Кристал Эванс Черное Эхо

Посвящение

Памяти моей мамы.

Мам, мне так хочется подарить тебе эту книгу. Посмотреть, как ты листаешь страницы, дождаться твоего мнения. Услышать твой голос.

Я не знаю, какие моменты затронули бы тебя сильнее всего и что бы ты сказала о моих героях. Мне жаль, что теперь этот разговор возможен лишь в моем воображении.

На обложке мое имя, но эту первую страницу я посвящаю тебе.

Люблю тебя, мам. Мне тебя очень не хватает.

В мире, где драконья чешуя покрыта древними рунами, а великие Дома хранят магию крови, даже Свет способен скрывать опасные тайны.

Глава 1

Из Устава Испытаний Наследников

«Каждый наследник приходит на Равноденствие под знаменем своего Дома. Но лишь те, кого признают печати, получают право нести это имя дальше.»

— Ты меня задушишь, — прохрипела я.

Элла даже не ослабила хватку. Серебряная застежка на горле щелкнула, и тяжелый парадный плащ лег мне на плечи, как чужие руки.

— Лучше в складках плаща, миледи, чем на виду у Совета.

Слишком резко для прислуги. В зеркале я увидела, как дрогнули ее пальцы над следующим крючком.

За ее плечом, в высоком окне, снег падал и падал, торопясь укрыть чистым белым покрывалом все, что до недавнего времени оставалось коричневым и серым. Он пошел еще до рассвета, и к полудню Эларион утонул в нем по самые карнизы. Снег забил шпили и извилистые лестницы, облепил плечи инквизиторов, неподвижно стоявших у западной галереи, и сделал их похожими на надгробия. Иней набился в резьбу черного собора, сгладил края древних надписей. Только руны на стенах продолжали пульсировать золотом сквозь белое, упрямо и неровно, как жилка на виске у больного, который все еще не верит, что умирает.

За приоткрытой дверью звякнул поднос, и кто-то сердито шикнул на служанку. У восточного крыла опять меняли стражу: пока Элла возилась с застежками, я дважды слышала, как сапоги бьют в камень и обрывается команда. Я дернулась к двери, но Элла поймала меня за край воротника.

— Еще один крючок. Стойте смирно.

— Я и стою.

— Вы вертитесь, как девочка перед первым балом. — Она расправила тяжелый воротник и отступила на шаг. — Готово.

Я отважилась взглянуть на свое отражение. В двадцать один год я смотрела в зеркало глазами отца и первым делом искала, к чему он придерется. Платье Дома Вальтерисов, цвета слоновой кости и утреннего тумана, тяжелыми складками стекало к полу, будто его отлили из самого Света. Жесткая серебряная вышивка на рукавах царапала кожу при каждом движении, цепь с рунным знаком Магистериума холодила ключицы и тянула шею вниз. Ни выбившейся пряди. Ни лишней складки. Отец остался бы доволен.

Но в последние месяцы из зеркала все чаще смотрела незнакомка. Лицо мое, серебро Вальтерисов в тугой короне кос мое. А глаза чужие, словно кто-то стоял по ту сторону стекла и примерял меня на себя.

За окнами ударил колокол. Низко и тяжело, так что стекла мелко задребезжали в рамах. Первый сигнал Равноденствия.

Элла потянулась к груди, туда, где полагалось носить знак Света, и тут же спрятала руку в складках передника. Я медленно повернулась к ней.

— Неужели все настолько скверно?

Она уставилась в пол.

— В замке просто нервничают перед испытаниями, миледи. Только и всего.

— Элла.

— Только и всего, — повторила она тверже и принялась разглаживать на мне и без того гладкий рукав.

Ложь. Тонкая, как ледок на осенней луже, и такая же хрупкая. Наступи, и треснет. Я не стала наступать.

* * *

В центральном нефе стоял тяжелый, дурманящий дух мокрых плащей, воска и рунного масла. Своды уходили так высоко, что свет светильников не дотягивался до них и тонул на полпути в копоти. Между колоннами в три обхвата уже собирались Великие Дома: фиолетовое серебро Эльдаров, темная зелень плащей Эвертов, матовые черные перья Морвейнов, северяне в мехах, от которых пахло снегом и псиной. Они стояли тесными кучками, вертели головами, ловя чужие перешептывания, и улыбались одними губами. Власть здесь пахла так же, как воск: сладко, удушливо, до ломоты в висках.

