Л.Люмен Шаманка

Сколько прошло времени, с того момента? Месяц? Кажется, я потеряла счет времени. Дни, недели были похожи одни на другие, слились в одно пятно, ничего не менялось, ничего не происходило, что могло бы вывести меня из этого оцепенения. Я абстрагировалась ото всех. Я не могла вспомнить, когда в последний раз улыбалась чему-то, кроме своих призраков в памяти.

Мимо периодически проходили Стражники, спрашивая, куда, что поставить на складе. Прибыла новая партия лекарств.

В то же самое время в кабинете Элеоноры Грин с новой, дубовой мебелью, предоставленном теперь прибывшему Судье, за неимением чего-то более подходящего для персоны такого уровня, накалялась атмосфера.

Судья прохаживался вдоль окна, начиная выходить из себя.

– Первое преступление за двенадцать лет, а Вы говорите мне, что ничего особенного не заметили?! Поразительно! Что Вы выяснили за прошедший месяц?

– Мы составили список подозреваемых, сэр, – ответил Томас.

– Ваш отец был бы недоволен Вами, мистер Грин.

Томас злостно сжал зубы, упоминания об отце всегда заставляли его кровь вскипать.

– Перед его отбытием у нас с ним состоялась занимательная беседа относительно Вас и вашего будущего на службе. Он не питает больших надежд на Ваш счет, и я начинаю догадываться почему. Промах в этом деле может оставить Вас здесь навсегда.

Судья давил на ранимые места Томаса, будто знал его с детства.

– Принесите все, что собрали по делу. А от Вас, Миссис Грин, я хочу получить отчет о результатах вскрытия тела.

Семейство Грин поспешно скрылось за дверью, получив мотивации куда больше, чем требовалось.

Когда все вышли, он остался наедине с Уореном Миллером.

– Мистер Миллер, с кем в ночь убийства последний раз видели мистера Филда? – Теперь весь его напор достанется ему одному.

– С мисс Кэтрин Динн, сэр, – хладнокровно ответил Уорен.

– Опишите мне ее, – потребовал Судья.

– Осажденная. Девятнадцать лет. Дочь потомственной шаманки. Работает в Лазарете. – Уорен был немногословен.

– Как хорошо Вы ее знаете? – Он вонзил в Уорена острый взгляд.

– Достаточно, – все тем же тоном ответил допрашиваемый.

– Она вызывает у Вас подозрения? – Голос Судьи сделался мягче.

– Нет, сэр. – Уорен был непоколебим.

Судья обернулся, изучая выражения лица Уорена. Последний смотрел прямо перед собой, скрестив руки за спиной. На редкость он был абсолютно спокоен.

– Расскажите мне, при каких обстоятельствах Вы их видели вместе в тот вечер.

Судья снова отвернулся в окно, как будто собеседник сам по себе не представлял для него ни малейшего интереса.

– Они танцевали, – Уорен сказал это нехотя и тут же попал под пристальный взгляд Судьи. – Больше я их не видел.

– У нее мог возникнуть мотив, если он применил силу… Плюс есть доступ к складу медикаментов… – начал размышлять вслух Судья, подначивая Уорена выйти из состояния равновесия.

– Это исключено, я уверен, – резко оборвал его Уорен.

– С чего такая уверенность? – сразу же накинулся на него Судья. – Возможно, она Вам не безразлична? – спросил он более мягко.

Уорен метнул удивленный взгляд на Судью.

– Простите, сэр?

– Просто ответьте на вопрос. – Он увидел замешательство на лице Уорена. – Должно быть, она красива?

– Вы только что смотрели прямо на нее, сэр. Это она стоит во дворе.

Судья снова повернулся к окну и посмотрел на девушку, обратившую руки и лицо в сторону солнца. Глаза ее были закрыты, и она улыбалась. Было похоже, что она безмятежно принимает солнечные ванны. Он о чем-то задумался.

– Приведите ее ко мне на допрос завтра утром. А пока отчитайтесь о предпринятых мерах по усилению режима.

Получив возможность действовать, Уорен сразу же направился к нам. Он подошел к дому как раз в тот миг, когда смолк последний звук горна, возвещавшего отбой.

– Кэти! Кэтрин! Где ты, черт возьми? – прошептал он, пытаясь найти в темноте мою комнату.

– Мистер Миллер! Что Вы здесь делаете?! Вам нельзя сюда! – шикнула Марта и преградила ему путь.

– Марта, извини, но, если ты дорожишь Кэтрин, ты обязана меня впустить.

