Клэр Фуллер Зыбкая почва

Claire Fuller

UNSETTLED GROUND

Copyright © Claire Fuller, 2021

First published in Great Britain in 2021 by Fig Tree, an imprint of Penguin Books

This edition is published by arrangement with Lutyens & Rubinstein Literary Agency and Anna Jarota Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2025

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2025

Моим родителям – Урсуле Питчер и Стивену Фуллеру

1

Утреннее небо понемногу светлело, и на коттедж падал снег. Он падал на соломенную крышу, пряча под собой мох и прогрызенные мышами ходы, сглаживая все неровности, заполняя каждую впадину, тая на кирпичной трубе. На деревья и на голую землю палисадника; на прогнивший столб ворот он лег идеально ровным холмиком, словно куличик, вылепленный с помощью чайной чашки. Укутал крыши курятника, уборной, старой маслобойни; засыпал серебристой пылью верстак и пол под давным-давно разбитым окном. За домом, в огороде, снег проскальзывал в прорехи пленки парника, подмораживая лук, сидящий на глубине четырех дюймов, заставляя съеживаться молодые побеги мангольда. Сопротивлялся лишь кочан озимой капусты, его туго свернутые листья, крепкие и зеленые, замерли в ожидании.

Наверху, в левом крыле дома, на высокой двуспальной кровати лежала Дот. Рядом негромко похрапывала ее взрослая дочь Джини. Дот разбудил непривычный свет, озаривший комнату, и ей никак не удавалось снова уснуть. Она выбралась из постели – половицы под ногами были холодными, а воздух еще холоднее, – и надела халат и тапочки. Собака дочери – лерчер[1] песочного окраса, спавшая на лестничной площадке, пригревшись у выступа дымохода, – подняла голову, не понимая, куда это Дот собралась в такую рань, но, не получив ответа на свой немой вопрос, вновь улеглась.

Дот спустилась на кухню, поворошила кочергой угли в дровяной плите, сунула туда комок бумаги, несколько щепок и полено. У нее болела голова. За левым глазом. Между левым глазом и виском. Интересно, это место как-то называется? Надо бы сходить к окулисту, проверить зрение, но что потом? Как она расплатится за новые очки? И еще пора было сходить с рецептом в аптеку, но ее смущала цена лекарства. Тут, внизу, свет тоже был каким-то странным. Слабее? Бледнее? Нежнее? Она прикоснулась к виску, словно пытаясь определить, где именно болит, и сквозь неплотно задернутые занавески увидела, что идет снег. Двадцать восьмое апреля – и снег.

Очевидно, ее возня снова разбудила собаку – та скреблась внизу, у левой лестницы, и Дот протянула руку, чтобы отпереть дверь. Она смотрела, как рука дотрагивается до кованого железа. Сетка морщин и старческие пигментные пятна казались странными. Ничего подобного она прежде не видела – ни всей этой механики пальцев, ни натянутой кожи на костяшках, когда кисть обхватывает дверную ручку. Чужой жест, рука самозванки. Усилие, необходимое для того, чтобы большим пальцем сдвинуть с места крошечную металлическую пластинку, казалось невероятным – а охватившая все тело усталость даже бóльшей, чем когда ее двойняшкам было три месяца и они отказывались засыпать одновременно или в тот ужасный год, когда им исполнилось двенадцать. Собравшись с силами, она нажала на дверную ручку, и защелка открылась. Собака просунула в дверной проем морду и протиснулась на кухню. Поскуливая, она принялась лизать Дот левую руку, безвольно висящую у бедра, тыкаться носом в ладонь, заставляя руку раскачиваться, словно маятник. Боль усилилась, и Дот испугалась, как бы собака не разбудила Джини. Джини спит в правой впадине семейного матраса, продавленной Фрэнком, давно покойным мужем, а также – в тех редких случаях, когда детей не было дома, – другим мужчиной, которого не следует упоминать в семейном кругу, чересчур высоким для этой старенькой короткой кровати, так что он даже не мог вытянуться в ней как следует. Потом эту впадину углубила сама Джини, хотя она совсем тоненькая и съела лишь крошечный кусочек торта «Виктория», который они испекли в прошлом месяце, чтобы отметить семидесятилетие Дот. Они устроили скромный праздник здесь, на кухне, и Бриджет снимала на телефон, как Джулиус играет на скрипке, Дот – на банджо, а Джини – на гитаре, и все они пели после капельки портвейна для смазки голосовых связок, как всегда говорил Джулиус. Теперь Дот чувствовала себя так, словно выпила три бокала, та же неуклюжесть и расплывчатость, мысли кружат и скачут. Тогда Джини так и оставила недоеденный торт на столе, и собака, плутовка, встала на задние лапы и стянула его, и они стали ее ругать и хохотать… до отвала? до отпада? Все они были с ней, все, кого она любила, все, кроме одного человека… А собака все лаяла, и прыгала, и повизгивала в восторге от того, что сейчас будет играть в снегу. Слишком много восторга, слишком много шума, она того и гляди разбудит Джулиуса, который всегда так плохо спит и начинает ворочаться при малейшем звуке.

