- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Л.Люмен Шаманка
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Как странно. Он, всегда такой циничный, такой отстраненный, сейчас был единственным, кто горел подлинным, честным огнем, что обжигал его изнутри. Он не видел меня, весь его мир сузился до этой каменной надписи и невысказанной несправедливости.
И в этот миг, через весь ряд спин и все наше сложное, колючее прошлое, я почувствовала неожиданную, острую связь с ним: мы были по разные стороны во всем, но в этой кричащей, яростной скорби за светлого человека, которого мир не оценил, мы стояли на одной стороне.
На меня упали капли дождя, размывая слезы. И вдруг, против моей воли, память нанесла мне ответный удар. Один, казалось, уже позабытый эпизод словно из другой жизни
Я тогда сбежала из-под присмотра Помнящих, прихватив разноцветные склянки, чтобы собрать в них дождь. Помню, как носилась по поляне, и в какой-то момент столкнулась со своим напарником по побегам так, что полетела на траву, а он просто повалился рядом, будто это и было главной целью нашей игры.
Когда приступ смеха начал стихать, я воскликнула:
— Посмотри, какое красивое небо, Уорен! — Я тыкала пальцем вверх. — Мне кажется, это облако похоже на маму! Такое же красивое.
— Ты ее помнишь? — отозвался он и развернулся в мою сторону, оперевшись на локоть.
— Помню, но не уверена, что именно такой она и была. — Мне стало немного грустно, как было всегда, когда я думала о маме. — Я часто представляю ее себе, ее образ. Он довольно размыт, и я думаю, что отчасти это плод моего воображения.
— Как-то это грустно. — Ему передалось мое настроение, он поднял взгляд обратно в небо, укутанное спешно проплывающими облаками. — А я вижу чертополох. Это ты. Ты — дикий горный чертополох.
Слово было грубым, и я не могла понять — зачем он выбирает что-то колючее и невзрачное, когда кругом так много прекрасных луговых цветов.
— Чертополох колется, — пробормотала я, пряча эмоцию за плоской интонацией.
— Именно поэтому и выживает, — сразу же ответил он. — И в его суровой силе есть красота. Та, что о себе не знает.
Я тогда подумала, как это странно — разглядеть красоту в том, что всеми силами отталкивает от себя весь мир. И решила разрядить атмосферу.
— Ну, зато в другом облаке я вижу барашка!
— А я вижу лучника, он натянул стрелу и вот-вот выстрелит в какое-то животное — Он задумчиво прищурился. — А, так это же твой барашек!
Мы залились смехом.
— Прекрати! Не трогай этого милого барашка! — Я по-детски надула губы.
— Если ты попросишь, то не буду, — вкрадчиво произнес Уорен.
— Я прошу, — сказала я и одарила собеседника милейшей улыбкой.
— Ну, просто попросить недостаточно, знаешь ли.
Он опять начал корчить из себя взрослого.
— Хм. Что же я могу для тебя сделать? — подыграла ему я.
— Поцелуй меня.
Он сказал это негромко, почти на выдохе, но слова прозвучали четко, не как просьба, а как констатация желания.
— Уорен, — Я смутилась, — опять ты со своими шуточками!
— Я не шучу, Кэти. И никогда не шутил.
Он повернул голову, и его взгляд, серьезный и тяжелый, поймал мой — растерянный и испуганный.
— Почему ты улыбаешься? — спросил Уорен, не отрывая взгляда.
Улыбка тут же застыла на моих губах. Я не заметила, что улыбаюсь — это был нервный, бессмысленный рефлекс.
— Как думаешь, нам попадет за сегодняшнее? — быстро перевела я разговор, пытаясь вернуть его в безопасное русло.
— Кэти, — его голос стал низким и твердым, почти металлическим. — Со мной тебе не о чем волноваться. Запомни это раз и навсегда.
— Знаешь, мне сегодня приснился кошмар. Я увидела свой день рождения, мама и папа живы. Они устроили большой праздник. И вдруг все замолчали. Я обернулась посмотреть, куда все смотрят. И я увидела его. Шамана! Он медленно шел, звеня побрякушками, и смотрел на меня. Он был такой древний И я знала, зачем он явился — за мной, чтобы я стала его женой! Я посмотрела на родителей, а они улыбались! Это было так ужасно, Уорен! Я кричала, а тебя не было рядом, чтобы меня защитить! Никого с Каменного утеса не было.