– Что Вы такое говорите? Именно потому, что я дорожу моей девочкой, я Вас к ней и не подпускаю!

– Уорен?! – Я вышла на шум и остолбенела.

– Еще секунда – и Марта вцепилась бы мне в горло, – пробормотал он, но в его голосе звучало скорее одобрение, чем досада.

– Кэти, солнышко, я… – залепетала Марта, бросая на него испуганный взгляд, – я могу позвать на помощь!

– Не нужно, Марта. Мне ничего не угрожает. – Я перевела взгляд на Уорена, требуя подтверждения. – Верно?

Он коротко кивнул.

– Прикрой нас. И никому ни слова.

Молчаливым жестом я пригласила Уорена в свою комнату. Мы остались один на один в крохотном пространстве, где единственным местом была моя узкая кровать. Вспыхнувшее пламя свечи выхватило из мрака его напряженное лицо. Теплый свет заколебался, и маленькая комната медленно наполнилась густым, сладковатым запахом плавящегося воска – запахом тайны, доверия и чего-то безвозвратно меняющегося.

– Как в старые, добрые времена, – печально сказал Уорен.

– Что, что ты вообще тут делаешь? – Я настолько была потрясена его визитом, что это единственный вопрос, который пришел мне в голову, – Случилось что-то ужасное? – Вдруг меня подхлестнула легкая паника.

– Пока нет, Кэти. Кэтрин. Но может случиться. Ты должна быть осторожна. Я пришел доложить, что Судья вызывает тебя на допрос. – Его тон сразу стал официальным.

– Судья?! Но зачем?! Когда?

– Завтра утром я должен отвести тебя к нему. Он принимает в кабинете Элеоноры. Ты последняя, с кем видели Майка, поэтому формально ты в списке подозреваемых. Формально! Пока тебе нечего бояться, но ты должна продумать каждое слово. Он, как бы это сказать… видит людей насквозь, но… если ты будешь ИЗЛИШНЕ откровенна… есть все основания опасаться за твою судьбу.

– Что ты имеешь ввиду? Я… я ничего не знаю!

– Я просто решил тебя предупредить.

– Ты все видишь в черном свете! Ты как тьма, стоит тебе появиться… Лучше оставь меня одну.

Его широкая спина на миг заслонила тусклый свет. В его глазах плескалась какая-то темная вода из той самой фирменной жгучей злобы, которую он сдерживал напрягшимися кулаками.

– Тьма? Да, Кэтрин. Я – твоя тьма. – Каждое слово было отчеканено, как пуля. – Та, что всегда рядом, когда гаснут все огни. А насчет «оставить тебя одну»… Ты захочешь быть одна ровно до того момента, пока тебе не понадобится помощь, чтобы выломать решетку или свернуть шею стражнику, вот тогда ты про мою тьму и вспомнишь, и, уверяю, будешь ей очень рада.

Он уже собирался уйти, но задержался на секунду, бросив через плечо последний острый взгляд, уголок его рта, как всегда, дернулся.

– Сладких снов, «принцесса».

И Уорен вышел, оставив меня наедине с моими страхами и повисшим в воздухе чужим словом, которое он вернул мне, как удар под дых, после тех танцев.

Этой ночью я почти не сомкнула глаз. Я думала, что я должна сказать, а чего не должна… Чем мне грозит откровенность или что будет, если Судья раскусит, что я что-то не договариваю. Уорен предупредил меня о проницательности Судьи, значит, я должна учитывать это. А еще… кажется, он пригрозил мне… Самое ужасное, что я ничего не помнила с того момента, как мы с Майком поцеловались, а мои попытки «распутать клубок» так ни к чему и не привели. Я решила, что расскажу все, о чем меня спросят, и будь, что будет.

За ночь я всего пару раз погрузилась в забытье. Так как я многократно прокручивала в голове события тех дней, пытаясь вспомнить хоть что-то, я вспомнила сон, который приснился мне накануне убийства Майка. Всю ночь я видела обрывки этого сна: мать ведет меня за собой и хочет что-то сказать, но я ее не слышу… я все пытаюсь к ней приблизиться, но никак не получается… вот я вижу нас на Шаманке… Я понимаю, что это сон, что я его уже видела и знаю, что будет дальше: она показывает рукой на повешенного Стражника… Но на этот раз я не просыпаюсь от неожиданности. Я смотрю на нее, она не исчезает, хочет еще что-то сказать, я это чувствую. Но она просто остановилась перед входом в заброшенную шахту на Шаманке и не двигается. И перед тем, как пробудиться, я слышу ее голос: «Слушай свои сны».