Эти мысли и еще много других, в которых Дот почти не отдавала себе отчета, проносились в ее голове, а движения становились все медленнее. Эти мысли были словно промокшее пальто, которое хотелось сбросить, как куры сбрасывают перья, когда у них наступает осенняя линька. Неподъемная тяжесть. Свинцовая.

Дот рухнула навзничь на кухонный диван, словно кто-то толкнул ее ладонью в грудь. Собака села, положила голову ей на колено и стала подталкивать руку, пока Дот не положила ладонь между собачьими ушами. А потом все мысли о птицах и потомках, о кровле и кроватях, о встречах и вечерах, все мысли обо всем – все исчезло и умолкло.

Заботы этих семидесяти лет – о деньгах, об изменах, о мелких обманах – как отрезало, и когда она смотрела на свою руку, то уже не понимала, где кончается ее тело и начинается собачье. Теперь они – единое целое, нечто грандиозное и свободное, как диван, каменный пол, солома на крыше, снег, небо. Все связаны друг с другом.

– Джини, – позвала она, но услышала какое-то другое слово.

Ее это не тревожило: она никогда прежде не испытывала такой любви к миру, ко всему в нем. Собака издала странный звук, не похожий ни на какие собачьи звуки, и попятилась, так что Дот больше не дотягивалась до ее костлявой головы. Дот неловко завозилась на диване, ей хотелось снова прикоснуться к собаке, обнять, провалиться в нее. Она потянулась вперед, левая ступня подвернулась и заскользила по гладкому полу.

Дот потеряла равновесие и стала падать ничком, правая рука взметнулась, чтобы остановить падение, левая попыталась его смягчить, и палец с обручальным кольцом оказался под грудью. Голова свесилась вперед, и Дот ударилась лбом о бортик камина, так что сдвинулась одна из плиток, которая и прежде была плохо пригнана, и каминные принадлежности обрушились на пол. В последнем, еще не угасшем уголке сознания Дот вспыхнуло беспокойство, как бы грохот кованых щетки и совка не вызвал у дочери сердечного приступа, но тут она вспомнила, что это и есть самая главная ложь. Кочерга, которая тоже упала, откатилась под стол, качнулась раз, другой и наконец замерла.

2

Джини проснулась от того, что Джулиус тряс ее за плечо, сначала осторожно, потом все сильнее. Она побежала за ним вниз по лестнице в развевающейся ночной рубашке, хотя он просил ее не спешить. На кухне было сумрачно: занавески задернуты, свет выключен, лишь в плите поблескивало оранжевое пламя. Мать неподвижно лежала ничком на полу. Джини зажала рот обеими руками, чтобы сдержать крик.

– Помоги мне ее перевернуть, – сказал Джулиус.

Едва дотронувшись до матери, Джини поняла, что она мертва. Руки были вытянуты вдоль тела, лодыжки скрещены, тапочки сползли со ступней; хотя Дот была в халате, казалось, она легла позагорать, чего мать никогда себе не позволяла: если уж выходила из дому, то только чтобы поработать. Джини старательно отводила глаза от раны на лбу Дот, а потом, чтобы совсем отгородиться от этого зрелища, закрыла лицо руками. Но сквозь пальцы, в полосах розоватого света, ей все же были видны фрагменты кухни и тела матери. Когда им с Джулиусом было по двенадцать, там, на Поле Пастора, она тоже так и не смогла отвести взгляд. Собака, поскуливая, вылезла из-под стола, где пряталась все это время, и Джини отняла ладони от лица:

– Мод!

Щелкнув пальцами, она взмахнула рукой, и собака залезла обратно.

