Клэр Фуллер Зыбкая почва

4

Через два часа, еще до возвращения Джулиуса, в коттедж приехал врач. Его живот, широкие плечи и бычья голова заполнили кухню, заслонили свет. Представившись доктором Холлоуэем, он первым делом сообщил Джини, что времени у него мало. Спросил, как нашли Дот, почему нет электричества и где она теперь.

– Полагаю, вам не следовало ее переносить, – сказал он, пока Джини вела его в гостиную, к накрытому простыней телу.

Джини вышла, чтобы не видеть, как он осматривает труп. Когда доктор вернулся на кухню, она предложила ему чаю, но он, к ее облегчению, отказался.

Доктор потер руки, чтобы согреть их, и встал спиной к окну, так что его лицо оставалось в тени. Джини с трудом различала движения губ, когда он объяснял, что Дот умерла от инсульта; что существует обязательная процедура и ему сначала придется позвонить коронеру, и лишь потом он сможет выдать Джини особое свидетельство, которое понадобится для того, чтобы получить зеленую справку[6].

Джини понятия не имела, о чем он говорит, но при слове «справка» неосознанно прижала руку к сердцу и больше не могла сосредоточиться на объяснениях доктора Холлоуэя: о болезни Дот, о тревожных симптомах и лекарствах. Уже в дверях он сказал:

– Приходите в амбулаторию для получения медицинского свидетельства.

Он положил мясистую руку ей на плечо и добавил, что Дот была хорошей женщиной и он сожалеет о ее уходе. Потом он и сам ушел, умчался на своем джипе, а Джини осталась недоумевать, откуда он мог знать, какой была ее мать, и почему он не мог выдать свидетельство о смерти сразу, прямо здесь.

Джини около часа бесцельно блуждала по дому, а Джулиус все не возвращался, и она решила, что он, наверное, все-таки смог добраться туда, где должен был работать с Крейгом. Она включила приемник и пару минут слушала рассказ какой-то женщины о том, как та прошла Аппалачскую тропу[7] в Америке, но ее голос – даже на маленькой громкости – был таким резким, что Джини выключила радио. Через некоторое время она поймала себя на том, что бессмысленно смотрит в окно кладовки на кур, которые бродят по снегу, высоко поднимая ноги, и даже не знает, как и когда здесь оказалась. Наконец она решила, что, прежде всего, нужно получить свидетельство о смерти, которое почему-то следует забрать в амбулатории. Она цокнула языком, подзывая Мод, и они отправились по заснеженной дороге в деревню.

Амбулатория представляла собой несколько специально построенных невысоких боксов посреди автостоянки на окраине Инкбурна. Джини знала, что там работают три врача, в том числе доктор Холлоуэй, но никого из них никогда не посещала. В последний раз она была у врача, когда ей было тринадцать, – для последнего планового осмотра после того, как прекратились ее приступы ревматической лихорадки. Тогда амбулатория находилась в одном из викторианских домов с двумя фронтонами и видом на деревенскую лужайку. Со смерти отца прошло около года, но мать по-прежнему оставалась безразличной ко всему, то и дело забывала приготовить обед, зайти в лавку за продуктами, а вечером закрыть курятник. В тот год лисы утащили шесть кур. Мать привела ее к врачу, чье имя Джини уже забыла. В кабинете было холодно, окно покрывала изморозь. Он велел ей лечь на высокую кушетку в углу и поднять рубашку. Мать стояла позади врача; она ободряюще кивнула, и Джини, поборов смущение, легла, обнажив свою узкую грудную клетку и болезненные припухлости, которые недавно начали расти под сосками. Она до сих пор помнила седые волоски в ноздрях доктора и холодные прикосновения стетоскопа. Вынув трубки из ушей, он покачал головой, и мать принялась плакать, да так, что Джини казалось, конца этому не будет. Дот достала из сумочки носовой платок, прижала к лицу и, опустившись на стул у врачебного стола, затряслась от рыданий. Доктор вызвал сотрудницу регистратуры, и та за руку отвела Джини в приемную. Там, упершись пятками в сиденье стула и обхватив колени руками, она ждала, пока мать не пришла за ней. В тот ли день, уже дома, Дот объяснила ей, что лихорадка и боли, от которых Джини страдала, когда была младше, ослабили ее сердце, сделали его хрупким, – или это произошло позже? Так или иначе, мать сказала:

– Представь, что твое сердце – это яйцо. Знаешь, что случится с яйцом, если его уронить?