Он молча взял мою руку в свою, сжимая так, будто пытался удержать от падения.
— Послушай, я расскажу тебе одну историю, которую мне рассказал отец. В Кровавую ночь он был последним, кто видел твою мать. Умирая, она сказала ему, что любой, кто прикоснется к ее дочери силой и разбудит злость вашего рода, будет проклят. Когда отец увидел у тебя медальон, он понял, кто ты. Все Стражники знают эту историю. Так что даже если меня не будет рядом, вряд ли кто-то рискнет проверить на себе проклятье потомственной шаманки. Но я всегда буду рядом.
Тишина повисла между нами. Но в ней уже созрела ужасная догадка.
— Это он убил ее? Твой отец? — выдохнула я, и мир вокруг поплыл.
— Она же была шаманкой! — Его голос сорвался, в нем зазвенела отчаянная защита.
— То есть ты на его месте тоже убил бы меня?! — Я вскочила на ноги.
— Если бы что? Если бы ты стала шаманкой? — Он тоже поднялся, его скулы белели от напряжения.
— Да! Если бы! — бросила я ему в лицо.
В этом крике была вся моя надежда. Надежда на то, что он единственный, кто видит истинную меня — дочь древнего рода, который не вычеркнуть из своей крови. Кто чувствует ту же связь с этим местом, что и я, хоть и пришел с Каменного утеса. Я вложила в этот крик все свое отчаяние: «Скажи, что ты знаешь, кто я на самом деле!».
— Здесь и гадать не нужно, что было бы. Будь ты шаманкой. — Его голос сорвался, когда он увидел, как меркнет свет в моих глазах. — Но Кэти! Постой! Ты услышала не то, что я хотел тебе сказать!!! КЭТРИН!
Он кричал мне вслед, но я уже была далеко от него...
А после этой ссоры он пришел ко мне в форме. С багровым синяком под глазом — свидетельством того, как далеко зашел конфликт с отцом. И главное — как он закончился. Не его победой, не бунтом, а этим синяком и этой предательской формой.
— Кэтрин, — Его голос был тихим. — Хватит. Хватит делать вид, что меня не существует.
— А ты разве существуешь? — Я попыталась пройти мимо, но он преградил путь.
— Я делаю то, что должен! — Вспыхнул он, и его глаза черные глаза метнули искры. — Кто, по-твоему, должен следить, чтобы Стражники не переходили черту?
— О, герой! — Я закинула голову. — Значит, ты теперь в их стане, чтобы «смягчать удар»? Удобно, когда совесть так ловко устроена.
Я видела, как сжимаются его челюсти. Он был зол, по-настоящему зол. А между нами вырастала пропасть.
— Ты ничего не понимаешь! — почти крикнул он, отчаянно сгребая рукой волосы. — Тебе легко судить, стоя тут, в своей праведной обиде! У тебя есть выбор, кем быть?
— А у тебя был! — сразу же выпалила я.
Мой взгляд скользнул по его руке, по шраму на костяшках пальцев, тому самому, что он получил от удара в челюсть Томасу за слово «шаманка». А теперь сам стал таким же.
Его гнев потух, сменившись какой-то томительной усталостью.
— Забудь, — хрипло произнес он. — Забудь, как было. Теперь все иначе.
Он резко развернулся и зашагал прочь, его прямая спина казалась непробиваемой броней. Стена непонимания между нами превратилась в непреодолимую гору.
Тогда на нашей поляне, глядя ему вслед, я боялась новой, чужой силы в нем. Потом годами боялась той ярости, что он излучал при каждой нашей встрече. А сейчас, стоя на кладбище под дождем, я вдруг почувствовала сомнение — а что, если под этой броней все еще живет тот мальчик с чертополоховой поляны? И что, если он страдает также, как я?
Но это сомнение было той сырой гнилью, что чуть не начало разъедать мою решимость изнутри.
И я его тут же задавила в себе. Как чертополох.
Глава 2. Колокольчик круглолистный
Мне всегда казалось, что я соткана из противоречий Лощины.