Наутро я встала сама не своя. Щеки и губы горели, глаза сверкали странным блеском, а я еще должна была предстать перед Судьей в достойном виде.

Меня хватило только на выбор не броского, серого, довольно строгого платья и на то, чтобы кое-как уложить волосы дрожащими пальцами. Собрав влажные от нервной испарины пряди у лица, я с силой вонзила в них заколки. Боль была хоть каким-то подтверждением, что я все еще могу что-то контролировать. Получилось неровно, несколько прядей выбилось сразу, но главное было сделано: открытая шея дышала, а горячей кожи щек больше ничего не касалась. Я хотела как можно скорее оказаться перед Судьей, лишь бы закончить это томительное ожидание.

Когда ждать конвоя одной стало невмоготу, я разбудила Марту. Предупредила ее коротко, без эмоций, как зачитывают приговор: «Меня ведут на допрос». И увидела, как сон слетает с ее лица, сменяясь живым, человеческим ужасом. Ее тревога, отраженная в широких глазах, стала зеркалом моего собственного страха, который я так тщательно пыталась подавить. Теперь он был снаружи, и от этого стало еще беспокойнее.

Спустя час наконец-то пришел Уорен. Он был угрюм и молчалив, лицо его выражало глубокую степень озабоченности. Таким он мне был куда привычнее, чем вчера в моей комнате.

Мы молча двинулись в путь, где каждый был погружен в свои мысли. Звук наших шагов отдавался чересчур громким эхом. Я ловила себя на том, что шагаю чуть быстрее, стараясь не отставать от его широкого шага, и тут же сознательно замедлялась. Не буду бежать за ним. Не буду.

Когда мы подошли к Лазарету и поднялись в кабинет, там еще никого не было. Уорен, не глядя на меня, кивнул на гостевой стул у стола. Короткий, служебный жест.

– Судья сейчас подойдет.

Это все, что он сказал мне, прежде чем уйти и оставить меня одну. Ни «как самочувствие?», ни «не волнуйся». Даже вчерашняя злоба была хоть каким-то откликом, признанием моего существования в его картине мира. «Мог бы, черт возьми, проявить хоть долю человеческого участия. Хотя бы формально. Хотя бы для приличия», – пронеслось в голове с внезапной, жгучей обидой.

Нет, замолчи. Ты ничего от него не ждала и не ждешь. Участия не будет. Судья сейчас подойдет, и это все, что имеет значение.

И сколько может длиться это «сейчас» в его понимании? Минута? Час? Вечность? Злость накатывала волнами. Он ушел, оставив дверь открытой, как будто от этого одиночество должно стать меньше. Я перевела взгляд с двери на пустую стену перед собой. В ушах снова предательски зазвучали эти три слова, сказанные таким безразличным, констатирующим тоном. Они отрезали что-то, о существовании чего я не желала признаваться даже самой себе.

В томительном ожидании протекали минуты. У меня затекла спина от неподвижности и я, не выдержав, встала и подошла к окну: во дворе никого не было. Я стояла так прямо, как только могла, но колени под платьем дрожали, и от этого дрожания я злилась на себя еще сильнее. Я смотрела в одну точку, на трещину в подоконнике, и пыталась думать только о ней: трещина идет вправо, потом вниз, как ручей на карте…

– Мисс… Динн. Кэтрин Динн. Доброе утро, и присаживайтесь, – послышался четкий мужской голос у меня за спиной.

Я обернулась и увидела говорящего. Увидела Судью.

– Да, сэр, – пролепетала я дрогнувшим от внезапности его появления голосом.

На мгновение он остановился, изучая мое лицо.

– О чем Вы сейчас подумали? Когда увидели меня? – Вопрос, который я, пожалуй, меньше всего ожидала услышать.

– Я… подумала, что вы, пожалуй, первый человек, которому удалось так беззвучно пройти по деревянному полу, – не задумавшись, выпалила я, и мое лицо залилось краской.

– Что ж, ответ принимается. – Он слегка улыбнулся. – Рад, что Вы искренно отвечаете на вопросы, это упростит нам задачу и сэкономит время.

– Я тоже рада. – Я сегодня сама не знаю, что говорю! И, одумавшись, добавила, – Сэр.

Он снова улыбнулся.

– Вам что-нибудь нужно? Воду или если Вы голодны…

– Вы предлагаете мне завтрак, сэр? – я вытаращила на него удивленные глаза.

