Л.Люмен Шаманка

— Прошу, не наступай мне на ноги так яростно, это служебная обувь, — сказал он, слегка наклонившись.

— Я тебя ненавижу! — от отчаяния выпалила я.

— Знаю. Держи ритм! — Он закрутил меня в повороте. — Ненависть — плохой партнер в танце, особенно, если опаздывает на шаг.

Он вел жестко, словно это был не танец, а битва. Его твердая рука на моей талии вела без права на ошибку.

— Кэтрин, улыбнись, низшие духи! — сказал он сквозь зубы, когда мы сошлись в центре. — Все смотрят! Покажи, что я тебя не замучил до смерти!

— Доволен? — Я неискренне улыбнулась.

Уорен также неискренне ужаснулся.

— Выглядишь, как моя лошадь, когда ей загоняют плохое сено.

Внезапно он сказал тихо, почти на ухо:

— Прости. Не за это, за другое.

Я замерла на долю секунды, сбиваясь с ритма, но он грубо подхватил меня, возвращая в танец.

— Видишь? — сказал он своим обычным, насмешливым тоном. — Один неверный шаг — и нас уже не спасти.

Я старалась не смотреть на него. Но я заметила, что его загорелое лицо в обрамлении черных вьющихся волос перестало быть суровым. Четкая линия губ в состоянии покоя смягчилась необычно чувственным изгибом в уголках. Это придало ему странную, едва уловимую, не свойственную милоту.

Музыка закончилась громким аккордом, прервав мои мысли. Когда мы остановились, он все еще держал меня за талию, и мы оба тяжело дышали. Вокруг все захлопали, возвращая нас в реальность.

Уорен нахмурил густые брови, после чего и губы, и все его лицо превратились в непроницаемую маску из холодной стали. Он резко отпустил меня, отступил на шаг и отдал короткий, четкий поклон.

— Благодарю за исполнение гражданского долга, мисс Динн. — Его голос снова стал официальным.

Не выдержав этого накала в пространстве между нами, не сказав ни слова, я выскочила на улицу с колотящимся сердцем, с телом, которое еще помнит жесткость его рук, и со словами «Прости за другое», которые жгли сильнее любой язвительной шутки.

Воздух снаружи был холодным, а пьяный гул из шатра приглушен завыванием ветра. Я пыталась отдышаться, как выброшенная на берег рыба, и вернуть себе контроль над дрожащими коленями. Полог шатра колыхнулся, и Уорен вышел вслед за мной. Он выглядел разгоряченным и первые секунды повисло тяжелое напряжение.

Он первым прервал молчание:

— И снова эта невыносимая тишина между нами.

— Ты ведешь ужасно, я так и думала, — ответила я, пытаясь вернуть себе обратно свое положение.

Уорен вытер рот ладонью, усмехнулся, но смешок вышел сдавленным.

— Я вел идеально, это ты путала лево с право. Но для врага, который пять минут назад мечтал о бегстве, ты держалась стоически.

Он подошел ближе и встал, оперевшись на перила и вперившись в меня взглядом.

— Знаешь, это был самый честный разговор, что был у нас за последние годы. В танце, в нем хоть что-то было понятно.

Я повернулась к нему, удивленная переменой тона, и намеревалась высказать все, что я думала о захвате моего тела.

— Уорен, ты...

Я осеклась на полуслове — его лицо в лунном свете выражало только усталость и какое-то отчаянное напряжение.

— Кэти, эта игра в...

Он тоже запнулся в поисках подходящего слова, сжимая перила так, что костяшки пальцев побелели.

В этот момент полог с шумом распахнулся и появился Майк Филд, румяный и веселый от эля.

— А, Уорен. Отдыхаешь? Освобождай принцессу, нужно вернуть ее на бал!

Уорен замер. Готовая вырваться наружу исповедь застыла в нем, а напрягшееся тело излучало леденящую угрозу. Его голос вмиг стал тихим, плоским и смертельно опасным.

— Она не пойдет. У нее перерыв. На обсуждение дел Лощины.

— Дела могут подождать, а музыка — нет. Дорогая мисс Кэтрин, — повторил Майк уже спокойнее, обращаясь ко мне, — позвольте пригласить Вас на танец!