Джини боялась, что мать снова начнет плакать, и не знала, как тогда быть. Возможно, пока она ждала в приемной, доктор дал матери лекарство, чтобы она успокоилась. Слушая мать, Джини представляла у себя в груди нечто, размером и формой напоминающее утиное яйцо, но розоватое и с такой тонкой скорлупой, что внутри виднелось скрюченное, окровавленное, лишенное перьев существо, которое царапало ее. Каких бед оно могло бы натворить, если бы вырвалось наружу?

Из-за ревматической лихорадки Джини пропустила немало учебных дней – в сумме набралось бы года на два. А после того как выяснилось, что у нее слабое сердце, пропустила еще больше, но Дот была рада, что дочь сидит дома, уютно устроившись на диване или занимаясь несложной работой в саду. Дот не говорила этого прямо, но Джини и так знала мнение матери: таких, как они (бедных, деревенских), образование лишь вырывает оттуда, где им самое место, – из дома. Даже Джулиус бросил школу в шестнадцать лет, провалив два экзамена.

У самой амбулатории она вынула из кармана поводок и привязала Мод к металлическому столбику. Та заскулила, увидев, что хозяйка уходит, но Джини шикнула на нее.

Подойдя к стеклянной двери, она замешкалась. Сердце заколотилось при мысли, что вот сейчас она окажется под взглядами людей, но тут какая-то женщина, выходя, придержала дверь, и Джини проскользнула внутрь. В приемной рядами стояли стулья с мягкими сиденьями, некоторые из них были заняты. Пахло дезинфицирующими средствами и полиролем. Из динамика доносилась легкая поп-музыка, плакал младенец.

Бриджет, лучшая подруга матери, сидела за столиком рядом с другой сотрудницей регистратуры. Увидев Джини, она выскочила из-за стола и подбежала к ней; ее круглое лицо сморщилось, глаза наполнились слезами.

– Ох, милая моя, – пробормотала Бриджет, и Джини позволила ей себя обнять.

Бриджет обнимает мягко, не то что Дот с ее костлявыми руками и быстрыми движениями; а Джулиус всегда стискивает слишком сильно, выбивая весь воздух из легких. От Бриджет пахло сигаретами и мятными конфетами «Поло». Разжав руки, она спросила:

– Доктор Холлоуэй уже был у вас? Я собиралась прийти, как только смена закончится. – Тут напарница жестом отпустила Бриджет, и та одними губами произнесла «спасибо».

– Давай зайдем в сестринскую, – позвала она Джини.

Они прошли позади ряда стульев, на одном из которых сидел губастый молодой человек с грязными светлыми волосами и листал журнал, поставив ноги в ботинках на сиденье напротив. Проходя мимо, Бриджет толкнула его в плечо и рявкнула прямо в ухо:

– Ноги убери!

Джини поразило, что Бриджет может настолько грубо обращаться с пациентом, однако тот неторопливо, одну за другой, опустил ноги на пол. Когда Джини обернулась, парень, глядя на нее, широко и нахально ухмыльнулся. Она поспешила дальше.

Когда они зашли в сестринскую, Бриджет спросила:

– Почему вы не позвонили мне? Джулиус звонил сюда и говорил с дежурной, которая пришла к открытию. Я просто не могла поверить. Мне и сейчас не верится. – Она обхватила лицо ладонями, раскрыла рот и сдавила щеки, словно персонаж мультфильма.

Джини задумалась, откуда Джулиус звонил: может, с мобильника Крейга?

– У нее был инсульт? – продолжала расспрашивать Бриджет. – Ох, надеюсь, все закончилось быстро. – Она тяжело опустилась в офисное кресло. – Она принимала лекарства?

Джини совсем забыла, как Бриджет тараторит. Даже слушать ее было утомительно; Джини ответила так, словно вот-вот заснет:

– Я не знала, что ей надо принимать какие-то лекарства.

– Могу поспорить, она не забрала их из аптеки. А я ведь говорила, что для нее это бесплатно, потому что ей больше шестидесяти. Было больше шестидесяти. Боже! Ей бы это ничего не стоило!

– Маме не нравилось, когда ей что-то давали бесплатно.

Джини села на стул напротив стола, подумав, что он, наверное, предназначен для пациентов. Позади Бриджет тянулись ряды застекленных шкафов, а в углу стояла высокая кушетка, похожая на ту, на которой врач осматривал Джини. Ей стало тревожно в этой комнате.