– Шея, прижми пальцы к шее. Пощупай пульс, – сказал Джулиус, сидя на корточках по другую сторону от матери; он был в одних пижамных штанах.

Джини уже много лет не видела его без рабочей одежды. Седые волосы на груди, мускулистые руки и торс – результат физического труда.

Машинально и безотчетно она прижала пальцы к своей шее, а потом поспешно дотронулась до щеки матери.

– Она холодная. Поздно.

– Я пытался вызвать скорую, но у меня телефон сдох, – сказал Джулиус.

– Нам не нужна скорая. Слишком поздно.

– Видно, что-то с электричеством. Вечером отрубилось. Проверю пробки.

– Ее больше нет, Джулиус.

– Может, сделать… это… искусственное дыхание?

– Она мертва.

– Господи.

Лицо Джулиуса было настолько скорбным, а ситуация настолько неожиданной, что Джини разобрал смех. Хохот отрицания рвался наружу, и чтобы удержать его, как отрыжку, она вновь зажала рот руками. Джулиус обхватил свою лысеющую голову крупными ладонями, тело сотряслось в конвульсиях; его рыдания напоминали крик экзотического животного. Джини смотрела на него как зачарованная. Они родились с разницей почти в сутки, он – первым, потом Джини. Акушерка давно ушла домой, и вторые роды, которых никто не ждал и к которым никто не готовился, пришлось принимать их перепуганному отцу. «Мой маленький последыш», – ласково называл Фрэнк дочку. Джини порой казалось, что именно эта разница в двадцать три часа объясняла различие между ней и Джулиусом: он с готовностью принимает этот мир и не скрывает своих чувств, открыт людям и всему происходящему. А она, Джини, жаждет лишь покоя и безопасности в родных стенах.

Неловко перегнувшись через тело матери, она помогла Джулиусу подняться и подойти к дивану. Они сели. Мод смотрела на них из-под стола, словно ожидая приглашения присоединиться, но Джини покачала головой, и собака опустила морду на лапы.

– Кажется, я слышал, как она упала, – проговорил Джулиус, когда рыдания утихли. Он вытер нос и прижал ладони к глазам. – Во всяком случае, как грохнулись кочерга и щетка. Подумал, это Мод валяет дурака. И опять заснул.

– Ты не виноват, – ответила Джини, хоть и не была уверена, что действительно так считает.

Брат, а до него отец столько раз собирались переложить эту торчащую плитку. Но когда твоя мать лежит мертвая на кухонном полу, не время обвинять кого-то. Она обняла его, и на несколько минут оба замерли, а потом Джини оглянулась через плечо и посмотрела в просвет между занавесками.

– Снег идет, – сказала она.

Они накрыли Дот пледом. Джини хотела поднять ее и переложить на диван, но он был слишком коротким. Она вскипятила воду на плите, заварила чай, и они сели за стол его пить, а тело матери лежало рядом на полу, но они не обращали на него внимания, словно на ребенка, который, играя в прятки, спрятался на самом видном месте.

– Она была хорошей женщиной, – сказал Джулиус. – Замечательной матерью.

Джини кивнула и что-то пробормотала, уткнувшись в чашку.

– Кóзлы так и стоят в старой маслобойне? – спросила она, зная, что Джулиус, как всегда, поймет ее с полуслова.

Войдя в гостиную, она скатала ковер и отодвинула стулья к стене. Как будто хотела устроить танцы в этой комнате, где ни разу не танцевали. Джулиус принес кóзлы, положил на них старую дверь, вернулся на кухню и, кряхтя, поднял тело матери. Он ни за что не позволил бы Джини помогать. Существовал длинный список вещей, которые она, к своему великому сожалению, никогда не поднимала из-за того, что у нее было слабое сердце: большие коробки, охапки сена, младенцы, тракторы. Он отнес Дот в гостиную – там было прохладно, гораздо холоднее, чем на кухне. На спинке одного из кресел лежал подголовник. На низком полированном комоде стоял кувшин Тоби[2] и фотография в рамке: Дот и Фрэнк в день свадьбы на фоне итальянского пейзажа, которого они на самом деле никогда не видели. Гобеленовый экран загораживал камин, которым в этой половине дома никогда не пользовались.

Поженившись, Дот с Фрэнком сняли половину двухквартирного коттеджа, но через год, когда родились двойняшки, Фрэнк договорился об аренде симметричной правой части. Соединив обе половины, он заложил одну из парадных дверей, так что, если смотреть от ворот, дом казался перекошенным; зато обе лестницы внутри остались: каждая вела на свою небольшую площадку и в одну из двух спален.

