Кристал Эванс Одна ложь для короля

Глава 1

Черная нить лопнула на четвертом стежке.

Я удержала иглу над губой покойника, чтобы обрывок не упал ему в рот. Воск на перчатках застыл коркой и тянул кожу при каждом движении пальцев; поправить выбившуюся прядь такими руками было нельзя, и прядь так и осталась липнуть к виску. В препараторской Нижнего соляного дома свет падал сверху, из единственного окна под потолком, — серый, как старое олово, и к полу он не доходил. Его съедала соляная взвесь. Она висела здесь всегда, садилась на ресницы, на губы, на край чашки, и к вечеру у меня во рту стоял ее вкус — тонкий, холодный, чуть горький, от которого тянуло пить и не помогала вода.

Мастер Гален Крой лежал на каменном столе третий день и, судя по лицу, был недоволен задержкой. Смерть стянула ему щеки к зубам, соль выбелила ресницы, а складку между бровями не сумели расправить ни теплые полотенца, ни мои пальцы.

Четыре года я зашиваю рты в Нижнем доме и давно выучила, что мертвые не бывают благодарными. Этот и при жизни, судя по складке, считал, что все вокруг делают медленнее, чем надо. Глаза ему вчера закрывала я, в одиннадцатом часу, когда их еще можно было закрыть, — за медяк, которого мне никто не предложил.

— Это знак. — Голос у вдовы сел на середине слова. — Нить-то. Она ведь не просто так, госпожа, она же…

Она сидела у стены между двумя взрослыми сыновьями. Траурное платье ей перешили из старого, и черная краска легла на шерсть неровно: на сгибах, на локтях, на груди проступали рыжие подпалины прежнего цвета, и от этого казалось, что траур на ней линяет прямо сейчас. Старший сын сразу поднял голову. Младший смотрел на отцовские сапоги, поставленные под столом носками к двери.

— Это плохая нить. — Я вздохнула и отрезала новый кусок. — Их красят в две ванны вместо трех, потому что дешевле, и на четвертом стежке они садятся. У меня за неделю уже третья.

Вдова смотрела на обрывок у меня в пальцах так, словно он все-таки что-то означал. Сидела она на краю лавки, не откидываясь, и туфли у нее были черные, тесные, купленные к похоронам и ни разу до того не надеванные: правая уже натерла, и ступня в ней стояла вполоборота, чтобы не давило. Она потихоньку выпрастывала пятку и тут же вдвигала обратно, стоило кому-нибудь посмотреть в ее сторону. У младшего, у Олина, ногти были обкусаны до мяса, все десять, и обкусаны недавно.

— Хотите знак — вот вам знак: красильня на Мостовой второй месяц экономит на второй ванне, а Палата второй месяц берет у нее нить, потому что дешево. Все знаки в этом городе, госпожа, упираются в то, что кому-то было жалко денег.

В Нижнем доме хватало знаков и без тех, что придумывали испуганные родственники. Четыре черных стежка означали одно: мертвому еще не задали ни единого вопроса. Белая нить значила, что ответы потрачены. Красную брали при заразной смерти — тогда спрашивали быстро, через ткань, смоченную уксусом, и уходили, не оборачиваясь.

Была еще синяя. Ею в прибрежных кварталах зашивали утопленников: считалось, что вода забирает слова первой и синий узел ставят, чтобы она вернула чужое. Палата этот обычай не признавала, в книгах его не было, но старухи с Нижней пристани до сих пор приносили свой моток и обижались, если мы брали черный.

Все остальное люди приносили с собой.

А один обряд у нас отняли совсем. Раньше покойнику, которого никто не опознал, задавали вопрос сверх четырех — «как тебя звали?» — и он не считался потраченным. Имя возвращали даром, потому что имя не принадлежало ни суду, ни семье. Палата отменила это восемьдесят лет назад: теперь безымянные стоили столько же, сколько все прочие, и за имя платили вперед. С тех пор безымянных почти не спрашивали.

Я застала одну. Женщину без имени привезли при мне, на втором году учебы, и Ильвар объяснил, что имя стоит ровно столько же, сколько вопрос о наследстве, а платить за нее некому. Ее зашили белой нитью и отнесли в общую яму. Я до сих пор не знаю, как ее звали, и это единственное, чего я Палате так и не простила.