– Я даже не знала, что она больна. И что она ходила к врачу.

– Ох, милая моя, – снова вздохнула Бриджет и, наклонившись, коснулась колена Джини. – У нее месяц назад была пара микроинсультов. Мне так жаль. Она вам не сказала? Вижу, что нет. Наверняка просто не хотела волновать вас с Джулиусом, только поэтому. Но она должна была хотя бы получить рецепт. Ей бы просто выписали аспирин. Бог ты мой, как хочется курить. Давай выйдем во двор.

Дрожа от холода, они подошли к брандмауэру амбулатории, и Бриджет вынула из кармана пачку сигарет.

– Снег в конце апреля, – покачала она головой и закурила.

Некоторые девочки из школы выходили на задний двор покурить и поболтать о мальчиках, но Джини никогда не ходила с ними.

– Прости, что не добралась до вас и тебе пришлось сюда тащиться, чтобы сообщить мне, – сказала Бриджет. – Хотя напарница из регистратуры мне уже передала.

– Я пришла не для того, чтобы сообщить тебе, – отозвалась Джини. – Я пришла за свидетельством о смерти.

– А, понятно. – В голосе Бриджет послышалось напряжение. Она бросила под ноги спичку, которая присоединилась к другим горелым спичкам и нескольким окуркам, втоптанным в грязный снег. – Сначала тебе надо получить у доктора Холлоуэя медицинское свидетельство, но ему, скорее всего, прежде придется позвонить коронеру. Он об этом упомянул? Он же у вас был, верно? А потом тебе надо будет отвезти этот документ в бюро регистрации актов гражданского состояния в Девизесе.

– В Девизесе?

– Чтобы получить свидетельство о смерти и разрешение на похороны – зеленую справку.

Джини оперлась рукой о кирпичную стену, чтобы не упасть.

– А доктор не может мне их выдать?

Затягиваясь сигаретой, Бриджет пристально взглянула на нее.

– Надо зарегистрировать смерть, Джини. В бюро регистрации. – Она говорила с ней как с ребенком. – Таков порядок. Тебе понадобятся эти бумаги для викария или для крематория. А свидетельство о смерти, скорее всего, понадобится еще и для другого.

– Для чего, например? – В голове Джини замелькали разнообразные мысли.

– Например, чтобы банковский счет Дот…

– Да у нее никогда не было счета в банке. И ни у кого из нас. Мы держим все деньги в жестяной банке в кладовке.

Джини нервно рассмеялась, понимая, что ей не следовало этого говорить, и удивляясь тому, что еще вчера они с матерью пропалывали лук в огороде. Стена, о которую она оперлась, казалась мягкой; и Джини подумала, что, если прижаться к ней посильнее, в нее можно было бы завернуться и исчезнуть.

– Я могу отвезти тебя в Девизес.

– Я доеду на автобусе.

– Не глупи.

– Все в порядке. Я в состоянии сесть в автобус.

– Слушай. – Бриджет затушила окурок о стену, искры посыпались на снег, словно прокалывая его горячими булавками. – В ближайшие несколько дней тебе придется через многое пройти. Я-то знаю, я же в прошлом году отца похоронила, помнишь? – Джини совсем забыла об этом и теперь почувствовала вину. – Дело не только в документах, еще же похороны, поминки.

– Поминки? Не хочу я поминок.

Какие-то люди будут толкаться на кухне, болтать, пялиться на них с Джулиусом, жалея двух чудаков, которые в пятьдесят с лишним лет все еще жили с матерью.

– Но тебе придется их устроить.

– Мама мало кого знала. Не могу представить, кто захотел бы прийти.

– Ну, для начала я и Стю, – обиженно заметила Бриджет.

– Кроме вас со Стю.

– Да твоя мама знала кучу людей! Как насчет Кейт Гилл из местной гостиницы? И Макса? Да и доктор Холлоуэй, полагаю, захочет прийти. Еще Роусоны или, может, один Спенсер.

– Роусон? Зачем ему приходить? Я не хочу приглашать всех этих людей. Дело ведь не в том, чтобы собрать побольше народа, правда? Мы же не вечеринку устраиваем.

– Может, Джулиус захочет позвать Шелли Свифт.

– Шелли Свифт? – Джини с трудом припомнила это имя.

– Они же дружат, разве нет? Я точно видела их вместе. – Бриджет многозначительно приподняла брови.