Крестьяне в Равноденствие режут последних кур и благодарят Свет за урожай. Великие Дома считают наследников. Сегодня Орден проведет черту, за которой начнутся Испытания, и обратно через нее не перешагнет никто. Семь печатей. Семь ветвей, вшитых в плоть Солвейна задолго до того, как первый Вальтерис коснулся белого золота. Мне вдалбливали это с шести лет, раньше, чем я научилась различать лица на заседаниях Совета. Печати держат тьму. Стоит поддаться одной, и остальные посыплются следом, как лед на реке по весне. Сегодня руны на стенах мигали тревожно и неровно, и весь собор, казалось, прислушивался, не раздастся ли где-нибудь первый треск.

Я спускалась по центральной лестнице, и стук каблуков по мраморным плитам разносился по всему нефу. Разговоры обрывались на полуслове. Меня провожали глазами, оглядывали с ног до головы, словно прикидывали, сколько я продержусь. Никто не улыбнулся. Они видели Наследницу Вальтерисов, дочь Великого Магистра, будущую хранительницу центральных печатей Солвейна. Список титулов в шелке цвета слоновой кости. Девушку, которая не умеет бояться.

Если, конечно, проклятый Совет вообще соизволит дать мне шанс.

Мысль полоснула под ребра, и я стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони сквозь кружево. Отец стоял у кромки рунного круга и слушал советников. Цепь Великого Магистра из белого золота тяжело лежала у него на плечах, пламя свечей играло на серебряном шитье мантии, а сам он держался так прямо, будто проглотил копье. Издали его профиль казался высеченным из алебастра. Ни лишнего жеста, ни тени на лице.

Но я знала, куда смотреть.

Заострившиеся скулы. Тонкая, потемневшая, как старый пергамент, кожа под глазами: недели без сна. Отец стоял на ногах на одном голом упрямстве, и, кажется, во всем соборе это видела только я.

Он поднял голову. В светлых глазах не мелькнуло даже проблеска тепла. Короткий кивок подбородком: на место.

Я не успела сделать вдох, как по собору прокатился тяжелый, протяжный скрежет. Дубовые створки северных ворот разошлись и с грохотом ударились о стены. Пахнуло ледяным ветром. Пламя в ближних светильниках легло набок, и в натопленный неф ворвался снег, закрутился над плитами.

Люди начали оборачиваться раньше, чем я поняла, что случилось.

А потом я увидела его.

Кай Астор вошел во главе северного гарнизона. На темных ремнях формы таял снег, на широких плечах серебрился иней. За спиной тяжело покачивались огромные белые крылья, концами маховых перьев задевая пол. Среди черных колонн и копоти они казались слишком светлыми, как снег, который кто-то внес в дом на сапогах и забыл стряхнуть.

Жесткий шорох перьев резанул по ушам. Сквозняк донес до меня запах сырого снега, оружейного масла и въевшейся в кожу гари. Я ждала знакомое лицо. Его не было.

Ушла беспечность. Ушла мягкая улыбка, которая когда-то предназначалась мне одной. Лицо осунулось, скулы обострились, кожу выдубили ветер и мороз. Он шел вдоль стены и перед каждым поворотом сбавлял шаг, а пальцы ни на миг не отпускали рукоять меча. Так ходят там, где из-за угла может прилететь стрела.

Потом он посмотрел на меня.

Светлые глаза нашли меня в толпе раньше, чем я успела спрятаться за чужими спинами, и пригвоздили к месту. Я искала в них прежнее тепло, хоть искру, которая позволила бы притвориться, будто ничего не изменилось. Наткнулась на холодную ясность, прозрачную, как зимнее утро над перевалом.

Он смотрел долго и тяжело, и под этим взглядом мне захотелось запахнуть плащ поверх платья, спрятать руки, лицо, себя целиком. Он не сделал ни шага. Ему и не нужно было. Выдержка, которую я полировала два года, пошла трещинами от одного взгляда. Я стояла посреди нефа, сцепив пальцы, и знала: он видит все. Сбившееся дыхание. Побелевшие костяшки. И эту позорную, неистребимую надежду, что сейчас он подойдет.

Кай едва заметно кивнул отцу.

— Магистр.

Голос огрубел, его тоже выдубило морозом. Отец ответил так же сухо:

— Лорд Астор.