— Вы уже решили, что спросите? — Я провела нить через воск и снова вдела ее в иглу. — Решайте сейчас, пока он у меня на столе. Потому что вопрошатель придет, встанет вот здесь, у изголовья, и начнет читать с того листа, который ему подадут. Он не станет вас поправлять, не станет уточнять, что вы имели в виду, и не вернет вам вопрос, если он составлен плохо. Он прочтет, что написано.

Старший, Вирт, положил на колени лист. Края у него были измяты в мелкую гармошку: лист всю ночь пролежал у него в кулаке. Сюртук на нем сидел туго в плечах, новый, из хорошего синего сукна, с медными пуговицами в два ряда, — слишком нарядный для соляного дома и слишком дорогой для сына сапожника. Пуговицы он, судя по всему, застегивал сам: верхняя сидела криво.

— Я записал. — Он откашлялся, разгладил лист на колене, и залом посередине все равно не исчез. — Я три вечера его писал, госпожа, вы не думайте. Сосед помогал, он грамотный. Первый вопрос такой. «Отец, ты завещал мастерскую…»

— Нет.

— Я еще даже не… — Вирт поднял глаза от бумаги, и лицо у него вытянулось. Отказа он ждал от кого угодно, только не от живой женщины с иглой. — Я его три ночи составлял! Я его вслух читал, матери читал, чтобы не сбиться!

— И не спросите. «Завещал» — слово для суда, мертвому оно не принадлежит. — Я положила иглу на полотно, чтобы он видел: пока мы не договоримся, работа стоит. — Ваш отец мог считать завещанием обещание за ужином. Мог решить, что бумагу, которую не успел подписать, достаточно сунуть в ящик.

Вирт открыл рот и не нашел что сказать.

— Он ответит «да» и будет честен. А вы придете с этим «да» к судье и услышите, что мертвые плохо разбираются в праве. Спрашивайте про лист. Подписывал ли он лист с вашим именем.

— Он не умел… — Вирт накрыл строку ладонью, как будто это могло спасти вопрос. — Писать он не умел, да. Но сказал-то он при мне.

— Тогда вы потратите один ответ из четырех на бумагу, которой… которой вообще никогда не было.

Вдова сцепила пальцы у горла. В Нижнем доме молились редко: молитва плохо уживается с торгом за четыре слова. Но людям хотелось верить, что и то и другое кто-нибудь слышит.

— Печать, — буркнул младший, не поднимая головы. Его звали Олин, и бумаги он не принес. Кожаная куртка на нем задубела на локтях, штаны были с заплатой на колене, а под ногтями чернел вар. — Про печать спросим. Без печати мастерскую все равно никому не отдадут, хоть ты десять раз завещай.

— Печать пропала за неделю до смерти. — Вирт сложил лист пополам, потом вчетверо. — А в кладовую отец последний месяц пускал только…

— Договаривай.

— …только тебя.

В Нижнем доме у нас одна разделочная на три камеры, и свет в ней идет сверху, через решетку. Братья стояли по обе стороны отцовского тела, и решетчатая тень лежала на обоих одинаково, как чужая сеть. За утро эта сеть переползла от левой стены к столу и теперь добралась Вирту до лица, и он все отодвигался от нее, сам того не замечая, пока не уперся лопатками в полку. По решетке наверху прошел кот — большой, рыжий, дворовый, из тех, кого в соляном доме держат против крыс и кормят лучше писарей, — прошел не торопясь, остановился ровно над нами и сел. Тень от него упала покойнику на грудь. Олин поднял голову, увидел это, и у него дернулся рот.

— Я его на полу нашел. — Олин отодвинул носком отцовский сапог, выравнивая пару, и тут же поставил обратно, точно спохватившись, что трогать нельзя. — А ты пришел через два часа и первым делом полез в ящики.

— Потому что я до закрытия работал! — Вирт привстал. — Я колодки не могу… у меня заказ на двенадцать пар, у меня люди ждут, Олин! Я что, должен был все бросить?

Вдова молчала и смотрела на мои руки. Я надела чистую пару и велела Лин подать щипцы. Нужды в них пока не было. Людям в такие минуты легче, когда у вопрошателя заняты руки.

— Ты был за стеной. — Олин не повысил голоса, и от этого его брат побагровел сильнее, чем от крика. — Через стену слышно, как он… Я с улицы слышал, Вирт. Как он упал.

Покойник лежал между ними с закрытыми глазами. При жизни мастер Крой шил сапоги грузчикам с Южной пристани и, по словам вдовы, терпеть не мог семейных ссор. После смерти ему досталось самое неудачное место, чтобы от них уклониться.