Напряжение висело в воздухе, как густой туман. Я смотрела то на одного, то на другого. Часть меня была в ужасе от этой конфронтации, но другая часть задета, возмущена тоном Уорена. Он что, запрещает?

И тогда я быстро приняла решение, чтобы наказать его за эту властность, чтобы вернуть контроль, и чтобы скрыть свое собственное смятение.

— Мистер Филд, Вы как раз вовремя. Я тут уже замерзла! — Мой голос прозвенел, как колокольчик, полный радостного облегчения.

Я легко проскользнула мимо окаменевшего Уорена и приняла руку Майка, одарив его не просто улыбкой, а целым сиянием, таким ярким, какое Уорен не видел у меня никогда.

Краем глаза я поймала мимолетный шок в его глазах, уставившихся на мою руку в чужой руке, и Майк увлек меня обратно в шум и свет.

Остаток вечера я провела, поддавшись головокружительной атмосфере, за что была бесконечно благодарна Майку. Медовая настойка лилась рекой, Стражники угощали всех. Томас и Элеонора давно скрылись от любопытных глаз. Дак более не отходил от Беатрис, которая потихоньку пришла в себя, после охватившего ее волнения.

На смену веселой музыке пришла медленная, и танцующие пары замедлили свои движения ей в такт. Мы с Майком стояли, прижавшись друг к другу и наслаждаясь этим теплым вечером. Майк нежно посматривал на меня, ничего не говоря, затем поймал мою руку и не отпустил, увлекая в сторону, где было темнее и пахло ночью.

Когда мы спрятались от посторонних глаз, нежным прикосновением двух пальцев к моему подбородку Майк повернул мою голову в свою сторону и, слегка склонившись, прежде чем страх или сомнение могли остановить меня, чуть коснулся моих губ своими. Он отстранился, посмотрел на мою реакцию и поцеловал меня второй раз. Теперь уже это был долгий поцелуй, который полностью окутал мои чувства своей нежностью.

Мир, будто, замер, вокруг ничего и никого не существовало, кроме нас, таких юных и неискушенных. Спустя долгие, как мне казалось, минуты мы смогли оторваться друг от друга и встретиться взглядами. Я была смущена, но, видя его такую искреннюю улыбку, не могла не ответить ему такой же. Мы соприкоснулись лбами, я улыбалась. А потом он привлек меня к себе, прижав к груди, и поцеловал в макушку.

— Ты знаешь, что ты — самое невероятное чудо, Кэтрин Динн? — сказал он мягким голосом, в котором чувствовалась улыбка. — Как же хорошо. Никто не придет за мной с ружьем, чтобы потребовать объяснений, — выдохнул он, и это было и странное, и забавное откровение одновременно.

— И никто не станет плести мне венок из полыни, чтобы очистить от твоего прикосновения, — в том же духе ответила я. — А Братство тебя не выгонит за то, что ты здесь со мной?

— А духи тебя не проклянут за этот поцелуй? — парировал он, но в его голосе не было вызова, только та же ирония.

— Нас и так завтра снова разведут по разные стороны. Что они сделают нам еще? Может и правда выгонят? — И мы рассмеялись, наслаждаясь моментом.

Мы не думали о завтра. У нас было только это «сейчас» под звездным куполом. Я запрокинула голову, подставляя лицо лунному свету, и мысленно послала привет предкам. Они не могли быть рядом физически, но я была уверена: они видят наше счастье. А я была счастлива в тот момент до головокружения. Словно моя душа скинула с себя защиту и вырвалась наружу. Я отметила про себя невероятную красоту звездного неба в эту ночь.

И вдруг в нем мелькнуло лицо женщины, искаженное гримасой отчаяния. Мне показалось, что это моя мать.

Эта мысль пронзила мои виски острой вспышкой боли, я схватилась руками за голову и начала оседать, теряя сознание. Последнее, что я помню, это как мое тело подхватывают обнимавшие меня руки.