Волосы — вот первое. Они — пшеничное поле после дождя и ветра. Длинные, тяжелые, цвета спелого льна, в котором солнце переливается золотом, и непокорно вьющиеся сами по себе небрежными, влажными волнами, которые не уложишь и не приручишь. Когда я бегу, они колышутся за мной, как отдельная от меня стихия. В них всегда пахнет дождем, я никогда не бываю полностью сухой, полностью спокойной. Что-то во мне всегда дышит влагой туманов и шумом горной реки. И я люблю в себе эту особенную местную сырость, ту самую, обволакивающую и всепроникающую, что составляет душу здешних просторов и оставляет прохладный поцелуй на камнях даже в ясный день.
Глаза — как отражение ранней весны, в которую я родилась. Их называют «зелеными», но это не цвет изумруда или травы. Это цвет первой листвы, только что пробившейся из весенней почвы. Светло-зеленый, почти прозрачный, с россыпью желтых искр вокруг зрачков. В них слишком много света для нашей сумрачной долины. «Весенние глаза», — говорила Марта, отчасти заменившая мне мать. В ярости они, говорят, темнеют до цвета хвои, а в тишине становятся почти серыми. Я чувствовала их всегда широко открытыми и впитывающими мир, который слишком часто отвечал им холодом.
Рождение весной — это не просто дата, это метка на всем существе. Во мне живет это странное, неудобное сочетание: ранимость нового ростка и упрямая, слепая сила прорастания.
Когда я смотрю на свое отражение в воде лесного озера, я вижу портрет этой земли. Точнее, видела раньше. Когда прогулки были возможны.
Я стояла во дворе Лазарета, подставив лицо и плечи под неожиданно пробившиеся сквозь мрак ласкающие лучи полуденного солнца. Воздух, еще минуту назад тяжелый от влаги, теперь искрился мириадами мельчайших радуг в испаряющихся каплях. Закрыв глаза, я пыталась представить себя лежащей на зеленой поляне, как в далеком детстве. Я ощущала острую потребность в моих утренних прогулках, прямо изнывала от желания снова раствориться в природе: прилечь на траву, вдохнуть ее горьковатый запах, прикоснуться ладонями к ледяной глади ручья, сбежать куда-нибудь в самую чащу дикого, непроходимого леса. Туда, где не нужно притворяться, где можно дать волю чувствам, которые душат изнутри, выплакать их, выкричать в пустоту, позволить себе наконец разбиться на осколки. Но в условиях нового режима это было немыслимо. «Пока не завершится расследование…» – эта фраза висела в воздухе железным занавесом, отрезая даже призрачную надежду на побег.
Сколько прошло времени, с того момента? Месяц? Кажется, я потеряла счет времени. Дни, недели были похожи одни на другие, слились в одно пятно, ничего не менялось, ничего не происходило, что могло бы вывести меня из этого оцепенения. Я абстрагировалась ото всех. Я не могла вспомнить, когда в последний раз улыбалась чему-то, кроме своих призраков в памяти.
Мимо периодически проходили Стражники, спрашивая, куда, что поставить на складе. Прибыла новая партия лекарств.
В то же самое время в кабинете Элеоноры Грин с новой дубовой мебелью, предоставленном теперь прибывшему Судье, за неимением чего-то более подходящего для персоны такого уровня, накалялась атмосфера.
***
Судья прохаживался вдоль окна, начиная выходить из себя.
– Первое преступление за двенадцать лет, а Вы говорите мне, что ничего особенного не заметили?! Поразительно! Что Вы выяснили за прошедший месяц?
– Мы составили список подозреваемых, сэр, – ответил Томас.
– Ваш отец был бы недоволен Вами, мистер Грин.
Томас злостно сжал зубы, упоминания об отце всегда заставляли его кровь вскипать.
– Перед его отбытием у нас с ним состоялась занимательная беседа относительно Вас и вашего будущего на службе. Он не питает больших надежд на Ваш счет, и я начинаю догадываться почему. Промах в этом деле может оставить Вас здесь навсегда.
Судья давил на ранимые места Томаса, будто знал его с детства.
– Принесите все, что собрали по делу. А от Вас, Миссис Грин, я хочу получить отчет о результатах вскрытия тела.
Семейство Грин поспешно скрылось за дверью, получив мотивации куда больше, чем требовалось.
Когда все вышли, он остался наедине с Уореном Миллером.
– Мистер Миллер, с кем в ночь убийства последний раз видели мистера Филда? – Теперь весь его напор достанется ему одному.