– А Вы к чему готовились? Что Вас здесь будут бить палками? – сказал он совершенно невозмутимо.

– Была и такая мысль, – автоматически ответила я, чем снова вызвала у него легкую улыбку.

– Кажется, я начинаю понимать Вашего воздыхателя.

Если бы он не сказал это абсолютно серьезно, я подумала бы, что он насмехается надо мной.

– Какого воздыхателя, сэр? – искренне спросила я.

– Какого из них, Вы хотите спросить? – переспросил он с не сходящей с лица улыбкой.

– Да… то есть, нет, конечно! – Я окончательно растерялась.

– Давайте пока поговорим о том их них, который погиб месяц назад, его звали Майк Филд. Расскажите мне о ваших отношениях.

Я почувствовала потребность защитить свою честь.

– Отношениях, сэр? Что Вы имеете в виду?

– Вы отрицаете, что между вами что-то было? – он отвечал вопросами.

Я потупила взгляд в пол.

– Нет, я… я не отрицаю, то есть… я не знаю, что Вы имеете в виду под отношениями. Мы дружили, да… Он был мне глубоко симпатичен, ему невозможно не симпатизировать, любой местный это скажет… но… отношения… ничего такого, чтобы мы где-то задержались вместе, ночных свиданий и всего такого, ну Вы понимаете… – Я чертила на полу воображаемые круги носком туфли, и тут я почувствовала, как правда раздирает мне горло. – Мы только поцеловались и все, – и выпалив это, мне захотелось сбежать.

Я украдкой посмотрела на дверь, прикидывая расстояние до нее.

– Итак, вы поцеловались.

Холодный голос вернул мое внимание обратно. Я бросила на Судью несмелый взгляд и снова покраснела.

– Что потом? В тот вечер?

– Сэр, извините, мне неловко это обсуждать. Он все-таки умер. – Но взглянув на его настойчивое выражение лица, я сразу же продолжила. – Потом я упала в обморок и проснулась уже утром.

– Он так хорошо целуется, что девушки падают в обморок?

Я бросила на него изумленный взгляд. Это было просто поразительно, меня подозревают в убийстве, а Судья… он что, шутит?!

– Вы говорите о Майке в настоящем времени, сэр, – я решила попробовать перевести тему.

– Стараюсь уважать Ваши чувства. – Он оторвал от меня взгляд и подошел к окну.

Я попыталась скрыть желание расплакаться прямо здесь, при нем. Но голос Судьи, когда он снова заговорил, потерял сухую официальность.

– Вы здесь только по той причине, что последней видели мистера Филда живым, – сказал он, по-прежнему изучая вид за окном.

– Но я и мертвым увидела его последней, – тихо проговорила я себе под нос.

– Хм. Возможно, вы заметили что-нибудь странное в тот вечер, постарайтесь вспомнить. Может быть, мистер Филд сказал Вам что-то… – он сделал паузу, призывая меня продолжить.

– Мы почти не разговаривали.

Судья медленно развернулся в мою сторону, и я снова смутилась.

– Не потому, что мистер Филд хорошо целуется, то есть он хорошо целуется… – я запнулась, ругая себя за этот поток информации. – Просто это был единственный вечер, когда между нами что-то было, мы не делали этого раньше. – Черт, я снова ляпнула не то!

– Мисс Кэтрин, беседа с Вами доставляет мне несказанное удовольствие! – Он не удержался и из его груди вырвался короткий смешок. – Это самый приятный допрос из всех, что я вел, а их, как Вы понимаете, было много.

Я начала сердиться на себя за глупость и кусать губу.

– Ох, пожалуйста, только не вносите поцелуй в протокол! – Я закрыла лицо руками, страшась одной только мысли, что Стражники узнают про наш поцелуй. – Я… я не отступила. А теперь он мертв, из-за этого, из-за меня! Это я его убила!

Судья замер на месте и выжидательно посмотрел на меня, а я на него через щели между моих пальцев, которыми все еще закрывала глаза.

– Вы его убили? – повторил Судья, и в его голосе не было ни ужаса, ни гнева, лишь холодная, аналитическая ясность. – Каким же образом? Выстрелили? Ударили ножом? Отравили травой?

Его вопросы, такие конкретные и чудовищные в своем спокойствии, обрушили мою истерику. Я замерла, дрожа, и из моей груди вырвалось нечто среднее между рыданием и смешком.