Я видела сон, в котором лицо из звездного неба призывало беззвучным криком, заполняя собой все пространство до краев. В своем мятежном сне я видела павших, горы павших и реки крови. Оцепенев от страха, я не могла отвести взгляд от этого безумия. Кругом все горело, сливаясь с кроваво-красным закатом, лошади метались меж языков пламени. Это была Лощина, возможно, так она выглядела в ту ночь, когда наши родители отдали за нее свои жизни, встретив Братство во всеоружии белой магии. Звуки горнов Стражников напоминали протяжный гул. Женщина, красивая, с черными, развевающимися, словно крылья, волосами, что-то кричала мне, но я не могла расслышать ее из-за шума сражения. Я пыталась приблизиться к ней, но между нами все выше вырастали горы из павших, и она отдалялась все дальше в туман. Мне приходилось ползти по мучающимся от боли воинам, они протягивали ко мне руки, цеплялись за подол моего платья, оставляя на нем кровавые пятна. Ноги и руки меня почти не слушались, горло сжало, голос пропал, а я все пыталась беззвучно докричаться до нее. Вдруг я заметила, что гора из тел превратилась в гору, на которой раньше жили наши вожди, белые духовидцы. Она остановилась на самой вершине. «Жребий брошен» — яркой вспышкой промелькнуло в сознании. И сразу же сотни голосов со всех сторон подхватили эти слова из моих мыслей и только повторяли: «Жребий брошен, жребий брошен». И тут я услышала ее голос, голос моей матери: «Слушай свои сны», — прошептала она.

Я проснулась в холодном поту в своей кровати. Ночная рубашка была насквозь мокрой, передние пряди волос прилипли к лицу, кожа под медальоном горела, так он нагрелся от ночного жара моего тела. Меня все еще била мелкая дрожь. Я с трудом села на кровать, оперевшись на нее руками, и попыталась собрать мысли в кучу, прокручивая одно за другим все события вчерашнего вечера.

— Так, хорошо. Это был всего лишь сон, — сказала я вслух, приободряя себя.

После этого я обвела взглядом дом. Все комнаты были пусты, видимо, я проспала много дольше обычного. Медленно спустив босые ноги с кровати, я ощутила спасительную прохладу пола, и мне стало легче. Побрела к чану, умылась ледяной водой, с жадностью заглотнула несколько горстей, но духота не отпускала, сжимая виски. Нужен был воздух.

Когда я выбралась наружу, меня встретила та же пустота, только умноженная тишиной улицы. Ни одного Стражника на привычных постах, ни одного жителя на улице. Такого не было никогда. Будто из мира выдернули всех людей, оставив лишь декорации. Сердце не забилось, оно сорвалось в бешеный, хаотичный танец. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук-тук...

Я отправилась на поиски людей. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Земля уходила из-под ног, и я цеплялась за стены, за ограды, лишь бы не рухнуть. Вокруг царил хаос неприкрытой паники: опрокинутая телега, рассыпанное зерно, настежь распахнутые двери пустых домов. Словно все бежали, спасаясь от невидимого потопа.

И тогда впереди, в разрыве улицы, мелькнуло движение, и до меня донесся низкий, нарастающий гул, словно ропот разбуженного улья. С каждым шагом он обрастал плотью: в нем прорезались отдельные крики, плач, резкие окрики. Казалось, что там собрались абсолютно все.

«Да что же, низшие духи, там происходит?» — вырвалось у меня шепотом, который потонул в приближающемся гуле.

И тут толпа ахнула и разом смолкла, будто у нее перехватило дыхание. Сквозь наступившую гробовую тишину прорезался властный, звучный мужской голос.

— Жители Торра! — Прогремело над площадью. — Сегодня вы стали свидетелями вероломного предательства! Предательства, которое стоило жизни нашему брату, одному из избранных. Братство всегда было вам верным другом и защитником, двенадцать лет позволяло вам честно трудиться и вести достойную жизнь. И вот какую цену оно заплатило за лояльное отношение к побежденным! Такое не может и не должно оставаться безнаказанным. Виновные будут подвергнуты самому суровому наказанию. Охрана будет усилена на всех постах. На всей территории вводится режим военного положения на время проведения расследования.

Я наконец-то пробралась сквозь ряды застывших в оцепенении людей и различила говорящего. Отец Томаса Грина, Остин Грин весь источал чужеродную, железную волю.

— Дело будет передано окружному Судье Торра, — подытожил говорящий.

По толпе прокатился нервный возглас.

— Мистер Грин, мистер Миллер, прошу следовать за мной для получения дальнейших указаний, — он обратился к Томасу и Уорену, стоявшим все это время у него за спиной.