Джулиус положил Дот на старую дверь, а Джини заменила плед чистой простыней.

Одевшись, брат с сестрой вернулись за кухонный стол, снова наполнили чайник. Джулиус проверил распределительный щиток в кладовке; пробки не вылетели, но электричество упорно не хотело включаться, что бы он ни делал с проводами.

– Наверное, надо вызвать врача. Так ведь положено, когда кто-то умирает? – пробормотал Джулиус себе под нос.

Что и как происходило, когда умер их отец, ни Джини, ни Джулиус не знали. И теперь им оставалось лишь гадать, как поступают в таких случаях.

– Врача вызывают к больным, – возразила Джини.

– Но нам же понадобится свидетельство о смерти.

«Зачем?» – подумала Джини, но ничего не сказала.

– Чтобы мы могли ее похоронить, – произнес Джулиус словно в ответ. – Вызову врача, он выдаст нам бумагу, только и всего.

Джини покачала головой. Дот не хотела бы, чтобы в дом приходил врач. Все эти свидетельства, справки… Никто из них врачей годами не видел.

Но Джулиус уже встал и надел рабочие ботинки.

– Придется идти в деревню, – сказал он.

Деревня называлась Инкбурн. Там имелись амбулатория, сельская ратуша с общественным туалетом, лавочка, где торговали рыбой с картошкой, и небольшой супермаркет с почтовым отделением. Была еще старая бакалейная лавка, которую купил молодой лондонец с ухоженными усами и превратил в гастроном, где продавали шикарный хлеб, сыр, маслины, а еще местные овощи и яйца, которые поставляли Джини и Дот. Макс, владелец, предлагал кофе изысканных сортов и выпечку всем желающим присесть за алюминиевые столики снаружи: любителям пеших прогулок, чей маршрут пролегал через деревню; велосипедистам в лайкре, в карманах легинсов которых лежали сложенные десятифунтовые банкноты.

– На велосипеде не получится, – сказал Джулиус, и Джини вспомнила про снег. – Если амбулатория открыта, зайду к Бриджет, она-то наверняка захочет все узнать, а потом передаст кому-нибудь из докторов. Если там закрыто, дойду до ее дома.

Он снял куртку с крючка, прибитого к внутренней стороне двери. Мод встала, помахивая хвостом.

– Разве вы с Крейгом не собирались сегодня закончить с сантехникой? – спросила Джини.

– Я не собираюсь тащить эту чугунную штуковину в шикарную ванную на втором этаже в день, когда умерла моя мать.

– А как ты дашь ему знать?

– Он и сам скоро поймет, что я не приду.

– Но он же должен был расплатиться с тобой сегодня?

Немного помолчав, Джулиус признался:

– Мне не хочется оставлять тебя здесь одну на целый день.

– Мне надо покормить кур. И в огороде полно дел. – Она подошла к нему. – Тебе стоит сходить за зарплатой. Нам нужны деньги.

Положив руку на дверную задвижку, Джулиус сказал:

– Посмотрим. Без велосипеда я все равно туда опоздаю. – В его голосе послышалось раздражение. Похоже, он сам это заметил, потому что вернулся в комнату и обнял сестру. – С нами все будет в порядке, – проговорил он, уткнувшись ей в волосы. – Все будет хорошо.

– Знаю, – ответила Джини, мягко отстраняя его. – Иди.

Стоя в дверях, она смотрела ему вслед. Мод стояла рядом: сначала в радостном ожидании, потом разочарованная тем, что ее не взяли с собой. Джини втянула ртом морозный воздух. Апрельской грязи видно не было: снег лег на растения волнистым покровом, как простыня, наброшенная на тело в комнате позади нее. Может быть, Дот упала, поразившись, что снег выпал так поздно. Увидев его, она вполне могла расстроиться из-за померзшей рассады, из-за времени и денег, потраченных впустую. Джини представила, как возвращается с огорода и застает мать за кухонным столом. Та грызет кончик карандаша над листом бумаги, выписывая столбики цифр.