Джини наконец вспомнила: хорошенькая полная женщина с легким пушком на персиковых щеках. Секретарша на кирпичном заводе.

– Ради всего святого, он же просто делает для нее какую-то работу. У нее оконную раму заклинило или что-то в этом роде. Они едва знакомы.

Бриджет закинула в рот конфетку «Поло» и покатала ее на языке.

– Ладно, – сказала она. – Как насчет того, чтобы я отвезла тебя в бюро регистрации в среду днем? Узнаю, выпишет ли доктор Холлоуэй к тому времени медицинское свидетельство, а потом мы позвоним и запишем тебя на прием.

– Тебе не обязательно всем этим заниматься, – сердито ответила Джини.

Ей никогда не нравилось, как Бриджет командует людьми и сплетничает. Бриджет подружилась с Дот, когда Джини и Джулиус пошли в школу, а Бриджет устроилась в детский сад – это было ее первое место работы. Теперь она уже много лет работала в регистратуре амбулатории – отчасти для того, предполагала Джини, чтобы знать о болезнях каждого жителя деревни.

Бриджет раздраженно вздохнула:

– Ты такая же упрямая, как твоя мать. Я пытаюсь помочь. Ты только заполнишь пару бумаг – и дело сделано. Все просто.

Но Джини подумала, что просто не будет.

5

Позже, вернувшись домой, Джини снова замерла у окна кухонной кладовки, но ничего не видела; приемник был включен, но она его не слышала. Мысли перескакивали с одного на другое, ни на чем не задерживаясь. Ей вспомнилось, как они с отцом сидели на поросшей травой вершине Хэм-Хилл и наблюдали за огромной стаей скворцов, которая кружила в осенних сумерках, словно черная туча. Отец сказал, что это называется мурмурацией[8]:

– Когда вернемся домой, я напишу это слово, а ты потом его перепишешь.

Но дома его ждала газета и дела, которые не терпели отлагательства, и она не стала ему напоминать.

Еще она думала о пугалах, которые они с Джулиусом делали из старых компакт-дисков, найденных в деревне у мусорных баков. Он читал названия, и они смеялись, представляя, как «Лучшие песни Берта Бакарака[9]» отваживают ворон от грядок с салатом-латуком. И еще вспомнился кошмар, который однажды приснился матери. После смерти отца Дот и Джини стали спать в одной постели, и мать рассказала ей свой сон о том, как она привезла в деревенскую лавку помидоры и салат, но оказалось, что там никого нет. И она почему-то знала, что никого не было ни в пабе, ни в жилых домах. А потом она мгновенно, как это бывает во сне, оказалась дома и обнаружила, что Джини с Джулиусом тоже нет, и поняла, что осталась одна-одинешенька.

Джини сообразила, что в парадную дверь стучат, только услышав, как на кухне залаяла Мод.

– Сидеть, – скомандовала она, и Мод нехотя подчинилась.

Возможно, зачем-то вернулся доктор, а может, это пришла Бриджет, хотя та всегда заходила со двора и никогда не стучала. Открыв дверь, Джини увидела на пороге миссис Роусон с мужем, который держался чуть позади. Мод подбежала, оскалилась, залаяла и уткнулась Роусону в пах. Джини свистнула – несколько позже, чем следовало бы, – собака сразу отступила и улеглась на пол перед плитой.

– Нас так огорчило известие о смерти вашей матери, – сказала миссис Роусон.

Она наклонилась, словно собираясь поцеловать Джини или обнять ее, но в последний момент сдержалась.

– Джини, – немного смущенно произнес Роусон, демонстрируя белые зубы под седыми усами.

Он держался так, словно хорошо сознавал, насколько привлекателен для пожилого человека: высокий, выше дверного проема, с прямой спиной и непринужденными манерами.

Джини поняла, что ей ничего не остается, кроме как распахнуть дверь и пригласить их войти. Она выключила приемник. Миссис Роусон была значительно моложе мужа, и все в ней – обтягивающие короткие брюки, жакет с высокой талией, темные очки, которые поддерживали волосы (окрашенные под седину и модно подстриженные), – говорило о высоком достатке. Свои седеющие волосы Джини стягивала резинкой в хвост и раз в пару месяцев, перекинув его на грудь, состригала кончики кухонными ножницами.