– С мисс Кэтрин Динн, сэр, – хладнокровно ответил Уорен.
– Опишите мне ее, – потребовал Судья.
– Осажденная. Семнадцать лет. Дочь потомственной шаманки. Работает в Лазарете. – Уорен был немногословен.
– Как хорошо Вы ее знаете? – Он вонзил в Уорена острый взгляд.
– Достаточно, – все тем же тоном ответил допрашиваемый.
– Она вызывает у Вас подозрения? – Голос Судьи сделался мягче.
– Нет, сэр. – Уорен был непоколебим.
Судья обернулся, изучая выражения лица Уорена. Последний смотрел прямо перед собой, скрестив руки за спиной. На редкость он был абсолютно спокоен.
– Расскажите мне, при каких обстоятельствах Вы их видели вместе в тот вечер.
Судья снова отвернулся в окно, как будто собеседник сам по себе не представлял для него ни малейшего интереса.
– Они танцевали, – Уорен сказал это нехотя и тут же попал под пристальный взгляд Судьи. – Больше я их не видел.
– У нее мог возникнуть мотив, если он применил силу… Плюс есть доступ к складу медикаментов… – начал размышлять вслух Судья, подначивая Уорена выйти из состояния равновесия.
– Это исключено, я уверен, – резко оборвал его Уорен.
– С чего такая уверенность? – сразу же накинулся на него Судья. – Возможно, она Вам не безразлична? – спросил он более мягко.
Уорен метнул удивленный взгляд на Судью.
– Простите, сэр?
– Просто ответьте на вопрос. – Он увидел замешательство на лице Уорена. – Должно быть, она красива?
– Вы только что смотрели прямо на нее, сэр. Это она стоит во дворе.
Судья снова повернулся к окну и посмотрел на девушку, обратившую руки и лицо в сторону солнца. Глаза ее были закрыты, и она улыбалась. Было похоже, что она безмятежно принимает солнечные ванны. Он о чем-то задумался.
***
– Кэти! Кэтрин! Где ты, низшие духи? – прошептал он, пытаясь найти в темноте мою комнату.
– Мистер Миллер! Что Вы здесь делаете?! Вам нельзя сюда! – шикнула Марта и преградила ему путь.
– Марта, извини, но, если ты дорожишь Кэтрин, ты обязана меня впустить.
– Что Вы такое говорите? Именно потому, что я дорожу моей девочкой, я Вас к ней и не подпускаю!
– Уорен?! – Я вышла на шум и остолбенела.
– Еще секунда – и Марта вцепилась бы мне в горло, – пробормотал он, но в его голосе звучало скорее одобрение, чем досада.
– Кэти, солнышко, я… – залепетала Марта, бросая на него испуганный взгляд, – я могу позвать на помощь!
– Не нужно, Марта. Мне ничего не угрожает. – Я перевела взгляд на Уорена, требуя подтверждения. – Верно?
Он коротко кивнул.
– Прикрой нас. И никому ни слова.
Молчаливым жестом я пригласила Уорена в свою комнату. Мы остались один на один в крохотном пространстве, где единственным местом была моя узкая кровать. Вспыхнувшее пламя свечи выхватило из мрака его напряженное лицо. Теплый свет заколебался, и маленькая комната медленно наполнилась густым, сладковатым запахом плавящегося воска – запахом тайны, доверия и чего-то безвозвратно меняющегося.
– Как в старые, добрые времена, – печально сказал Уорен.
– Что... Что ты вообще тут делаешь? – Я была потрясена его визитом, и меня подхлестнула легкая паника. – Случилось что-то ужасное?
– Пока нет, Кэти. Кэтрин. Но может случиться. Ты должна быть осторожна. Я пришел доложить, что Судья вызывает тебя на допрос. – Его тон сразу стал официальным.
– Судья?! Но зачем?! Когда?
– Завтра утром я должен отвести тебя к нему. Он принимает в кабинете Элеоноры. Ты последняя, с кем видели Майка, поэтому формально ты в списке подозреваемых. Формально! Пока тебе нечего бояться, но ты должна продумать каждое слово. Он, как бы это сказать… Видит людей насквозь, но если ты будешь ИЗЛИШНЕ откровенна… Есть все основания опасаться за твою судьбу.
– Что ты имеешь ввиду? Я… Я ничего не знаю!