И все. Ни слова о двух годах. Ни приветствия, ни простого «рад, что ты жив». Этот мужчина знал каждый изгиб моего тела, а теперь скупился на два слова. Я прикусила щеку изнутри так, что во рту появился медный привкус. Хуже всего было то, что я успела обрадоваться. Увидела его, и, черт бы меня побрал, губы уже сами потянулись в улыбку. Хорошо хоть ноги остались на месте.

Я отвела глаза первой. И только тогда заметила, что тереблю край кружевной перчатки так, что трещат нитки.

Соберись, Лиора. Соберись.

Колокола ударили снова. Рунный круг в центре собора вспыхнул золотом, и гул голосов осекся. Отец вышел вперед.

— Сегодня, в год Черного Равноденствия, Орден вновь объявляет Испытания Наследников. — Говорил он негромко и ровно, но слова долетали до последних рядов и возвращались эхом из-под сводов. — Мир меняется. Печати слабеют, разломы все чаще выходят из-под контроля. Великим Домам пора снова доказать, что они способны держать порядок.

Руны на стенах дрогнули. Слишком резко. Один из служителей оглянулся на западную галерею: там свет вспыхнул уже второй раз за вечер.

— Каждый наследник пройдет цикл испытаний, — продолжал отец. — И Орден решит, кому доверить печати и будущее своего Дома.

Я почувствовала взгляд Кая раньше, чем обернулась. Он не смотрел на алтарь. Он смотрел на меня, и между лопатками у меня выступил холодный пот.

А в следующий миг вспыхнуло левое запястье.

Боль прострелила руку до самого локтя. Перед глазами поплыли темные пятна. Я стиснула зубы и вцепилась здоровой рукой в бедро сквозь плотную ткань плаща, пережидая спазм. Онемевшие пальцы левой слушались плохо, и спрятать их в складках оказалось труднее, чем натянуть тетиву на морозе. Под кожей разгоралось жжение, как от раскаленной монеты, прижатой к запястью.

Только бы никто не заметил. Только бы не закричать посреди нефа.

Жар не утихал. Он въедался глубже, сводя пальцы судорогой.

Светильник на ближайшей колонне лопнул с сухим треском, осыпал плиты искрами и погас. Руны на стенах мигнули. По рядам прокатился шепот, но слова сливались в шорох, как сухие листья под ветром.

Я опустила глаза на собственную руку.

Под кожей, вздувая вену, проступала черная линия. Она билась в такт сердцу. Прямо у меня на глазах чернота расползалась в стороны, медленно, болезненно, и вычерчивала под кожей четкий силуэт птичьего пера.

Меня должно было затрясти. Я ждала, что сейчас захлебнусь ужасом: маска сорвана, все кончено. Вместо этого пришла тишина, вязкая и мягкая, как теплая вода. Шум в голове стих. Я услышала собственный выдох. Тревога, удушье, вечное напряжение, с которым я просыпалась и засыпала последние месяцы, просто стекли с меня. Впервые за долгое время мне было спокойно.

Именно это и напугало меня до смерти. Руны мерцали все безумнее, советники переглядывались, а какая-то больная часть меня не хотела, чтобы это заканчивалось.

Отец замолчал. Вместе с ним смолк и собор.

Под сводами еще дрожало эхо, золотые линии на стенах вспыхивали и гасли, пропуская удары, и где-то высоко над головой поскрипывали на сквозняке тяжелые цепи с чашами.

Я натянула длинную перчатку повыше, пряча черноту под кружевом. Кожа продолжала гореть. Жжение ползло к локтю, и я сжала руку выше запястья, будто могла его там остановить.

Потом заставила себя поднять голову. Сотни лиц смотрели на алтарь. Все, кроме одного.

Кай стоял чуть в стороне от северян. Сквозняк из незакрытых ворот трепал его пепельные пряди, но он даже не пытался их убрать. Он смотрел на мое левое запястье. Я прижала ладонь к платью, хотя прятать было уже поздно.

Его челюсть напряглась. Взгляд задержался на складках плаща, где пряталась рука, и медленно поднялся к моему лицу. Я попыталась улыбнуться. Он даже не шевельнул губами.

— Да начнется Равноденствие, — произнес отец.

Двенадцать жрецов разом ударили железными пятками посохов о мрамор.

Звук получился такой плотный, что отдался в подошвах, а со свода посыпалась каменная пыль. Руны, выбитые в плитах, вспыхнули все сразу: серебряный свет хлынул по бороздам, заполняя каждую трещину древнего камня.