– Я… я дочь шаманки! Меня считают проклятой! Все, кого я касаюсь… все, кого… – я не могла договорить, так как меня душили собственные же мысли. – Он просто поцеловал меня! И его убили! Понимаете? Я его поцеловала, и его убили!

Я сумбурно пыталась объяснить Судье законы мироздания, которые были вписаны в мою кровь, но, кажется, он не увидел причинно-следственную связь в моих доводах.

Судья медленно выдохнул. Он отодвинул со стола стопку бумаг, присел на край и сложил руки перед собой. Его движение было настолько размеренным, что оно само по себе привнесло в комнату порядок. Когда он снова начал говорить, его голос был тише и мягче.

– Мисс Динн. За поцелуй в темном углу – даже с врагом – не убивают. За такое могут бранить, порочить, лишить общества, но не убить. Убивают за другое: за долги, за измену, за землю, за тайну или по более скрытым мотивам. Ваш поцелуй – не причина, ваша вина – не преступление. И потому, – продолжил он уже тверже, с легкой усталостью в глазах, – лучше уж я напишу в протоколе, что вы целовались, чем что вы его убили. Дальше мы будем говорить о том, что было до поцелуя и что вы видели после.

Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь паутину моего кошмара. Затем слегка оттолкнулся от стола, выпрямился во весь рост, обошел массивный дубовый стол за несколько уверенных шагов, и сел. Он не торопился, не давил, а просто ждал в четкой позе. Рука упиралась в волевой подбородок, а аналитический взгляд держал меня в фокусе внимания.

– Вы – единственный свидетель, который был ему не безразличен. Так помогите же мне найти тех, для кого он был врагом. Мне нужна ваша помощь.

Его спокойные слова подействовали на меня как ведро ледяной воды. Истерика схлынула, оставив после себя дрожь истощения и какую-то новую ясность. Он не поверил в проклятье, не назвал мой поступок грехом и просил меня о помощи. Я смотрела на этого строгого, непонятного человека, который только что взял мой дикий, безумный выкрик и разобрал его на разумные части, и была потрясена. Кто он такой, что может так говорить? Кто этот человек, который увидел мою боль сквозь протокол и не осудил? И почему от его слов, таких неудобных, в моей раненной душе впервые за последнее время что-то начало сходиться в целое?

В пространстве между нами все еще висела пауза. Я невольно подняла взгляд и снова встретилась с его глазами: он смотрел не на бумаги, а изучал меня с интересом и любопытством. Взгляд медленно скользнул по моей фигуре, остановился на лице, на непокорно выбившейся светлой пряди у виска, на плотно сжатых губах. В его глазах не было ни гнева, ни подозрения, а только любопытство.

Судья откинулся на спинку стула, и его губы тронуло что-то вроде легкой, обезоруживающей улыбки, его жест был приглашением к диалогу, а не к допросу.

– Мне сказали, что вы травница? Тогда, позвольте, я заговорю на вашем языке. – Он перевел взгляд с моего лица куда-то вдаль, за окно или, возможно, в собственную память, и его лицо внезапно приобрело задумчивое, отстраненное выражение, его голос стал тише, как если бы он говорил сам с собой, забыв о протоколе. – Когда я приехал сюда, я нашел целую поляну колокольчиков, прямо на склоне, открытом всем ветрам. Они гнулись до земли, их буквально прибивало к траве, но они не ломались, и когда порыв стихал, они снова поднимались. Самые, казалось бы, нежные существа в этом суровом краю.

Я замерла, ошеломленная, не понимая, как этот красивый поэтический слог мог быть моим языком. Остатки моего сознания лихорадочно искали подвох в этих плавных, странных словах. Это было непостижимо, он говорил о… цветах? Мой мозг, заведенный на страх, не мог перестроиться.

– Я… я не понимаю, сэр, – пробормотала я тихим голосом.

– Вы и не должны понимать, это просто наблюдение. Я увидел в вас сегодня то же самое, мисс Динн. – Его тон был легким, почти шутливым, он позволил себе улыбку. – Мне не нужно от вас ничего, кроме правды, какой бы она ни была. Вы можете говорить свободно. Считайте, что я та самая ложбина, что спасает хрупкие цветы от ветра.

Сердце странно екнуло. Он будто поместил меня в свою поэзию и это имело опьяняющее действие. Я предположила, что он не разгадал недоумение в моих глазах, но я кивнула, потому что так было нужно, потому что «ложбина», которую он предлагал, была моим единственным выходом. И этот кивок, вероятно, он принял за понимание, за благодарность, за начало того особого доверия, которое он, как ему казалось, так тонко заслужил.