Тем временем Стражники, словно заведенные механизмы, уносили тело под черным покрывалом. Я озиралась по сторонам, ища среди окружающих знакомое лицо, кто мог бы объяснить мне, в чем тут дело. Повсюду были только потрясение, опущенные глаза, сжатые кулаки. Толпа зашевелилась и начала растекаться с площади, унося с собой невысказанный ужас.

— Миссис Твин! О миссис Твин, пожалуйста, подождите! — Мой голос сорвался, когда я наконец узнала в отступающей толпе ее сгорбленную фигуру. — Ради всех духов, что происходит? Кого они унесли?

— Нет этому ни ответа, ни объяснения, — отозвалась она, смотря куда-то мимо меня. — Такие времена настали, доченька. Все из праха явились, туда же и уйдем. Убили его, деточка, ночью, а на рассвете уже вороны кружили. Пришли на свадьбу, а остались на похороны. Красивый был парень, добрый, искренний. Всегда поможет. Душа прямо по нему плачет.

— Но кто он?

— А, я не сказала? Стражник. — Она смахнула с глаз слезы нетвердым движением руки. — Сынок Гарри Филда. Майк Филд, доченька, Майк Филд. Бедный мальчик...

Все вокруг закружилось в безумном водовороте, сливаясь в одно разноцветное пятно. В ушах стоял страшный гул, сквозь который пробивалось одно-единственное имя, как пульс.

Майк... Майк Майк

Я зажмурилась, чтобы остановить это безумие, но имя лишь глубже врезалось в сознание, отзываясь внутри меня эхом на каждый удар сердца. Удары зашкаливали, душили, сжимая горло в кольцо.

Я застыла на месте, как вкопанная. Меня парализовало от макушки до пяток. Я чувствовала только, как по мозгу разливается горячее олово. Тело дрожало как от страшного озноба, хотя на улице было самое настоящее пекло. Казалось, небо рухнуло вниз, придавив меня к раскаленной земле. Разум отказывался верить в происходящее. Этого не может быть. Я не могу в это поверить.

Майк Это я его убила... Мое внимание, моя близость сделали его уязвимым, заметным, это все проклятье моего рода! Если бы мы не встретились Нет, эта мысль вела в безумие.

Слезы хлынули из глаз, я прикрыла лицо руками, и будучи больше не в силах держаться на ногах, стекла на землю, отдавшись во власть беспощадного горя.

Жуткое, должно быть, зрелище я представляла собой в тот момент. Растрепанные волосы, наспех накинутое платье, грязные, босые ноги, трясущиеся руки, бегающий взгляд... Те, кто меня не знал, могли бы, пожалуй, принять за местную сумасшедшую. Но площадь так быстро опустела, что поставить диагноз было просто некому.

Не знаю, сколько я пробыла в таком состоянии. Помню, как вышла из оцепенения, когда мозг пронзила безумная мысль, что я должна увидеть тело. Я почти слышала, как в моем еще не оправившемся после ночной лихорадки мозгу заскрипели шестеренки. Мне немедленно нужно было собраться с мыслями.

Я резко сорвалась с места и помчалась в Лазарет, не разбирая дороги, но ощущая этот путь как вечность.

Влетев в притихший коридор, я прямиком понеслась к кабинету мистера Уиллиса. За дверью меня встретил хаос: бумаги раскиданы по полу, дверцы шкафов распахнуты, словно в спешке или после грубого обыска. Его нигде не было.

Я бросилась к окну и вжалась лбом в прохладное стекло. Во внутреннем дворике копошились несколько Стражников. Они оккупировали вход на склад, откуда методично, как муравьи, выносили и складывали в ряд ящики с медикаментами. Один из них, похоже, составлял опись.

И только тогда, впервые за день, я подняла глаза на висящее на стене зеркало. И не узнала. Оттуда на меня смотрела незнакомка с лихорадочными глазами, ввалившимися щеками и губами, искусанными до крови. Я инстинктивно отмахнулась от этого изображения рукой, как от наваждения.

Силы внезапно покинули меня. Я опустилась на лавку под зеркалом, обхватила себя за плечи, пытаясь поймать в своих же объятиях хоть крупицу тепла. Но внутри была только ледяная, звенящая пустота. Взгляд скользил по знакомым стенам, безуспешно ища точку опоры, за которую можно зацепиться, чтобы не свалиться в эту пустоту окончательно.

И тогда в коридоре четко прозвучали шаги. Мое тело среагировало раньше мысли — я мгновенно сорвалась с места и оказалась у двери.