На балконах запел хор. Низкие мужские голоса сплелись в гул, от которого задрожало под ребрами. Люди начали опускаться на колени, и по нефу прокатилась волна звуков: шорох тяжелой ткани, скрип кожаных ремней, лязг ножен о камень. Северяне склонили головы последними; за их спинами с жестким шелестом раскрылись крылья, и ряды накрыло сплошным белым оперением.

Я опустилась рядом с отцом. Холод камня тут же прошел сквозь тонкий шелк и вцепился в колени, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы они не застучали.

В центре собора раздался скрежет. Круглая плита черного алтаря медленно поднималась из пола, и высеченные на ней золотые руны ползли по кругу, с громкими щелчками меняя узор. Как замок, который кто-то отпирал изнутри. Никто не проронил ни звука.

Над собором ударили колокола. Первый. Второй. Третий. Медный звон обрушился так, что заложило уши, и с каждым ударом пол под коленями вздрагивал, словно глубоко внизу, в слепых катакомбах, что-то отвечало.

— Да будут обновлены клятвы Домов, — произнес старший жрец.

— Да устоят Печати, — отозвался хор.

— Да не откроется Разлом.

С последним отзвуком в соборе стало холоднее.

Пламя в жаровнях дернулось. Одна из чаш у дальней стены зашипела и погасла, выплюнув в неф вонь горелого масла. Отец замер. Плечи под мантией едва заметно подобрались. В коленопреклоненной толпе этого никто не увидел. А я увидела. Он понял.

Ритуал дал сбой.

Злость на Орден, которая кипела во мне с самого утра, куда-то ушла, и на ее месте осталась гулкая пустота.

Кисть онемела. Под перчаткой больше не билось. Я осторожно согнула пальцы и ухватилась за плащ; ткань выскальзывала из непослушной ладони, пока я не сжала ее до боли в суставах.

Слева звякнула броня. Кай поднялся прежде, чем колокол разрешил остальным. Чуть склонив голову, оглядел тени под сводами, прислушиваясь к чему-то, чего не слышали мы, и повернулся ко мне. Протянул руку.

Подбородок сам собой опустился, по старой привычке, и я поймала себя на этом. Выпрямилась. Поднялась с колен сама, не коснувшись его ладони. Два года я ждала писем.

Хватит с меня ожидания.

Кай опустил руку и встал вполоборота, оставляя мне проход. При каждом шорохе его пальцы смещались к рукояти меча. Я смотрела на его костяшки и вспоминала, как этими пальцами он убирал волосы с моего лица перед поцелуем. Захотелось коснуться их. Я расправила измятый плащ.

Над темным воротником тянулся неровный розовый шрам. Я проследила его взглядом до самого края ткани. Насколько глубоко вошло лезвие? Кто был рядом? Был ли вообще кто-нибудь? Еще вчера я репетировала эту встречу, подбирала холодные, правильные слова. А теперь едва сдерживалась, чтобы не спросить, больно ли ему поворачивать голову.

Хор смолк. Отец поднялся.

— По завершении церемонии представители Великих Домов останутся на заседание Совета. Наследники предстанут перед первым испытанием завтра на рассвете.

По залу прокатился ропот вместе с шелестом одежды: люди наклонялись друг к другу, торопясь обсудить услышанное.

Младший Эльдар побелел, открыл рот и так и застыл. Сестра вцепилась ему в локоть, и я увидела, как ее ногти впились в бархат. Испытания и раньше убивали. Дети Великих Домов не всегда доживали до собственных титулов, и каждый в этом зале мог назвать хотя бы одно имя.

Отец едва начал спускаться с алтаря, когда у западной арки взметнулась рунная чаша. Пламя ударило вверх так яростно, что облизало свод, а потом захлебнулось с тошнотворным шипением, оставив жирный столб черного дыма.

Из запечатанныхкоридоров внизу донесся крик. Он тянулся и тянулся, срываясь на хрип. Я судорожно втянула воздух и зажала рот ладонью.

За спиной хлопнули крылья. Кай и северяне уже обнажили мечи, а толпа рванула к выходу. Кто-то врезался мне в плечо. По всему собору зазвенела сталь.

Под перчаткой шевельнулась чернота. С каждым новым воплем метка дергалась, как второе сердце. Я прижала руку к боку, но жар только усилился.

— Доложить! — рявкнул отец.