Я затянула четвертый стежок. Нить легла гладко и не зацепила пересохшую кожу.

— Решите до прихода вопрошателя. — Я не посмотрела ни на одного из них. — Ему платят за ритуал, ваше примирение в стоимость не входит, и ждать он точно не станет.

Братья молчали. Где-то в третьей камере Лин двигала носилки, и железо скребло по камню.

— Он войдет, спросит, готовы ли вопросы, и если вы начнете при нем спорить, он прочтет тот лист, который окажется у него в руке первым. Я видела это одиннадцать раз. Девять из них семья потом приходила переделывать — а переделать нельзя, четыре ответа даются один раз.

— А вы… а вы не можете спросить? — Вдова произнесла это почти шепотом, хотя в комнате не было никого, кто мог бы на нее донести. — Мне на пристани говорили, что вы умеете. Что вы лучше умеете, чем те, у которых бляхи.

На шее у меня висел пустой серебряный футляр. Когда-то в нем лежала круглая лицензия Палаты Последнего слова. Теперь в нем было удобно держать иглы.

— Спросить я могу. — Я проверила натяжение последнего стежка. — А потом ответ лишит мастерской одного из ваших сыновей, и тот пойдет к судье. И судья спросит, кто вел ритуал. И выйдет, что вела женщина без лицензии. А раз так, то и ритуала не было. Было четыре слова, которые кто-то придумал над чужим телом.

— Да мы услышим его голос! Один раз, последний раз в жизни услышим, как он говорит! — Вдова подалась вперед, и пальцы у горла она так и не разжала. — Нам же не судье, нам самим…

— Вы услышите. Один раз, вчетвером, в этой комнате — и до первой ссоры о наследстве.

Вдова подняла на меня глаза, и по лицу стало видно, что до нее дошло.

— А потом один из ваших сыновей скажет, что ему послышалось, второй скажет, что нет, и спорить вы будете уже о том, что именно сказал отец. Я такие семьи видела. Они годами ходят друг к другу и переспрашивают: «он ведь сказал Олину, да?» — и каждый помнит по-своему, потому что голос у мертвого тихий и каждый слышит в нем то, что хочет.

Я вдела новую нить.

— Поэтому и прошу: напишите вопросы так, чтобы ответ нельзя было потом перетолковать.

Олин отвел глаза. Вирт сунул лист за пояс.

За ночь по-настоящему похолодало — первый раз в эту осень. Утром я нашла в бочке у ворот корку льда толщиной в ноготь, проломила ее черпаком, и обломки еще долго ходили по кругу, сталкиваясь с тонким стеклянным стуком. Во дворе изо рта шел пар, соль на плитах прихватило, и она лежала не рыхлая, как всегда, а слежавшаяся и хрусткая, и под сапогами скрипела по-новому. Мейда с утра ходила боком и держалась за поясницу: ее спина узнавала зиму раньше календаря.

Вопрошатель явился к полудню — молодой, чистенький, в сером сюртуке Палаты, застегнутом на все четыре черные пуговицы, с серебряной лицензией на груди, которая покачивалась при каждом шаге и каждый раз ловила свет. Он вошел и сразу остановился на пороге, выжидая, чтобы вошли глазами: так входят те, кому недавно начали кланяться. За ним шел писарь с тремя запасными перьями за ухом. Обоих я видела прежде. И оба сделали вид, что меня не знают.

Лицензия у него была новая, с блестящим ободом. Моя же лежала в архиве Палаты третий год, и за это время я выучила точный вес ее отсутствия. Восемь золотников. Их перестаешь чувствовать на шее примерно через месяц, а потом начинаешь снова — каждый раз, когда в комнату входит человек с такой же на груди.

Семья решила спрашивать о печати.

Сняв черные стежки, я разжала челюсть мастера Кроя. Окоченение уже отпустило, но нижняя губа держалась упрямо, и пришлось размять мышцы у суставов, вложить между зубами деревянный клин и приподнять язык крючком. Серебряник лег под корень как надо, профилем живого короля вниз. Так требовал обычай. Закон не уточнял, обязан ли живой монарх терпеть подобную невежливость.

Вопрошатель положил два пальца покойнику на лоб и замер в позе, которую наверняка отрабатывал перед зеркалом.

— Гален Крой, слышишь ли ты мой голос? — нараспев начал он.

Я перехватила его запястье.

