иногда его гнев переходил все границы.

Марта ждала меня. Она встретила меня в дверях, и ее объятия были такими крепкими, будто пытались защитить от всего мира.

– Девочка моя, ты вернулась! – Ее голос дрогнул от сдавленного облегчения.

– Но почему такой удивленный тон, Марта? Все хорошо, ты должна быть уверена, что со мной все и всегда будет хорошо, – попыталась внушить я ей, сама не особо веря в это.

– Но как же я могу не переживать, когда мою девочку допрашивают, как какую-то преступницу! Ну и страху ты должно быть натерпелась. Судья был с тобой не слишком строг? – На ее лице было столько заботы.

– Ох, нет, он совсем не такой, как мы себе представляли сегодня утром… – Я мысленно воспроизвела его образ. – Он похож на того, кто защитит, кому можно доверять.

– Кэти! Милая, вот уж не ожидала услышать такое… – Она присела, прикрыв рот рукой.

– Я и сама такого от себя не ожидала! – Я улыбнулась и сразу же сгоряча закрыла лицо руками, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Стыд? Облегчение? Растерянность?

– Я не видела твоей улыбки… – она запнулась, поймав мой взгляд, и ее глаза наполнились внезапной виной. – С тех самых пор как…

Ее слова повисли в воздухе, перебитые резким, официальным стуком в дверь. Марта встрепенулась, бросила на меня встревоженный взгляд и пошла открывать. Вернулась она уже с каким-то свертком.

– Сказали, это для тебя, Кэти, – удивленно сказала она, передавая мне что-то большое.

Под слоем бумаги оказалась книга – изящный тонкий фолиант в кожаном переплете, пахнущий стариной и дорогими чернилами. На обложке, оттиснутые золотом, вились буквы: «Флориография». Я машинально открыла ее. Страницы сами легли на заранее отмеченное место, где между листами лежало сложенное письмо. На этом развороте красовалась тончайшая гравюра нежного цветка с подписью: «Campanula rotundifolia. Колокольчик круглолистный».

Я развернула письмо. Оно было написано на плотной бумаге с водяным гербом Торра – печать власти, которую я впервые держала в собственных руках. Текст состоял всего из пары строк, сообщавших, что завтра в 10.00 я должна явиться в кабинет окружного Судьи – мистера Ричарда Харпера.

Письмо, холодное и официальное, я положила на стол, а вот книгу я долго держала в руках, перелистывая страницы и наслаждаясь изяществом этого шелеста.

Остаток вечера я провела в странном оцепенении. Марта пыталась говорить о практичных вещах – о том, что надеть, что сказать. Я кивала, но не слышала. «Завтра в 10.00» – эти слова отбивали такт в висках, превращая время в вязкую смолу, в которой я медленно тонула. Я представляла кабинет судьи и себя маленькую и потерянную посреди его величия.

Ночь прошла в тревожной дремоте, где сны о залах суда смешивались с запахом кожи от переплета книги.

Когда первые лучи утра пробились сквозь туман, я уже не спала. Я сидела у очага, одетая в свое строгое платье, и смотрела на обложку книги, гладя ее кончиками пальцев. Именно в этот момент, как раз ко времени конвоя, в дом без стука зашел Уорен.

Вместо приветствия он бросил взгляд на мой подарок и его глаза вспыхнули черным огнем.

– Ботанический атлас? Тебе? Он это серьезно?

Я на пару секунд растерялась от неожиданного допроса с пристрастием, но вскоре пришла в себя, и набросилась на него в ответ.

– А что плохого в книге? Это для дела. – Я вспыхнула, будто меня застали на месте преступления.

– Для дела? Да он ищет тебя по каталогу! И под какой же ты у него гравюрой? Надеюсь, не под «одуванчиком лекарственным». – Он взял книгу и открыл на заложенной странице. – «Колокольчик круглолистный». Нежный, синий, растет на солнечных полянах. Похоже? Для него ты диковинка с луга, которую можно сорвать, и она будет тихо звенеть в вазе. Пока не завянет.

– Конечно, лучше считать меня чертополохом!

Уорен закрыл книгу с глухим стуком.

– Да, ты царапаешься, кусаешься и даже когда тебя выдергивают с корнем, ты оставляешь занозы! И этот чертов чертополох ты даже на последних страницах здесь не найдешь! Он неудобен, но он гордится тем, что его место на камнях, и это достойно уважения! – И добавил уже тише: – Даже если это мне же в бок колется.

– Мне пора на встречу к тому, кто называет вещи своими именами, – пресекла я этот разговор и прошла мимо Уорена на выход.