– Я просто решил тебя предупредить.
– Ты все видишь в черном свете! Ты как тьма, стоит тебе появиться… Лучше оставь меня одну.
Его широкая спина на миг заслонила тусклый свет. В его глазах плескалась какая-то темная вода из той самой фирменной жгучей злобы, которую он сдерживал напрягшимися кулаками.
– Тьма? Да, Кэтрин. Я – твоя тьма. – Каждое слово было отчеканено, как пуля. – Та, что всегда рядом, когда гаснут все огни. А насчет «оставить тебя одну»… Ты захочешь быть одна ровно до того момента, пока тебе не понадобится помощь, чтобы выломать решетку или свернуть шею Стражнику, вот тогда ты про мою тьму и вспомнишь, и, уверяю, будешь ей очень рада.
Он уже собирался уйти, но задержался на секунду, бросив через плечо последний острый взгляд, уголок его рта, как всегда, дернулся.
– Сладких снов, «принцесса».
И он вышел, оставив меня наедине с моими страхами и повисшим в воздухе чужим словом, которое он вернул мне, как удар под дых, после тех танцев.
Этой ночью я почти не сомкнула глаз. Я думала, что я должна сказать, а чего не должна… Чем мне грозит откровенность или что будет, если Судья раскусит, что я что-то не договариваю. Уорен предупредил меня о проницательности Судьи, значит, я должна учитывать это. А еще кажется, он пригрозил мне. Самое ужасное, что я ничего не помнила с того момента, как мы с Майком поцеловались, а мои попытки «распутать клубок» так ни к чему и не привели. Я решила, что расскажу все, о чем меня спросят, и будь, что будет.
За ночь я всего пару раз погрузилась в забытье. Я многократно прокручивала в голове события тех дней, пытаясь вспомнить хоть что-то. Я вспомнила сон, который приснился мне накануне убийства Майка. Всю ночь я видела обрывки этого сна: мать ведет меня за собой и хочет что-то сказать, но я ее не слышу… Я все пытаюсь к ней приблизиться, но никак не получается… вот я вижу нас на горе… Я понимаю, что это сон, что я его уже видела и знаю, что будет дальше: она показывает рукой на повешенного Стражника… Но на этот раз я не просыпаюсь от неожиданности. Я смотрю на нее, она не исчезает, хочет еще что-то сказать, я это чувствую. Но она просто остановилась перед входом в заброшенную шахту на горе и не двигается. И перед тем, как пробудиться, я слышу ее голос: «Слушай свои сны».
Наутро я встала сама не своя. Щеки и губы горели, глаза сверкали странным блеском, а я еще должна была предстать перед Судьей в достойном виде.
Меня хватило только на выбор не броского, серого, довольно строгого платья и на то, чтобы кое-как уложить волосы дрожащими пальцами. Собрав влажные от нервной испарины пряди у лица, я с силой вонзила в них заколки. Боль была хоть каким-то подтверждением, что я все еще могу чем-то управлять. Получилось неровно, несколько прядей выбилось сразу, но главное было сделано: открытая шея дышала, а горячей кожи щек больше ничего не касалась. Я хотела как можно скорее оказаться перед Судьей, лишь бы закончить это томительное ожидание.
Когда ждать конвоя одной стало невмоготу, я разбудила Марту. Предупредила ее коротко, без эмоций, как зачитывают приговор: «Меня ведут на допрос». И увидела, как сон слетает с ее лица, сменяясь живым, человеческим ужасом. Ее тревога, отраженная в широких глазах, стала зеркалом моего собственного страха, который я так тщательно пыталась подавить. Теперь он был снаружи, и от этого стало еще беспокойнее.
Спустя час наконец-то пришел Уорен. Он был угрюм и молчалив, лицо его выражало глубокую степень озабоченности. Таким он мне был куда привычнее, чем вчера в моей комнате.
Мы молча двинулись в путь, где каждый был погружен в свои мысли. Звук наших шагов отдавался чересчур громким эхом. Я ловила себя на том, что шагаю чуть быстрее, стараясь не отставать от его широкого шага, и тут же сознательно замедлялась. Не буду бежать за ним. Не буду.
Когда мы подошли к Лазарету и поднялись в кабинет, там еще никого не было. Уорен, не глядя на меня, кивнул на гостевой стул у стола. Короткий, служебный жест.