— А если он вам ответит? Семья в ту же секунду лишится четверти всего, за что заплатила.

— Я знаю порядок проведения лучше вас, потому что составлял его не кто-нибудь, а я. Четыре вопроса, одна ложь, серебро под язык до первого слова. Девятнадцать лет, Вель, я этим живу… — Он деловито выдернул руку и поправил манжету, хотя я даже не смяла ткань. Манжету он поправлял даже дольше, чем требовалось. — Я знаю порядок.

Порядок он знал. Девятнадцать лет назад его переписывал Ильвар, а этот мальчик выучил переписанное наизусть и теперь объяснял мне, как дышат мертвые. Черт бы побрал Палату с ее наизусть.

— Тогда не заставляйте мертвого подтверждать, что у него остались уши.

Писарь опустил голову и очень внимательно занялся пером. Вопрошатель покраснел пятнами, от шеи вверх, и начал заново:

— Гален Крой, перед смертью ты спрятал печать сапожной гильдии?

Из груди покойника вышел воздух. Сначала под ребрами сухо щелкнуло, потом горло втянулось, словно мастер попытался сглотнуть монету.

— Да.

Голос был хриплый и плоский, без дыхания за словом, — звук пальца по сухому дереву. Вдова вцепилась Олину в рукав. Вирт подался вперед.

— Печать находится в твоем доме?

Челюсть под моими пальцами пошла вниз сама, с сухим щелчком в суставе, и я придержала ее, чтобы не раскрылась шире положенного.

— Нет.

Монета шевельнулась от слова и легла обратно. Я наклонилась ближе. По ободку серебра уже шла первая тень — не чернота, а та сероватая муть, которая появляется на втором ответе и которую в Палате велено не вносить в протокол.

— Олин Крой забрал ее у тебя?

Вдова не вдохнула. Пальцы, которыми она держалась за рукав Олина, сжались сильнее, и сукно между ними собралось в складку. На четвертом счете она вдохнула — мелко, через зубы.

— Нет.

Младший закрыл лицо ладонью. Может, от облегчения. А может, потому что остался последний ответ и теперь каждый в комнате помнил: один из четырех будет ложью.

Вирт выдернул из-за пояса смятый лист.

— Спросите, хотел ли он отдать мастерскую Олину! — Он сунул бумагу вопрошателю так резко, что край задел чашку с уксусом, и я успела придержать ее, и кислота на камень не попала.

— Этот вопрос не приблизит вас к печати. Он обещал — она ответит «да», и что? Обещание за столом не кладут в основание приговора, у суда на это есть целая статья. Печать все равно придется искать.

— А к мастерской приблизит! — Вирт выдернул лист обратно. — Мне этого вполне хватит.

Вопрошатель посмотрел на вдову. Она не вмешалась.

А я могла. Сказать, что вопрос дурной, что последний ответ уйдет на обещание, которого суд не примет. Но вдова молчала, а я была здесь швеей, и мое мнение стоило ровно столько, сколько стоит мнение швеи.

— Гален Крой, ты хотел, чтобы после твоей смерти мастерскую получил Олин?

На этот раз воздух не вышел. Он затяжно вернулся.

Тело выгнулось совсем немного, настолько, чтобы лопатки оторвались от камня, и опустилось обратно с глухим стуком, от которого вдова охнула. Серебро звякнуло о зуб. Губы шевельнулись, и голос прозвучал глуше прежнего:

— Да.

Монета почернела от края к середине. Вопрошатель подцепил ее щипцами и уронил в уксус. Цвет не изменился. Четыре ответа были потрачены.

Вирт вскочил.

— Последний — ложь! — Он шагнул к столу, будто мог заставить отца взять слово обратно. — Он… он солгал! Он мне всю жизнь говорил, при людях говорил, при матери говорил, мать, ну скажи ты им!

Вдова не сказала ничего.

— Почему именно последний? — Олин не поднялся. Пальцы его застыли на шнурке отцовского сапога, и шнурок он все это время, оказывается, перебирал. — Ложь-то в любом могла быть.

— Потому что мастерская обещана мне! Не вчера обещана, не спьяну — всю жизнь, при матери, при соседях, при тебе! И если он соврал в последнем, то соврал один раз за всю жизнь, и соврал именно про это. Так же не бывает.

— Обещание за столом не доказывает, какой из четырех солгал. Иди печать ищи.

Вирт повернулся ко мне всем телом, оставив брата за спиной.