– Прежде меня как-то сравнивали с чертополохом, – выдала я в ответ.

– С чертополохом? Вас? – переспросил он и теперь уже громко рассмеялся. – Кому могло прийти такое в голову? Я бы еще согласился с гвоздикой, но уж точно не с чертополохом! Уверен, в ботаническом атласе нашлось бы много более достойных вариантов.

Он перевел взгляд на бумаги, будто возвращаясь к делу.

– Я думаю, мы закончим на сегодня, мисс Динн, – тон его голоса изменился, – Ваше присутствие прояснило ситуацию. Вы свободны.

Я, недоумевая, повернулась и направилась к выходу. Когда тяжелая дверь бесшумно захлопнулась за моей спиной, в груди что-то сорвалось с цепи. Сердце колотилось с такой силой, что дыхание перехватило, а в ушах зазвенело. Я сделала несколько глубоких выдохов и дрожащих вдохов, чтобы прийти в себя.

А потом я увидела его. В конце длинного коридора, в сгущающихся красках света на выходе из Лазарета, у самой двери стоял Уорен. Он не смотрел на меня, его взгляд был направлен куда-то в сторону, но вся его поза – собранная, напряженная – была воплощением служебной обязанности. Бездушная статуя на своем посту.

Я совсем забыла, что мне полагается его конвой на обратный путь. Наши взгляды встретились – его пытливый, мой уклончивый. Обсуждать с ним допрос не было ни сил, ни желания, да я и сама не могла понять, что только что произошло. Судья… он был совершенно не таким, каким я его представляла. Он разговаривал со мной легко, почти по-дружески, и от этого становилось только страшнее. А вдруг так и было задумано – усыпить бдительность, чтобы я сама шагнула в расставленную ловушку? Если это игра, то играл он мастерски.

Всю дорогу мы шли в тяжелом, гнетущем молчании. Но у самого порога нашего дома он резко преградил мне путь – грубо, как умел только он. Встал наперерез, а когда я попыталась его обойти, его рука железной хваткой легла мне на плечо.

– Кэтрин, что там было? – Его голос был лишен даже намека на заботу, это был голос следователя, требующий отчета. – У тебя странный вид.

– Это не ваше дело, мистер Миллер, – прошипела я, сужая глаза.

– А мне сдается, что как раз мое! – рявкнул он, и его хватка стала еще жестче.

– Вообще-то, я не подозреваемая, – выдавила я, пытаясь вырваться. – Судья был предельно внимателен и учтив.

На лице Уорена за секунду промелькнуло все – от недоумения до холодной, звенящей ярости. Он не ожидал такого.

– Это ты так расстраиваешься, что я не убийца? – Я решила бить напролом, сама не зная, что хочу услышать в ответ.

– Что ты несешь? – Он вцепился мне в запястье так, что кости хрустнули. – Не знаю, что у тебя на уме, но я догадываюсь, что он задумал! – Уорен был не на шутку взбешен, и в его бешенстве сквозила… паника?

– Уорен, почему ты просто не можешь оставить меня в покое?! – закричала я уже от боли и непонятного, давящего страха.

Он замер. Буквально на секунду в его глазах, скользнувших на его же руки, все еще сжимающие мое запястье, мелькнуло что-то сломанное, почти человеческое. Затем, скрежеща зубами, он тут же разжал пальцы, будто моя кожа обожгла ему ладонь. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и зашагал прочь, растворяясь в сумерках.

Я еще минуту стояла, в недоумении провожая его взглядом, а потом, обхватив другой рукой онемевшее запястье, зашла в дом. Иногда его гнев переходил все границы.

Марта ждала меня. Она встретила меня в дверях, и ее объятия были такими крепкими, будто пытались защитить от всего мира.

– Девочка моя, ты вернулась! – Ее голос дрогнул от сдавленного облегчения.

– Но почему такой удивленный тон, Марта? Все хорошо, ты должна быть уверена, что со мной все и всегда будет хорошо, – попыталась внушить я ей, сама не особо веря в это.

– Но как же я могу не переживать, когда мою девочку допрашивают, как какую-то преступницу! Ну и страху ты должно быть натерпелась. Судья был с тобой не слишком строг? – На ее лице было столько заботы.

– Ох, нет, он совсем не такой, как мы себе представляли сегодня утром… – Я мысленно воспроизвела его образ. – Он похож на того, кто защитит, кому можно доверять.