— Как я рада Вас видеть! — вырвалось у меня при виде мистера Уиллиса.

— Тише, тише! — Он прислонил толстый палец к своим губам, подавая мне знак замолчать. — Идите за мной и не шумите тут.

Я покорно отправилась за ним. Мы спустились в подвал через узкую, едва заметную дверь в стене его кабинета, о назначении которой я раньше не знала. В подвале было темно и сыро, пахло землей и плесенью. Мистер Уиллис зажег факел и сунул его мне в руки, а сам тем временем принялся сгребать со стола в холщовый мешок бумаги и инструменты. Я услышала, как скребутся крысы в углу, и мне стало не по себе.

— Мистер Уиллис, что происходит? — спросила я полушепотом.

Он обернулся, будто впервые заметив меня, и, кажется, о чем-то задумался.

— Хорошая Вы девушка, мисс Динн. Поэтому я Вам скажу, а Вы слушайте внимательно: Лазарет теперь не то безопасное место, каким был раньше. Творятся страшные дела!

Он подошел на расстояние шага и, словно гипнотизируя взглядом, продолжил:

— Сегодня я занимался вскрытием бедолаги Филда, и знаете, что я обнаружил в его крови? Парализующий яд! Тот самый, который во всей округе хранится только на нашем складе для безнадежных больных. Его предали, а преступление обставили так, будто его застала врасплох как минимум дюжина крепких парней, иначе как бы ему накинули веревку на шею. Зачем? Не знаю и знать не хочу. Так что я умываю руки!

— Но кто-нибудь брал у Вас ключ от склада? — осторожно спросила я.

— Ответ на этот вопрос будет стоить Вам жизни. Так что забудьте и мистера Филда, и меня, и всю эту историю. Выбора-то у Вас все равно нет. А я вчера перевелся в Фолк и отбываю сию же минуту. Счастливо оставаться в этом проклятом месте. — И он двинулся мимо меня к выходу.

— Мистер Уиллис — Я не на шутку обеспокоилась. — Что теперь будет с Лощиной?

— Жребий брошен. Жребий брошен, — сказал он, дико вращая зрачками, и задул факел, после чего я погрузилась во тьму.

На смену зною пришли дожди. Солнце покинуло Лощину, небо намертво заволокло тучами. Даже в редкие перерывы, когда дождь переставал лить, воздух оставался промозглым до самых костей. Я куталась в шаль, но ничто не могло согреть меня.

А тем временем Лощину перекраивали на новый, жестокий лад. Вводилось военное положение. По периметру поселений, словно ядовитые ростки, вгрызались в землю высокие бревенчатые частоколы с заостренными кольями, чтобы ни один закоулок не ускользнул от всевидящего ока постов. Сделать пару шагов, не наткнувшись на вооруженную до зубов фигуру в форме, стало невозможно. Стражники вламывались в каждый дом, заглядывали под каждую телегу, выискивая нарушения. Нас втиснули в жесткие, как стальные тиски, рамки режима. Подъем. Работа. Дом. Отбой. Опоздание, непогашенный очаг, лишняя остановка — любая, самая малая провинность вела прямиком на допрос. Система ловила каждое отступление, каждое движение не в такт, и давила его мгновенно, без раздумий. Прежняя жизнь, с ее неспешным ритмом и тихими радостями, была объявлена вне закона. Теперь путь от дома к Лазарету превратился в унылое странствие и сопровождался конвоем — длинными, безмолвными шеренгами. Но даже этот холодный маршрут оказался преддверием покоя по сравнению с тем, что ждало меня внутри.

Меня поразила гнетущая атмосфера, царившая теперь в Лазарете. Едва я успела скинуть промокший плащ, как передо мной выросла, словно из самого мрака, Элеонора. Она стояла, надменно скрестив руки. В ее осанке теперь была не просто высокомерность, а как будто даже власть.

— Ты опоздала, — отрезала она, не оставляя места для возражений.

Я попыталась пройти мимо.

—Ты, кажется, не поняла, что я здесь делаю. — Она вытаращила на меня глаза, в которых плясали злые искорки.

— Видимо, так, — пробормотала я в полном недоумении.