— Отец всю жизнь говорил, что мастерская останется мне. Всю жизнь, вы слышите! С десяти лет! Я таскал за ним ящики, я спал в мастерской зимой, потому что печь надо было подкидывать поленья каждые два часа, а он не доверял подмастерьям.

Говорил он все громче и сам этого не замечал. Мать тронула его за рукав — он стряхнул ее руку.

— Я держал ему руку, когда он сорвал спину на подъемнике. Я! Не Олин! Олин в ту зиму уехал к тетке в Лунард, потому что тут было холодно и пахло! А теперь я должен поверить одному слову, которое он сказал мертвым ртом, и отдать все человеку, который вернулся только на похороны!

— Я хочу, чтобы вы поверили четырем ответам так, насколько они того заслуживают…

— И где же он ее, по-вашему… — Он выговорил это с таким презрением, какое удается только очень напуганным людям. — Где спрятал-то?

Я посмотрела на сапоги под столом. Левый стоял прямо. Правый чуть заваливался внутрь — самую малость, на ширину нитки.

— Начните с правого каблука. Ваш отец сорок лет делал обувь и не сделал бы свою работу криво. Даже для собственных ног. Даже мертвым.

— Чего? — не понял Вирт. — При чем тут каблук? Мы про печать говорим, у нас вопросы не дописаны, а вы — про каблук.

— Каблук. — Олин уже сидел на полу.

Олин опустился на колено, поддел ножом свежую набойку — кожа отошла легко, ее сажали недавно и наспех, — и вытряхнул на ладонь два гвоздя и круглую медную печать.

Фитиль в ближней лампе потрескивал, и этот звук вдруг стал самым громким в комнате. Вопрошатель очень медленно повернулся к писарю, и писарь очень быстро начал писать.

Первый ответ — правда. Второй — ложь. Третий — правда. Значит, мастерская предназначалась Олину. Я сложила это у себя в голове раньше, чем писарь дописал строку, и промолчала во второй раз за день.

Вирт разорвал свой лист пополам, потом еще раз, и обрывки остались у него в кулаке: бросить их на пол при матери он не решился.

Я зашила рот покойника белой нитью. Теперь он уже не мог ничего исправить, объяснить, пожалеть старшего сына или сказать, зачем спрятал печать так, чтобы ее нашли. Мертвые отвечают точно. Люди напрасно путают точность с милосердием.

Когда семья ушла, у меня отпустило спину, и я поняла, что простояла над этим столом от рассвета, не разгибаясь, и что ноги у меня гудят от щиколоток до колен. Я повела плечами, и между лопатками хрустнуло.

Хозяйка Нижнего дома Мейда принесла мне чашку остывшего отвара, поставила у самого локтя и руку не убрала, пока я не отложила иглу. Рядом с чашкой легла горбушка с солью и холодное вареное яйцо. Есть в перчатках нельзя, снимать их было лень, и я сидела над этим хлебом столбом, пока Мейда не вздохнула, не отломила кусок сама и не сунула мне прямо в рот.

— Ты опять влезла, Астера. Я из коридора слышала: ты им и вопросы переписала, и про нить объяснила, и каблук нашла. За бесплатно, между прочим. У нас четвертая камера третий день не мыта, а ты чужие вопросы правишь.

— Взгляд упал на его сапоги. Для этого лицензия пока… пока не требуется.

— Вот так ты всегда и влезаешь. — Она подтолкнула чашку ко мне еще на палец. — Сперва посмотришь. Потом кто-нибудь остается без наследства. А потом он всю зиму ходит мимо наших ворот и думает, кто виноват. Пей, давай, остынет совсем.

Мейда была старше меня на тридцать лет и вдвое шире в плечах. Половину своей жизни она прожила здесь, и дом успел переделать ее под себя. Соль съела у нее с рук все мягкое, и когда она брала мою ладонь посмотреть порез, кожа у нее была жесткая и очень теплая — теплее всего остального в этом доме.

Стены у нас толстые, но не глухие. Весь день сквозь них шла Южная пристань: перекличка грузчиков, скрип воротов, глухой деревянный гул, с каким баржа притирается к причалу. В третьем часу под окнами всегда проходил шарманщик, всегда с одной и той же песней про невесту и рыбака, и всегда врал на третьем такте. Мертвым он был без надобности. Я за четыре года выучила эту песню до последнего слова и уже ждала третьего такта.