Из мрака западной галереи вывалился молодой послушник. Запутался в собственной мантии и рухнул на колени. Белая ткань пропиталась кровью так, что липла к ногам тяжелым, набрякшим грузом. Мальчишку колотило. Он попытался встать, но руки не удержали, и он снова осел на плиты. Поднял на Магистра остекленевший взгляд.

— Печать… — Он сплюнул кровь на священный мрамор. — Внизу… она треснула.

Женщина из Дома Эльдаров коротко охнула. Младший жрец выронил золотую чашу, и та с оглушительным звоном покатилась по плитам. Сладость ладана перебил густой дух железа и вспоротой плоти.

Отец сбежал по ступеням алтаря.

— Где?

Послушник зашелся кашлем, на подбородке у него запузырилась розовая пена.

— Нижние крипты… западное крыло… стража… вся…

Он не договорил, и это было хуже, чем если бы договорил.

По залу пополз гул. Кай шагнул вперед и плечом оттеснил меня себе за спину, пока его люди смыкали щиты.

— Запереть западную галерею, — не оборачиваясь, приказал отец. — Наглухо.

— Но там остались люди… — Старший инквизитор запнулся, глядя в темный провал арки.

— Выполнять.

Он не повысил голоса. Ропот оборвался, как отрезанный ножом.

Двое жрецов подхватили раненого под руки, но послушник вдруг забился. Он рванулся с такой дикой, больной силой, что отшвырнул взрослого мужчину на несколько шагов.

— Нет… она была там… — забормотал он, дико озираясь. — Я видел ее…

Блуждающий взгляд остановился. И прикипел ко мне.

У меня похолодели пальцы.

— Кого ты видел? — Отец сделал к нему шаг. Голос звучал тихо, со зловещим спокойствием, и от этой тишины веяло смертью.

Мальчишка не отрывал от меня глаз. Он разглядывал мои волосы, скулы, рот, словно сличал их с чем-то, что видел внизу, в темноте.

— Серебро… — выдохнул он, вцепившись в собственное разодранное горло. — Серебро Вальтерисов. И глаза… черные. Совсем черные.

Зал замер. Десятки взглядов разом повернулись ко мне.

Они смотрели на меня, а видели другую. На лицах страх сменялся узнаванием, и от этого узнавания у меня свело живот.

Серебро Дома Вальтерис носили двое. Я. И женщина, чье имя почти шестнадцать лет назад пытались стереть из истории вместе с ее прахом. Отец единственный продолжал смотреть на послушника, даже когда все остальные повернулись ко мне. Только пальцы на цепи Магистра сжались так, что звенья врезались в кожу.

На бред безумца так не смотрят.

Послушник захрипел и схватился за горло; между пальцами выступила кровь. Тело выгнулось дугой, ногти с отвратительным скрежетом заскребли по мрамору, ломаясь до мяса. Страж попытался прижать его к полу, но мальчишка вырвался с диким, звериным ревом.

И тогда я увидела его глаза. Белки стремительно заливало чернилами, пока радужка не утонула в них целиком.

Он закричал. Высокий, дерганый звук рвал ему связки, и человеческого в нем не осталось. Руны на плитах моргнули и налились дурным багрянцем.

А в следующий миг он бросился на меня.

Крик застрял у меня в горле. Меня рвануло в сторону: рука в жесткой перчатке обхватила талию и выдернула прямо из-под удара. Перед глазами взметнулась белая стена. Кай заслонил меня левым крылом.

Самого удара я не увидела. Только свист рассеченного воздуха, влажный хруст позвонков и глухой стук тела о камень. Из-за пера мне на щеку брызнуло горячим.

На собор упала тишина. Такая, что я услышала, как с потолка сыплется пыль.

Крыло медленно опустилось. У наших ног лежало то, что мгновение назад было мальчишкой, и по мрамору быстро расползалась темная лужа. Запахло медью и вскрытым нутром.

И тогда Кай развернул второе крыло. Перья сомкнулись вокруг нас белым коконом, отрезав от зала. Защищать меня было уже не от кого. Он меня прятал. Испачканную щеку, дрожь, лицо, на котором сейчас можно было прочитать все.

Я вцепилась онемевшими пальцами в ремни у него на груди. Жесткая кожа врезалась в ладони, а под нагрудником ровно, медленно поднималась и опускалась грудь. Я все еще не могла отдышаться, а он стоял спокойно, хотя только что снес человеку голову. С острия меча срывались капли и разбивались о камень у наших ног.