До Лазарета мы снова шли молча. Я вспомнила, как несколько лет назад, мы шли этой же дорогой, и он был также напряжен, только что поссорился с отцом, а все вокруг было залито золотом закатного солнца. Он резко обернулся ко мне тогда, в его глазах, всегда таких ясных, бушевало что-то чужое, взрослое и темное: «Ненавижу это место, этих людей, их разговоры о долге. Ты единственное, что здесь настоящее, Кэти. Я всегда буду это помнить». Он посмотрел на меня тогда так, словно старался запечатлеть в памяти каждую черту, будто прощался. В его словах была страшная серьезность долга, которому он не хотел оставлять в залог свою душу. Я тогда еще не думала, что скоро мы окажемся по разные стороны.

Но я видела масштаб его чувства тогда, и теперь, глядя на вооруженного, озлобленного мужчину, я боялась его силы. Он сдержал слово, он помнил, и, кажется, возненавидел, потому что я напоминала ему о том, что было потеряно.

Я поспешила перевести мысли на предстоявшую встречу с Судьей. Между первым и вторым вызовом на допрос прошли почти сутки. Сутки, чтобы проанализировать каждую его реплику, каждый взгляд. Казалось бы, можно выдохнуть, но если я не подозреваемая, зачем Судья снова вызывает меня? Письмо не оставляло выбора, в нем не было вопросов – только время и место.

Дубовая дверь в его кабинет была приоткрыта, словно ловушка. Когда я переступала этот порог, я готовилась ко всему, кроме того, что произошло на самом деле.

Судья на этот раз встретил меня в своем кабинете, без прелюдий.

– Мисс Динн. Я назначаю вас своим помощником по этому делу, – заявил он, и его официальный тон не оставлял места для возражений.

– Меня? – Я не смогла сдержать удивление от такого поворота. – Но что я должна делать, сэр?

– Ничего сверхъестественного. Поможете собирать информацию, дадите характеристики, будете вести записи. И, возможно, – его взгляд стал пристальным, – что-то ценное все же всплывет в памяти.

– Что является ценным в таком деле, сэр? – У меня возникло острое желание помочь.

– Любая информация, крутящаяся у Вас в голове: что-то услышали, что-то увидели, о чем-то подумали. Мне нужны зацепки. Наверняка, что-то показалось Вам странным. Не бойтесь сказать мне, даже если Вы считаете это неподходящим. А сейчас вспомните тот день от начала и до конца и расскажите мне.

Я собралась с мыслями.

– Ну что же… Я проснулась, как всегда, на рассвете. В то утро я пошла гулять вдоль фермы. – Я бросила на него быстрый взгляд, ища осуждения, но не нашла. – Не подумайте, что я нарушитель режима, просто… разве могут вредить Братству мои невинные прогулки? Я ощущаю себя абсолютно счастливой в такие моменты. Когда я наедине с природой, я словно слышу ее и понимаю, а она меня. Во время таких прогулок я захожу в коровник за свежим молоком, а затем к булочнику… Стойте! В то утро я так и не попала в пекарню, потому что в сарае кто-то был. Минимум двое, я не видела их, но слышала шепот. И они были вооружены! Когда я попыталась выбраться оттуда, они услышали шум и зарядили ружье, а я убежала.

– Продолжайте.

– Я спешила вернуться домой незамеченной, но у нашего дома я столкнулась со Стражником… Ну, с ним ничего интересного… – Я снова вперилась в пол.

– Мисс Динн, – он произнес это мягко, но так, будто я только что солгала в суде, и шокировала его, – Вы что, лукавите?

– Ох, – он опять меня подловил, – это был Уорен Миллер. И он сказал, что у него есть планы на вечер.

– Значит, планы? – спросил он, не сводя глаз.

– Ну да, какие-то планы. – Я знала, что если посмотрю на него, то расскажу все, как на духу.

– Дословно: «У меня есть планы на вечер»?

Нет, он не отстанет, пока не узнает все, что ему надо.

– Ага, на вечер… – Я вздохнула. Я совершенно не умею врать, и он в этом уже убедился, придется быть честной. – И на меня. Возможно.

Я уставилась в узор на ковре.

– Ваша история становится все интереснее! – Он откинулся на спинку стула. – Что было дальше?

– Я пошла на ярмарку. Там я встретила Майка Филда, мы поздоровались, он вел себя как обычно, ничего странного я не заметила. Потом я столкнулась с Дендалом Арисом, и у него был пугающий вид. Он смотрел на меня со злобой и был вооружен.

Я наконец подняла глаза на Судью, он что-то записал. Почему раньше я не могла этого вспомнить?

– Он что-нибудь сказал Вам? – Беседа снова приняла официальный тон.

– Нет, ничего, сэр. Потом я пошла в Лазарет. Здесь я встретилась с мистером Уиллисом, он был пьян и бормотал что-то про склад. Кажется, кто-то брал ключ от склада. И мистер Уиллис сказал, что завтра его уже не будет. Так и произошло. Как Вы, должно быть, уже знаете, на должность мистера Уиллиса была назначена Элеонора Грин. Здесь я пробыла до вечера, ну а дальше Вы уже знаете.

– Не совсем, – парировал он мгновенно.