В соляном доме не топят: тепло портит работу. Жаровню Мейда держала одну, у своего стола, и грела на ней только отвар, который все равно успевал остыть, пока она дойдет до меня с чашкой. Передник она носила один и тот же, задубевший так, что по вечерам он стоял колом у стены и в темноте его можно было принять за человека. Первые месяцы я от него вздрагивала. Потом стала проверять, на месте ли он, и гасила лампу уже после: пока он стоял там, я знала, что была в доме не одна.

Ходила Мейда с пятки, тяжело, и ключи у нее на поясе были слышны раньше шагов. Я научилась различать по звону, в какую камеру она идет. Лучше всего было, когда он останавливался у моей двери.

Она могла снять тело с носилок без посторонней помощи, но последние месяцы притворялась, что больная спина ей этого не позволяет. Я в свою очередь притворялась, что верю. Так мы и делили работу, ни разу не заговорив ни о возрасте, ни о жалости к друг другу.

— Если бы я не стояла рядом, ваш лицензированный мальчик потратил бы первый вопрос на проверку слуха у покойника.

— У мальчика зато печать, вон она. — Мейда кивнула на пустой футляр у моего горла. — А у тебя, Астера, иголки.

— Ну да. Значит, монета обязана сама найти дорогу в рот, лишь бы не опозорить лицензию.

Мейда хмыкнула и забрала чашку, из которой я так и не успела отпить.

— Там баба у ворот стоит. Привезла сестру и уже два раза назвала цену, хотя я ее, между прочим, не спрашивала.

— Свободна четвертая соляная. В первой еще Крой.

— Так она за первую и заплатила. — Мейда помолчала. — И сверху добавила столько, чтоб мы забыли спросить, зачем ей именно первая. Астера, ты меня слышишь вообще?

Первая камера означала отдельный стол, свежий рассол и право прийти ночью. Люди, способные ее купить, не возят своих мертвых в Нижний дом. Они хоронят их в сухих склепах на холме и нанимают вопрошателя, пока тело еще теплое.

— Что с сестрой? — Я стянула перчатки. Воск отходил от кожи с треском, и пальцы под ним были белые и сморщенные, как у прачки.

— Говорит, утонула. — Мейда поджала губы. — Утонула, ага. А воду кто понюхал? Я бы, знаешь, с этого и начала.

Утопленницу внесли двое пристанских носильщиков, и с нее еще капало. Я подставила ладонь под струйку с подола. Речная вода в наших кварталах тяжелая, она оставляет на коже серую пленку и пахнет илом и гнилыми сваями; эта стекала чистой и тянула лавандой, как из бельевого сундука. Платье на покойной было дешевое, серой шерсти, грубо подогнанное в плечах — чужой рукой, наспех, шов шел вкривь. Волосы обрезаны ножом у самого затылка, неровно, ступеньками. На губах лежали четыре черных стежка.

Женщина, назвавшаяся сестрой, прятала лицо под вуалью. Плащ на ней был простой, коричневый, из тех, что носит полгорода, но из-под подола выглядывали туфли мягкой лайки с серебряными пряжками, а перчатки облегали пальцы так, как облегает только очень дорогая кожа. Тот, кто одевал ее для этого визита, подумал обо всем, кроме обуви.

— Иса Лорт, двадцать семь лет. — Голос у нее был хорошо поставленный, с той гладкостью, которой учат годами. — Сорвалась с настила у Красных складов. Вечером, в темноте, там где нет перил.

— Кто стянул ей губы? — Я наклонилась к узлам. Нить вошла слишком правильно для домашней работы, а концы были подрезаны наискось и совершенно одинаково, рукой, которая делает это каждый день.

— Наш лекарь. Он подготовил сестру сразу после… сразу.

— У грузчицы с Красных складов был домашний лекарь, который умеет шить изнутри?

Вуаль повернулась к Мейде — за другой Астерой, посговорчивее. Мейда очень внимательно смотрела в книгу приема.

— Мы не просим вопросов. Только сохранить тело до похорон. Это ведь все, что от вас требуется.

Я отогнула мокрый ворот. На шее не было ни следа веревки, ни следа удара. Под ногтями не осталось речного песка, а он забивается так, что его выскребают неделю. Правый указательный палец когда-то ломали и плохо вправили: сустав сросся углом, и палец теперь не ложился в ряд с остальными. У пояса на коже темнел прямоугольный след, похожий на ожог от нагретой металлической пластины.

— Когда похороны? — Я провела по следу пальцем. Кожа вокруг побледнела еще при жизни.