Проселочная дорога полмили петляла через лесок, а потом тянулась между полями, отделенными от нее живой изгородью. В другой день Джулиус непременно остановился бы там, откуда открывался вид на округу, а потом начал бы подниматься по крутому откосу, справа от которого высился холм Ривар-Даун, а слева – протянувшийся до Комб-Гиббет[3] трехмильный отрезок высокого мелового хребта. Купы деревьев на склонах – буков, дубов, хвойных – побелели под плотным снежным покрывалом. Над общинным выгоном нависало низкое небо. Джулиус шел, не поднимая головы, не замечая следов, которые оставили на снегу зверьки и птицы. Он свернул самокрутку и закурил. Сегодня колеи не были видны, но ноги сами несли его: по этой дороге он ходил и ездил на велосипеде пятьдесят с лишним лет. Там, где дорога становилась прямой и приближалась к ферме, он миновал сначала искореженную табличку «Частная собственность, проход запрещен», а потом большой сарай из крашеных черных досок и окруженные крапивой навесы, под которыми теснилась брошенная техника. За углом показался дом Роусонов из кирпича и булыжника и их ухоженный сад с причудливо подстриженными деревьями, которые сегодня напоминали гигантских снеговиков. Можно было пройти еще четыре мили до деревни, а можно – постучаться к Роусонам и попросить разрешения воспользоваться их телефоном, домашним или мобильным.

Ферма «Перечное дерево» принадлежала уже третьему поколению Роусонов. Нынешнему хозяину было двадцать, когда он унаследовал ее от отца, умершего от инфаркта. Его угодья занимали площадь в сто двадцать акров и включали пахотные земли от подножия хребта до берега реки Инк, мутного потока, от которого деревня и получила свое название – Инкбурн. Ему также принадлежал буковый лес по обе стороны проселочной дороги, луг за садом и их с Джини дом с прилегающим к нему участком. Джулиус иногда помогал на ферме, если там требовалась лишняя пара рук, но это всегда устраивал управляющий. Если же Джулиус встречал самого Роусона, одетого как типичный деревенский сквайр (твидовый пиджак, жилет, вельветовые брюки), то старался держаться от него подальше. Однако четыре мили в утро, когда умерла твоя мать, это другие четыре мили. И он подошел к дверям дома Роусонов.

3

Джулиус нерешительно взялся за дверной молоток в форме львиной головы. Он впервые стоял у входа в главный дом. В детстве они с Джини и отцом часто приходили на ферму, и он играл среди сараев и хозяйственных построек, бóльшая часть которых находилась на заднем дворе. Еще они бродили по окрестным полям, собирая ежевику, наблюдая по ночам за барсуками, – словно вся земля здесь принадлежала им, Сидерам, а вовсе не Роусонам. В дом Джулиус заходил лишь с черного хода, и то не дальше буфетной, когда экономка предлагала им с сестрой по стакану лимонада.

Он постучал. Снег прекратился, с кустов и деревьев капала вода. Кто-то уже проехал несколько раз по подъездной дороге, оставив грязные колеи; в небе сияло утреннее солнце, и там, где снег оставался чистым, лежали резкие голубые тени.

Из дома не доносилось ни звука, и Джулиус уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг услышал, как отпирают дверь. Открыл ему сам Роусон, в брюках, белой рубашке и босой. Джулиус вдруг понял, что ожидал увидеть экономку из своего детства, крупную, добродушную женщину в переднике, хотя она, конечно, не дожила до этого дня. Как и мать, подумал он. Она умерла.

Роусон был высоким, на голову выше Джулиуса; примерно ровесник матери с ухоженными седыми волосами, черными бровями и висячими белыми усами. К утру добавилась еще и белая щетина на подбородке и щеках. Он напоминал хорька, которого Дженкс, собутыльник Джулиуса, однажды поймал в ловушку и притащил в паб: гибкого, поджарого.

– Джулиус, – произнес Роусон, удивленно отступая. Джулиус, в свою очередь, удивился тому, что Роусон помнил его имя. – Все в порядке?

– Мне надо позвонить.

Свой мобильник (совсем простенький, не то что смартфоны, которые теперь есть у каждого) Джулиус по привычке сунул в карман куртки, но зарядку захватить не сообразил.

– Конечно, входи, – еще немного посторонившись, с обычной выверенной интонацией пригласил Роусон.

Стены просторного холла с резным камином и мозаичным полом были обшиты деревянными панелями. Вдоль одной из них тянулась вверх массивная лестница, тоже деревянная. «Искусства и ремёсла»[4], говорила о ней Дот, но Джулиус не понимал, что она имела в виду, да и не слишком интересовался.