— С сегодняшнего дня я руковожу Лазаретом вместо мистера Уиллиса, — победно изрекла она и сделала паузу, смакуя эффект своих слов. — Так что живо за работу, пока я не передумала тебя здесь держать.

Я буквально видела, как она ждала этой минуты, репетировала фразы, подбирая самые ядовитые.

— Это не в твоей компетенции решать, где мне работать! Мы сами выбираем...

— Забудь, что было раньше. Забудь, что вы что-то решали. Теперь мы решаем, что вам можно, а чего нельзя. Тебе даже шагу ступить не дадут без нашего разрешения!

— Кто это — «мы»?

— Мы — это Братство, те, кому ты будешь подчиняться до конца своих дней. Те, кто сделает твою жизнь адом, кого ты будешь умолять о смерти, как о милости. Да, кстати, о смерти, — ее голос стал, как яд, — я отпустила всех сестер на панихиду по твоему дружку. Так что работать будешь ты. Приступай. Запереть входную дверь! — крикнула она Стражнику и удалилась, не оборачиваясь.

Это был удар ниже пояса, точно рассчитанный и попавший в самую цель. Панихида сегодня. Теперь они все держат в тайне. Я должна попасть туда, во что бы то ни стало. И в этот миг отчаяния в голове, словно вспышка, возникла дерзкая мысль — воспользоваться проходом в кабинете мистера Уиллиса. Мне нужно было обратить этот хаос в свою пользу.

Я взбежала по лестнице и проскользнула в кабинет. Элеонора еще не успела в нем обосноваться. Сначала она решила стереть все, что напоминало о прежнем хозяине — во дворе сжигали кипы бумаг и обломки старой мебели. Уверенным движением я нащупала в стене потайную дверь, она беззвучно поддалась, впустив меня в сырой, неприветливый подвал.

В полутьме, почти на ощупь, я принялась искать тот самый проход, через который скрылся мистер Уиллис. Пальцы скользили по холодному камню, пока глаза не привыкли к подземному мраку, и я не разглядела узкую щель в кладке.

Выход был в идеальном месте — в глухом тупике, заваленном бочками. Сделав несколько шагов в сторону, я растворилась в гуле оживленной улицы, слившись с толпой, стекавшейся к зеленому холму.

Я пришла, чтобы попрощаться с Майком, но нам не дали даже взглянуть на него в последний раз. Его уже спешно предали земле, без свидетелей, в чужой, невысказанной тишине. Стражники дали сухой залп в серое небо, а собравшимся позволили лишь бросить по цветку.

Как этого было мало! Как он заслуживал большего! Воспоминаний, слез, живых слов. Но никто не сказал ни слова о том, каким он был. И все, что от него осталось, — это скупые буквы, высеченные на грубом камне: «Майк Гарри Филд. Наш друг и брат».

Словно и не было всей его жизни — ни улыбки с ямочками, ни веселой искорки в глазах, ни растрепанной шевелюры... Словно он и был всего лишь этими словами: друг, брат. И точка. Без дат, без «любимого», без «вечной памяти». Просто был. И больше его нет.

С гневом и презрением к этому фарсу я подняла глаза и медленно провела взглядом по собравшимся. Лица были словно вырезаны по одному шаблону: опущенные взгляды, сжатые губы, выражение не столько горя, сколько сдержанности. Здесь были все, кому положено было прийти. Их скорбь была пустой, в ней не было Майка, не было того парня, который мог рассмешить целую улицу.

И тут мой взгляд, скользя по этим безликим фигурам, наткнулся на него.

Уорен Миллер.

Он стоял в первом ряду, лицом к лицу со свежей могилой и его невозможно было не заметить. Потому что в то время как все остальные изображали приличествующую моменту скорбь, на его лице была высечена подлинная, глухая ярость, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел прямо на грубую каменную плиту, не моргая, будто пытался взглядом прожечь эти буквы насквозь. Его скулы ходили ходуном под кожей, челюсти были сжаты так, что выступали жесткие бугры. Руки, опущенные вдоль тела, были сжаты в кулаки, белея от напряжения. Все в нем кричало о сдерживаемой буре.

И в этом немом, напряженном состоянии я прочла то же самое, что бушевало и во мне: прожигающее неприятие и всесокрушающую ярость от жалкой несправедливости всего происходящего. Презрение к этой спешке, к этой фальшивой тишине, к этому безликому камню вместо живого, смеющегося парня.