Она заметила, с каким любопытством Роусон рассматривал кухню: плиту, горящий в ней огонь, пианино, к которому прислонена гитара, темные углы, отдраенный до блеска обеденный стол посередине, аккуратный буфет с разноцветными кружками. Джини как будто видела все это его глазами. С тех пор как он в последний раз был у них в доме – лет сорок назад, ничего не изменилось. Его взгляд остановился на Джини.

– Заходил Джулиус, чтобы позвонить от нас. И рассказал, что случилось. Я просто не могу поверить.

Он стоял, склонив голову, словно в знак сожаления или скорби, но ей было ясно, что дело в притолоке – она оказалась для него слишком низкой.

– Мы просто не можем поверить, – подхватила его жена.

Джини удивилась, узнав, что Джулиус решил зайти к Роусонам, но ничего не сказала.

– Мы зашли, чтобы отдать дань уважения, – продолжала миссис Роусон. Она сунула кончики пальцев в тесные карманы брюк и чуть-чуть сгорбилась. Голос ее звучал мягко, заботливо. – Должно быть, это стало для вас настоящим потрясением. Все произошло так внезапно. Джулиус сказал мужу, что она упала.

– Инсульт, – сказала Джини и почувствовала ненависть к этому слову, слишком красивому, чтобы обозначать нечто настолько ужасное.

Роусон остановился на полпути к пианино и переспросил:

– Инсульт? Не падение?

– Инсульт, – повторила Джини.

– Я слышал, она была больна уже некоторое время. – Помолчав, он добавил: – Верно?

У Джини это не укладывалось в голове: похоже, всем, кроме детей Дот, было известно, что она болела. Миссис Роусон склонила голову набок, и вдруг в комнате воцарилась напряженная атмосфера, словно что-то осталось недосказанным.

Роусон поднял крышку пианино.

– Это инструмент вашей матери? – спросил он.

Миссис Роусон продолжала сочувственно улыбаться, но ей было все труднее изображать сопереживание. Джини видела, что ей хочется поскорее уйти. Джини тоже хотелось, чтобы они ушли; хотелось остаться наедине со своими скачущими мыслями, которые в присутствии посторонних она пыталась привести в порядок. Но Роусон, казалось, не понимал, чего хочет его жена, – или делал вид, что не понимает. Он подсел к пианино (кожаная обивка табурета давно лопнула, в прорехе виднелся конский волос) и правой рукой стал наигрывать обрывок мелодии, похожей на песенку из старого мюзикла. Мод тут же вскочила и залаяла, а Роусон посмотрел на нее сверху вниз и улыбнулся:

– Ну ладно, ладно.

– Мод! – прикрикнула Джини, и собака забралась под стол. – Это инструмент отца, – сказала Джини.

Роусон быстро оторвал пальцы от клавиш и опустил руки; казалось, он подавлял желание вытереть их о брюки.

– Ну что ж… – начала миссис Роусон, давая понять, что им пора уходить.

– Вы разобрались с электричеством? – вставая, спросил Роусон и положил руку на крышку пианино.

– Нет, – резко ответила Джини.

У нее не было времени на этого человека, она его презирала. Ей вообще не следовало его впускать, мать никогда не позволила бы ему переступить порог коттеджа.

– Джулиус сказал, что у вас нет света, – пояснил Роусон.

– Ничего, мы справляемся. У нас дровяная плита.

– Да, конечно, – отозвался он. – Конечно.

Джини видела, что ему больше нечего сказать, но он все-таки медлил.

– Ну что ж, – снова начала миссис Роусон. Она уже вынула из сумочки ключи от машины и стояла, держа их в руке. – Пожалуйста, дайте знать, если мы можем чем-то помочь.

– Можно мне ее увидеть? – отрывисто и очень быстро спросил Роусон. – Если она еще здесь, конечно. В смысле, ее тело.

Он пригладил белые усы, обрамляющие широкий рот, – сначала с одной стороны, потом с другой.

Этого Джини никак не ожидала услышать, и его жена, судя по выражению ее лица, тоже.

– Дорогой, – прошептала она, словно предостерегая мужа.

– Увидеть ее? – повторила Джини.

– Простите, не будем об этом. – Роусон засунул руки глубоко в карманы, звякнула мелочь. Он кашлянул и отвернулся.

– Думаю, нам пора, – сказала миссис Роусон. – Не будем вас отвлекать.

Ее голос звучал механически, и на Джини она не смотрела – только на мужа.