– У вас электричество есть? – спросил Джулиус, вытирая ноги о коврик.

– Да, все в порядке. А у вас что, произошла авария? Вы щиток проверяли?

Джулиус лишь закатил глаза, едва Роусон отвернулся.

– Так, где же трубка? С Кэролайн всегда так: поговорит, а на базу не поставит.

Роусон прошел в комнату с камином из красного кирпича, двумя белыми диванами, стоявшими друг напротив друга, и небольшим роялем; из окна открывался вид на сад перед домом. Все выглядело так, будто в комнату никогда не заходят: собаки не покушаются на мебель, никто не забирается на диваны с ногами и не лезет в сахарницу мокрой ложкой.

– Может, поискать номер электрической компании? – предложил Роусон. – У вас какая?

– Мне нужен номер нашей амбулатории, – сказал Джулиус.

Ему захотелось снять шапку, но оказалось, что он забыл ее надеть. Ну и черт с ней, решил он.

Едва взглянув на Джулиуса, Роусон отвел глаза. Слишком заносчивый, чтобы спросить, зачем мне этот номер, подумал Джулиус. Наконец, пошарив там и сям, Роусон обнаружил телефон на кресле и нажал пару кнопок, чтобы убедиться, что есть гудок.

– Кто бы мог подумать – снег в конце апреля! – заговорил Роусон, явно не ожидая ответа. Он протянул трубку Джулиусу: – У вас в коттедже все в порядке?

Роусон на ходу начал искать номер амбулатории в своем мобильном. Он пересек комнату и вернулся в холл, Джулиус последовал за ним.

– Моя мать умерла, – коротко сказал он, просто чтобы посмотреть, остановит ли это известие поток речи Роусона. Но произнесенные слова поразили его самого. Она ведь и правда умерла.

Двое мужчин уставились друг на друга, и Джулиус видел, как его собственное выражение отражается на лице Роусона.

– Что? – Роусон положил руку на деревянную каминную полку.

Сверху донесся женский голос.

– Кто там?

– Джулиус! – крикнул Роусон, не спуская глаз с гостя. – Из коттеджа.

– Что ему нужно?

Роусон по-прежнему смотрел на Джулиуса, а Джулиус – на него, ожидая, что он ответит. Наконец Роусон поднял глаза туда, где деревянные перила исчезали из вида, а затем снова взглянул на Джулиуса.

– Ничего особенного! – крикнул он. – Я тебе потом расскажу.

Ничего особенного, подумал Джулиус. Вот кем были Сидеры для Роусонов – никем.

Женщина (наверное, жена Роусона, предположил Джулиус) ничего не ответила и спускаться не стала. В этот момент Роусон, похоже, спохватился и взял себя в руки.

– Мне ужасно жаль. Как это произошло?

– Упала, ударилась головой. Рано утром. Мне нужно вызвать врача.

– Разумеется, разумеется. – Роусон возился со смартфоном, поясняя: – Моя жена всегда использует Алексу[5], когда ей нужен какой-нибудь номер, но мне пока не удается ее освоить.

Джулиус подумал: может, у этого человека старческое слабоумие? Сам он понятия не имел, кто такая Алекса. Наконец, глядя в телефон, Роусон продиктовал номер и, пока Джулиус ждал ответа, вернулся в гостиную. Но Джулиус чувствовал его присутствие по ту сторону двери и решил, что он, скорее всего, подслушивает. Сотрудница регистратуры – какая-то другая, не Бриджет – дежурно посочувствовала и уточнила детали. Пока она искала Дот в их базе, Джулиус подумал, что мать, возможно, у них не зарегистрирована, но женщина все-таки нашла ее данные и сказала, что доктор Холлоуэй заедет к ним сегодня, как только сможет. Когда разговор закончился, Роусон вернулся в холл. Его глаза блестели.

– Ничего, если я еще кое-куда позвоню? – спросил Джулиус.

– Конечно, звони. Может быть, принести чашку…

– Нет, – перебил Джулиус.

– Разумеется. Не сомневаюсь, что тебе нужно много всего уладить.

– Спасибо, – сказал Джулиус, хотя никакой благодарности не испытывал. Этот человек задолжал моей матери, подумал он. А значит, теперь Роусон в долгу перед ним и Джини. – Мне бы еще один номер. Нашего сантехника. Я обещал с ним сегодня поработать.