– Что еще Вас интересует? – робко спросила я.

– Так что же мистер Миллер? Реализовал свои планы? – Он снова вогнал меня в краску.

– Нет, сэр. Его планы разрушил Майк Филд. – Я уже отвечала все, что первым приходило в голову, не задумываясь.

– Мисс Кэтрин, Вы – очаровательная девушка! – Он снова хохотал, как вчера. – Приходите завтра. Я выпишу Вам пропуск, и Вы сможете приходить без конвоира. Тем более, без такого… Примечательного.

– Хорошо, сэр. – Я практически вскочила с места, так как сгорала со стыда.

– И прошу: зовите меня хотя бы мистер Харпер.

На этом мы распрощались. Я выскочила на улицу, поняла, что меня никто не ожидает на выходе, и побежала домой, словно спасаясь от собственных мыслей и от того проницательного, все понимающего взгляда. «Прошу: зовите меня хотя бы мистер Харпер», – всю дорогу крутилось у меня в голове.

Дома, как всегда, у Марты было столько забот, что с ними не управились бы и трое. Я посмотрела, чем могла бы ей помочь в первую очередь и решила сходить к колодцу за водой.

Вскоре я уже тащила переполненное ведро воды, рискуя подскользнуться. В это время на горизонте появился мой запоздалый конвоир, который, судя по всему, искал меня. Он молча понаблюдал секунду со стороны, а потом остановился в двух шагах в небрежной позе, держа руки в карманах.

– План, надо полагать, грандиозный. Сбежать, чтобы затопить наши посты? Или Вы, мисс Кэтрин, черпали вдохновение в жизнеописаниях мучеников и решили доказать всем, что и впрямь можете все сами?

– Мой план «оставить назойливых зрителей без зрелища». Работает безотказно. Попробуйте.

– Как специалист по неэффективности должен отметить: ваша упертость сегодня сдает на целых два спотыкания на ярд.

На его губах играла та самая улыбка, что сводила меня с ума – на полпути между насмешкой и вызовом.

– Убирайся, Миллер, – сказала я сквозь зубы. – У меня нет времени на твои несмешные остроты.

– Это профессиональная оценка, мисс Динн: неэффективное распределение ресурсов. Хрупкая девушка и двадцать литров воды – задача для двоих или для одного мужчины.

Он сделал шаг, намереваясь мне помочь. Я в ответ резко поставила ведро, и вода расплескалась на его начищенные сапоги.

– Я не хрупкая! И мне не нужен помощник, особенно в этой форме. Я справлялась, когда тебя здесь не было, и справлюсь, когда всех стоящих не на той стороне колодца отсюда снимут. Выучите это, наконец.

Уорен посмотрел на мокрые сапоги, лицо отразило то ли улыбку, то ли гримасу.

– Учу. Каждый день. Прямо дух легендарного деда, который, если верить слухам, развернул реку вспять и натравил волков на воинов. Жаль только, волки теперь ходят на двух ногах и отдают приказы, и им на твою спесь, поверь, плевать. Они просто пристрелят непокорную овцу.

– Я не овца! – Я была готова вцепиться в него.

Уорен заговорил тише, так, что мурашки побежали по коже.

– Ты права, овцы покорны. Ты – именно что чертополох. И знаешь, что с ним делают здесь? – Пауза. – Выпалывают под корень, Кэтрин. Систематически.

Чертов остряк повернулся и ушел. А я осталась стоять злая, мокрая, наедине с тяжелым ведром и ненавистью.

Глава 3. Высшее общество

С получением пропуска от Судьи троица моих злопыхателей – Томас, Элеонора и Уорен – недоумевали, как я оказалась вне их досягаемости. Я же чувствовала бесконечную благодарность к моему спасителю.

Поначалу мои встречи с мистером Харпером были строго по делу. Мы подолгу беседовали в его кабинете, он просил меня дать характеристики на того или иного осажденного или Стражника. Каждый день я сидела, покорная, слушая, как он дает короткие распоряжения: «Запишите так… Уточните здесь…». Но все чаще мы стали беседовать на отвлеченные темы, при которых мы оба смеялись от души. Не смотря на разницу в возрасте, нам было легко и приятно общаться.

Ему было за… тридцать? Сорок? Неважно, он был взрослым. И пока он говорил, мой взгляд фокусировался на нем, не как на судье, а как на мужчине. В его лице не было мягкости или неопределенности юности. Каждая черта – четкая, отточенная жизнью и принятием решений. В его глазах был только интерес к факту, к детали, и строгая логика. Усталость читалась в едва заметных тенях под его глазами, в легкой складке между бровями, даже в том, как он держал перо. Ни одного лишнего движения, ни всплеска эмоций, он был закован в броню долга и самоконтроля. Руки, которые могли бы легко что-то сломать, лежали на столе не сжатыми в кулаки, а расслабленно, почти беззащитно.