— Задело? — Он наклонился, и его дыхание коснулось виска.

Я мотнула головой и попыталась отпустить ремни, но сведенные пальцы не разжались. Пришлось так и стоять, уткнувшись лбом ему в грудь. Нагрудник тихо скрипнул, когда он шевельнулся.

Кай убрал меч в ножны и зубами стянул правую перчатку. Я следила за этим движением, пока большой палец не коснулся моей щеки. Шершавая подушечка скользнула к уголку губ, стирая теплую кровь, и замерла. Он чуть повернул мое лицо к свету. От знакомого касания защипало глаза: крыша северной башни, разбитая на тренировке губа, его пальцы, пахнущие кожей и железом. Тогда я поцеловала их, заранее зная, что пожалею.

— Не твоя, — сказал он, разглядывая палец.

Рука осталась у моего лица. Я могла отступить. Но ремни под ладонями были теплыми, перья сомкнулись тесно, и от него пахло снегом и кожей. Взгляд Кая опустился к моему рту.

— Лиора.

Голос отца полоснул по нервам. Я дернулась и отстранилась, только сейчас поняв, как близко мы стояли в этом укрытии из перьев. Кай сложил крылья.

В нефе уже кипела суета. Инквизиторы молча волокли тело прочь от алтаря, и за ним по камню тянулась широкая красная полоса. Паломники жались к стенам, но тяжелые дубовые двери уже захлопнулись, и на створках с шипением загорались запирающие руны.

Отец подошел вплотную. Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на брызгах крови и перешел на окровавленные ножны у Кая на поясе.

— Ранена?

— Нет. — Голос сел, и слово вышло чужим.

Он не поверил. Жесткие пальцы перехватили мой подбородок и вздернули лицо к свету багровых рун. Ушибы и царапины его не интересовали. Он искал в моих глазах скверну, и я заставила себя не моргать.

— Это не ее кровь, — ровно произнес Кай.

Отец медленно перевел на него взгляд. Несколько мгновений Магистр и Лорд Севера смотрели друг на друга, и я вдруг поняла, как они похожи. Оба умели считать потери посреди бойни, не меняясь в лице.

— Что внизу? — Отец подозвал инквизитора.

— Нижняя печать повреждена. — Тот опустил голову. — Разлом пошел изнутри.

Изнутри. Слово прокатилось по толпе от ряда к ряду, и советники бледнели один за другим.

— Никто не покидает собор. — Голос отца перекрыл нарастающий шум. — До выяснения обстоятельств соборный двор и западное крыло заперты на рунные засовы.

— Магистр, а паломники?! — выкрикнул кто-то из толпы. — Там же сотни людей!

— И каков ваш совет? — Отец даже не повернул головы. — Открыть ворота и выпустить эту заразу в город?

Никто не ответил.

Запястье обожгло новой волной. Метка больше не просто пульсировала. Она тянулась к пролитой крови, жадно, как замерзший тянется к огню. К горлу подкатила горькая тошнота.

Кай заметил раньше, чем я успела отвернуться.

— Ты сейчас упадешь.

— Не дождешься, — огрызнулась я, хотя мрамор под ногами качнулся.

Он молча смотрел на меня. Потом его взгляд опустился к перчатке: кружево сбилось, и у края выглядывала черная тень. Я подалась вперед и замерла, ожидая, что он поправит. Он не шевельнулся. Руки так и висели вдоль тела. Пришлось самой, неловко, непослушными пальцами натягивать кружево обратно.

Из западной галереи донесся женский визг. Северяне разом ощетинились щитами.

Толпа шарахнулась от коридоров. Кто-то с силой толкнул меня под ребра, я отлетела и ударилась поясницей о каменный край алтаря. Кай оказался рядом мгновенно.

Мимо с топотом пронеслись стражники. Он заслонил меня плечом от чужого щита и уперся ладонью в камень возле моего бедра, отгородив от всего зала и заодно отрезав путь к отступлению. От него пахло кожей и холодом, и у меня на секунду закружилась голова. До безумия захотелось прижаться губами к его шее, туда, где начинался шрам. Я вцепилась пальцами в край алтаря.

Из темного провала арки выскочил еще один инквизитор, залитый кровью по самое горло.

— Магистр. — Он с трудом перевел дух. — Нашли еще двоих. Мертвы.

Отец на мгновение прикрыл глаза.