– Судья сейчас подойдет.
Это все, что он сказал мне, прежде чем уйти и оставить меня одну. Ни «как самочувствие?», ни «не волнуйся». Даже вчерашняя злоба была хоть каким-то откликом, признанием моего существования в его картине мира. «Мог бы, низшие духи, проявить хоть долю человеческого участия. Хотя бы формально. Хотя бы для приличия», – пронеслось в голове с внезапной, жгучей обидой.
«Нет, замолчи. Ты ничего от него не ждала и не ждешь. Участия не будет. Судья сейчас подойдет, и это все, что имеет значение».
«И сколько может длиться это «сейчас» в его понимании? Минута? Час? Вечность?» Злость накатывала волнами. Он ушел, оставив дверь открытой, как будто от этого одиночество должно стать меньше. Я перевела взгляд с двери на пустую стену перед собой. В ушах снова предательски зазвучали эти три слова, сказанные таким безразличным, констатирующим тоном. Они отрезали что-то, о существовании чего я не желала признаваться даже самой себе.
В томительном ожидании протекали минуты. У меня затекла спина от неподвижности и я, не выдержав, встала и подошла к окну: во дворе никого не было. Я стояла так прямо, как только могла, но колени под платьем дрожали, и от этого дрожания я злилась на себя еще сильнее. Я смотрела в одну точку, на трещину в подоконнике, и пыталась думать только о ней: трещина идет вправо, потом вниз, как ручей на карте…
– Мисс… Динн. Кэтрин Динн. Доброе утро, и присаживайтесь, – послышался четкий мужской голос у меня за спиной.
Я обернулась и увидела говорящего. Увидела Судью.
– Да, сэр, – пролепетала я дрогнувшим от внезапности его появления голосом.
На мгновение он остановился, изучая мое лицо.
– О чем Вы сейчас подумали? Когда увидели меня? – Вопрос, который я, пожалуй, меньше всего ожидала услышать.
– Я… Подумала, что вы, пожалуй, первый человек, которому удалось так беззвучно пройти по деревянному полу, – не задумавшись, выпалила я, и мое лицо залилось краской.
– Что ж, ответ принимается. – Он слегка улыбнулся. – Рад, что Вы искренно отвечаете на вопросы, это упростит нам задачу и сэкономит время.
– Я тоже рада. – Я сегодня сама не знаю, что говорю! И, одумавшись, добавила, – Сэр.
Он снова улыбнулся.
– Вам что-нибудь нужно? Воду или если Вы голодны…
– Вы предлагаете мне завтрак, сэр? – я вытаращила на него удивленные глаза.
– А Вы к чему готовились? Что Вас здесь будут бить палками? – сказал он совершенно невозмутимо.
– Была и такая мысль, – автоматически ответила я, чем снова вызвала у него легкую улыбку.
– Кажется, я начинаю понимать Вашего воздыхателя.
Если бы он не сказал это абсолютно серьезно, я подумала бы, что он насмехается надо мной.
– Какого воздыхателя, сэр? – искренне спросила я.
– Какого из них, Вы хотите спросить? – переспросил он с не сходящей с лица улыбкой.
– Да… То есть, нет, конечно! – Я окончательно растерялась.
– Давайте пока поговорим о том их них, который погиб месяц назад, его звали Майк Филд. Расскажите мне о ваших отношениях.
Я почувствовала потребность защитить свою честь.
– Отношениях, сэр? Что Вы имеете в виду?
– Вы отрицаете, что между вами что-то было? – он отвечал вопросами.
Я потупила взгляд в пол.
– Нет, я… Я не отрицаю, то есть… Я не знаю, что Вы имеете в виду под отношениями. Мы дружили, да… Он был мне глубоко симпатичен, ему невозможно не симпатизировать, любой местный это скажет… Но… Отношения… Ничего такого, чтобы мы где-то задержались вместе, ночных свиданий и всего такого, ну Вы понимаете… – Я чертила на полу воображаемые круги носком туфли, и тут я почувствовала, как правда раздирает мне горло. – Мы только поцеловались и все, – и выпалив это, мне захотелось сбежать.
Я украдкой посмотрела на дверь, прикидывая расстояние до нее.
– Итак, вы поцеловались.
Холодный голос вернул мое внимание обратно. Я бросила на Судью несмелый взгляд и снова покраснела.