В дверях Роусон обернулся:

– Вы дадите мне знать насчет похорон и поминок?

Джини не ответила, и он вышел вслед за женой.

Закрыв дверь, Джини подошла к кухонному окну. Ее не заботило, заметят ли Роусоны, что она наблюдает за ними. Жена села за руль «лендровера», и еще до того, как она завела мотор, Джини услышала ее крики. Миссис Роусон резкими короткими рывками выехала с подъездной дорожки, и машина с ревом помчалась в сторону фермы.

Подходя к коттеджу, Джулиус услышал, как Джини поет под гитару. Прижавшись ухом к двери, он разобрал начало песни «Полли Вон»[10]: «Расскажу о судьбе я стрелка одного…». Он не был удивлен: хорошо ли, плохо ли шли дела – у них всегда звучала музыка. Вставив ключ в замочную скважину, он замер: совсем недавно он услышал бы не только гитару, но еще и банджо, и голос матери. Теперь – только голос Джини.

После долгой прогулки кухонное тепло – густое и душное – показалось ему неприятным. Джини сидела на стуле с гитарой на коленях. Она такая крошечная, подумал он, как ребенок. Джини перестала играть и взглянула на него с отчаянной надеждой, словно он мог сказать, что это ошибка, мать жива и все будет по-прежнему. Он не мог придумать ничего, что принесло бы ей утешение, и сказал, просто чтобы нарушить тишину:

– Снег почти растаял. Но все же довольно холодно.

Он погладил Мод, поднявшуюся ему навстречу, почесал ее за ушами.

Джини отложила гитару, и у него возникло дурное предчувствие. Но она молчала.

– Значит, доктор приходил? – спросил Джулиус. Он видел на дорожке следы колес большой машины.

– Доктор говорит – это инсульт. Она умерла от инсульта. Не от падения. Я ходила в амбулаторию, и Бриджет сказала, что у нее было два микроинсульта. Или даже больше. Не знаю. Просто не могу поверить, что она нам не говорила. В общем, доктор сказал, что она умерла от инсульта.

Джулиус выдвинул стул и сел.

– Господи.

Он снова и снова спрашивал себя, была ли мать жива еще некоторое время, когда лежала на кухонном полу, и могла ли остаться в живых, если бы он спустился, как только услышал грохот. Он понимал, что Джини думает о том же, он видел это по ее лицу. Он знал ее лицо, знал, о чем она думает, всегда знал.

Они сидели молча, не глядя друг на друга, пытаясь осознать, что рядом, в соседней комнате, лежит покойная мать. Джулиус, не расшнуровывая, стянул рабочие ботинки и вспомнил, что мать всегда просила его не поступать так, говорила, что обувь от этого портится, а где взять деньги на новую пару? Он снял носки с дырой на пятке и помассировал ступни, занывшие от долгой ходьбы.

– Я ничего не приготовила к чаю. Я об этом даже не подумала.

Джини встала. Еда всегда была готова к его возвращению с работы; Дот или Джини раскладывали ее по тарелкам, когда он входил в дом. Так было каждый день его жизни, кроме этого.

– Посиди. Не переживай насчет чая, – сказал он, и в животе у него заурчало, да так громко, что Джини услышала и улыбнулась, а он засмеялся, и это разрядило атмосферу.

Джини села, снова положила гитару на колени и взяла несколько аккордов, привычно перебирая струны пальцами.

– Ты все-таки поработал в той ванной? – спросила она.

Джулиус знал, что на самом деле она хотела спросить про деньги, но ни за что не сделала бы этого напрямую. Всегда эти чертовы деньги. Он скомкал носки в шарик и швырнул его Мод, которая, раскинув лапы, валялась на диване. Слегка повернув голову, она проворно схватила шарик зубами, но тут же выпустила и снова задремала.

Он привел эту собаку год назад – хотел сделать Джини сюрприз. Незадолго до этого они поспорили из-за какой-то ерунды (а споры у них случались крайне редко) – теперь он уже не мог вспомнить, с чего все началось. Дот тогда не было дома, она пошла в деревню или еще куда-то, и Джулиус заявил Джини, что в один прекрасный день он, черт побери, свалит отсюда. Например, когда мать умрет… или еще когда-нибудь. Ему надоело здесь жить и вечно волноваться за сестру – почему он вообще должен это делать? В ответ она крикнула, мол, убирайся, я в тебе не нуждаюсь. И он прошипел сквозь зубы: