Кит Глубокий Прожилки времени

Глава 8. Небо в клеточку

Артём стал летать идеально. Как по писаному. Ни одной ошибки, ни одного замечания. Техники говорили: «Майор Сидоров железный». Полковник хвалил: «Образцовый лётчик». Подполковник Корнев, который никогда никому слова доброго не сказал, однажды буркнул: «Нормально», и это считалось высшей оценкой.

Но внутри Артёма что-то неумолимо угасало.

Он замечал это по вечерам, когда возвращался в свою комнату в офицерском общежитии. Садился на узкую кровать, смотрел на фотографию отца — и не чувствовал ничего, кроме холодной пустоты. В этой жизни у него не было врага, с которым можно бороться. Не было Бздюньского, которого можно послать. Не было дяди Васи, с которым можно спорить. Не было Лены, которая любит, и детей, ради которых хочется жить. Была только служба и небо.

Но небо, которое поначалу казалось свободой, постепенно превратилось в клетку. Красивую, бесконечную, но клетку. Каждый полёт был расписан по секундам. Каждый манёвр — подчинён приказу. Артём понял, что в этой жизни он даже не принадлежит себе. Он принадлежит государству, уставу, полковнику. Его тело — машина для пилотирования, просто сложный компьютер автопилота. Его воля — не его.

Однажды после вечерней поверки он сидел в курилке, хоть он и не курил, просто там можно было побыть одному, и смотрел на солдат, которые травили байки, смеялись, хлопали друг друга по плечам. У них было завтра. Дембель, свадьба, магазин «Рыболов» в родном городе. У него завтра не было — был только завтрашний вылет. И письма он получал служебные. Или от отца, где вместо привета стояла подпись «Полковник Сидоров». В этой жизни где он остался с отцом, он не был с отцом... Вот такой выверт судьбы на ровном месте.

— Товарищ майор, вы чё скисли? — спросил молодой сержант, затягиваясь сигаретой.

— Задумался, — ответил Артём.

— О чём?

— О том, что в этой жизни я ни разу не пожалел ни о чём, кроме одной вещи.

— О какой?

Артём помолчал, потом сказал:

— Так, сержант, свободен.

Сержант ничего не понял, но кивнул и ретировался в казарму — майору виднее.

На следующий день случился вылет, который стал последней каплей.

Плановый перехват учебной цели в сложных метеоусловиях. Облачность, видимость — два километра. Артём в паре с Сомовым поднялся в воздух. Цель нашли быстро, отработали, развернулись домой. И тут облака сгустились так, что земля исчезла полностью. Плотная вата, в которой не видно ни зги.

— Шестнадцатый, захожу на посадку по приборам, — сказал Артём диспетчеру.

— Разрешаю, — ответил диспетчер. — Семнадцатый, следуйте за ведущим.

Артём переключился на слепую посадку. Приборы показывали глиссаду, скорость, высоту. Но внутреннее чутьё, которое не обманывало его ни в автосервисе, ни в кондитерской, кричало: что-то не так. Он проверил показания — всё в норме. Но когда полоса должна была появиться на высоте двухсот метров, её не было. На ста. Ничего. Белая пелена.

— Шестнадцатый, ухожу на второй круг, — сказал он, набирая обороты.

— Понял, — диспетчер запнулся. — Но у вас топливо... осталось на один заход.

— Принял.

Он ушёл на второй круг. Облачность не рассеялась. Индикатор топлива показывал критическую отметку. Руки работали автоматически.

— Шестнадцатый, я вижу проблески! — крикнул вдруг Сомов. — Ваша левая! Там огни!

Артём довернул влево. В последний момент, на высоте пятидесяти метров, полоса вынырнула из тумана. Он жёстко, с перегрузом, но посадил машину. Шасси лязгнули о бетон. За спиной — скрежет колёс Сомова.

Он вырулил на стоянку, заглушил двигатель. Вылез из кабины — ноги подкашивались, лицо мокрое от пота, хотя в кабине было не жарко.

— Товарищ майор! — подбежал Сомов, тоже бледный как мел. — Вы... вы спасли нас. Если бы вы в первый раз пошли садиться, мы бы оба легли мимо.

— Ну на втором заходе ты сам сказал про проблески, — ответил Артём. — Это ты нас спас.

— Но я ориентировался на вас! Если бы вы ушли на катапульту, я бы последовал за вами. А так... — Сомов сглотнул. — Спасибо.

Артём похлопал его по плечу и пошёл в казарму. По пути задержался у турника, повисел минуту, глядя в серое небо. В голове было пусто.

Вечером он долго не мог уснуть. Лежал на спине, смотрел в потолок, слушал, как за стеной храпит сосед по блоку — другой майор, старый холостяк, который, казалось, уже сросся с формой.

И мысли вырвались из под гнёта формы на простор: «Что у меня есть в этой жизни? Звание. Уважение сослуживцев. Десятки успешных вылетов. Полковник меня ценит, Корнев боится обидеть — потому что я лучший пилот в части. И что? Кому это нужно? Отцу, который звонит раз в неделю и спрашивает только о службе? Сослуживцам, которые видят во мне только погоны? Сомову, который смотрит на меня как на идола — но разве я идол? Я просто уставший мужик, который однажды ошибся в выборе и теперь не знает, как из этого выбраться».

Он вспомнил другие жизни. В первой — у него не было семьи, но была свобода делать глупости. Он мог уволиться, переехать, начать всё заново. Его держала только привычка и лень. Во второй — была Лена, дети, любовь. Но долги, конкуренция, страх разорения. Там он не был свободен — там его держала ответственность. В этой — нет ни любви, ни свободы. Есть только долг. И приказы, которые нельзя обсуждать.

— Я как тот самый «Фольксваген», — прошептал он в темноту. — На котором приезжал Бздюньский. Вроде бы едет, но постоянно что-то стучит. И никто не может понять, в чём дело.

Он перевернулся на бок. Взгляд упал на тумбочку. Там лежал блокнот — служебный, для записей. Артём взял его, открыл на чистой странице и начал писать. Не для кого — для себя.

Жизнь военного.

Плюсы: адреналин, уважение, стабильный доход.

Минусы: одиночество, полное отсутствие личной жизни, приказы, которые нельзя оспорить.

Мне не кого любить. И некому любить меня. Даже отец — и тот говорит со мной как с подчинённым.

Положил блокнот. Посмотрел на фотографию отца. Взял её в руки. Старик на фото улыбался — редкая улыбка, которую Артём в этой жизни видел всего пару раз. На обороте была надпись отцовским почерком: «Сыну, который стал лучше меня. Горжусь».

— А я не горжусь, — сказал Артём фотографии. — Я мать предал, семью не создал, друзей не завёл. Чем тут гордиться?

Он отложил фото. Лёг на спину, закрыл глаза. Перед мысленным взором поплыли обрывки трёх жизней. Вот он — механик, лезет под «Приору», масло капает на лицо. Вот он — кондитер, взбивает крем, а на пальце обручальное кольцо. Вот он — майор, ведёт истребитель сквозь туман, а за ним Сомов, который верит ему как богу.

И тут он вспомнил, как пахла черёмуха во дворе. И как Катя Субботина, дурацки кривя губы, пела «Кустурицу» на расстроенной гитаре, и одна струна всё время фальшивила.

«Если бы я тогда дуриком купил тоже гитару... Если бы не ушёл в кадеты...»

Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку, и выдохнул:

— Я хочу обратно. В тот двор. К той фальшивой струне. Мне это надо. — И он заплакал скупо по мужски, но в то же время на взрыд.

Тишина. И щелчок — словно кто-то сорвал чеку с гранаты.

В темноте ему почудился звук: «Дзынь-нь-нь...» — глухо, как будто струну задели пальцем.

Глава 9. Рок жив

Пробуждение было мерзким.

Не потому, что пищал мерзкий будильник — нет, здесь не было будильника. И не потому, что пахло ванилью — здесь не пахло ничем приличным. Просто Артём открыл глаза и понял, что лежит лицом в чём-то липком. И это «что-то» имело запах дешёвого пива и, кажется, чипсов «с беконом».

Он приподнял голову. Под щекой оказался плюшевый коврик с изображением черепа. Коврик был мокрым, липким и, судя по всему, служил не для уюта, а для сбора биологических жидкостей.

— Фу, — сказал Артём и сел.

Голова тут же отозвалась тупой пульсирующей болью. Она гудела, как истребитель на пределе перед взлетом. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошачья стая, а потом решила устроить утренний... но не будем об этом.

Он огляделся.

Он находился в автобусе. Не в рейсовом, не в школьном — в гастрольном. Старом «Мерседесе», который, видимо, помнил ещё девяностые. Кожаные сиденья протёрты до дыр, в некоторых местах торчит поролон. На полу — горы пустых банок и бог знает чего ещё. Заднее сиденье превращено в лежанку для спящего человека — тот лежал на боку, накрывшись курткой, и издавал звуки, похожие на работу отбойного молотка.

Вокруг, на соседних креслах, валялись гитары. Три акустики, одна электрогитара с оторванной струной, бас-гитара с наклейкой «AC/DC». На полу — микрофонная стойка, перемотанная синей изолентой. И запах. Стойкий, сложный запах, в котором смешались перегар, пот, дешёвый табак и ещё что-то сладковато-химическое — возможно, остатки какого-то коктейля.

— Где я? — спросил Артём хриплым голосом. Свой голос он не узнал: низкий, с просевшими нотами, как у человека, который вчера орал песни на всю округу.

— В Омске, — ответил кто-то из дальнего угла.

Артём повернул голову, осторожно, чтобы не отвалилась. В кресле напротив сидел мужик лет под пятьдесят, с длинными седыми волосами, собранными в хвост. На нём была футболка «Nirvana» с выцветшим лицом Курта Кобейна и джинсы, которые помнили ещё СССР. Мужик курил сигарету, не открывая окна, и задумчиво смотрел на Артёма.

— Здорово, солист, — сказал мужик. — Ну ты и хороший вчера был. Оборудование разнёс, микрофон укусил. Ты вообще помнишь чего?

— Ничего, — честно признался Артём.

— Ну, бывает. — Мужик выпустил дым в потолок. — Я Серега, басист. Ты — Артём, вокалист и гитарист. Группа «Кислотный дождь». Мы вчера отыграли в каком-то клубе, кажется, «Подвал». Слушателей было человек тридцать, но они орали как бешеные. Ты прыгал со сцены, порвал штаны и сказал, что мы лучшая группа в мире.

— И что потом?

— Потом мы грузились в автобус и ехали в Омск. Следующий концерт — завтра. Сегодня выходной. Можешь досыпать.

Артём закрыл глаза, но сон не шёл. В голову хлынули воспоминания — чужие, но от части уже свои. И постоянно вокруг всего этого крутилась назойливая мысль «Четвёртая жизнь!»

В этой жизни он был рок-музыкантом. Не звездой — нет. Группа «Кислотный дождь» играла на сценах провинциальных клубов, иногда на фестивалях третьего уровня. Их знали в узких кругах — человек двести по всей России, не больше. Записи на «Яндекс.Музыке» слушали по десять-двадцать раз в месяц. Денег не было. Совсем. Артём подрабатывал в музыкальном магазине, Серега — на стройке, ударник Коля — в такси, клавишница Ленка — в школе учителем музыки по совместительству.

Но они были культовыми. В узких кругах их называли «лучшая неизвестная группа страны». У них были фанаты, которые приезжали из других городов. У них был один единственный альбом, записанный на деньги, занятые у Серегиной матери. И у Артёма были длинные волосы до плеч, сейчас они свалялись в колтун, татуировка дракона на предплечье, очень плохая, сделанная в подвале за полторы тысячи, и вечная девушка, которая то бросала его, то возвращалась.

— Ленка где? — спросил Артём, вспомнив, что клавишница одновременно была его девушкой. В этой жизни.

— А вон, — кивнул Серега на заднее сиденье. — Спит. Ты с ней вчера поругался перед концертом. Сказал, что она не понимает твоё творчество. Она назвала тебя придурком и ушла курить. Потом вы помирились, и ты укусил микрофон, хотя это уже вроде обсудили.

— Понятно, — сказал Артём и застонал от головной боли.

Он поднялся, пошатываясь, прошёл в крошечный туалет автобуса (запах там был такой, что лучше не заходить). Посмотрел в мутное зеркало. На него смотрел незнакомец. То есть он, но не совсем. Длинные сальные волосы, серые глаза с красными прожилками, бледная кожа, под глазами — синяки не то от усталости, не то от ударов. Татуировка на шее — какой-то иероглиф, который должен означать «свобода», но скорее означал «курица».

— Я солист рок-группы, — сказал Артём своему отражению. — У меня нет денег, нет дома, есть только автобус и вечное похмелье.

Он усмехнулся. После строгой армейской дисциплины — этот хаос. После запаха ванили — запах перегара. После чистых рук — грязные ногти с остатками чёрного лака.

Он вышел из туалета, с трудом пробрался между кресел к креслу водителя. За рулём сидел Коля, ударник, — лысый здоровяк с лицом человека, который видел всё и ему всё равно.

— Хелло бродяга, — сказал Коля, не оборачиваясь. — Как башка?

— Болит, — ответил Артём.

— Это пройдёт. Я тут навигатор смотрел, до Омска ещё пять часов. Можешь пока текст дописать. Ты вчера обещал новый куплет для «Стеклянных слёз».

— Какой куплет?

— Я не поэт, брат. Твоя работа.

Артём вернулся на своё место, сел. Рядом с креслом лежал блокнот в пятнах и огрызок карандаша. Он открыл блокнот — и увидел стихи. Свои стихи, написанные его почерком. Но он не помнил, чтобы их писал. Впрочем, тело должно помнить.

Он прочитал пару строк: «Стеклянные слёзы на пыльных щеках / Я падаю в пропасть на тонкой струне». Было плохо. Но в этом была какая-то подлинная боль — не выдуманная. Боль человека, который живёт так, как хочет, но страдает от этого.

— Это я написал? — спросил он Серегу.

— Ты, а кто же. Ты всегда такие депрессивные тексты пишешь. Фанатам нравится. Говорят, душевно.

Артём отложил блокнот, посмотрел в окно. За стеклом мелькали унылые пейзажи: поля, берёзы, серые деревушки. Автобус тащился по трассе, подпрыгивая на кочках. Из динамиков доносился тихий гитарный перебор — кто-то оставил включённым усилитель.

— И сколько мы так живём? — спросил он.

— В смысле? — не понял Серега.

— В автобусе. В грязи. В долгах.

— Ты чё, с дуба рухнул? — Серега затушил сигарету о подлокотник. — Мы десять лет уже так живём. Ты сам выбрал эту жизнь, когда десять лет назад, если мне не изменяет память, решил сам всего добиваться и собрал группу. Мать тебя проклинала, отец не разговаривал. А ты сказал: «Рок жив».

Артём промолчал. Десять лет кочевой жизни, грязных клубов, дешёвого виски. Ни семьи, ни дома, ни будущего. Только музыка, которая поднимает его на сцену, а потом бросает в этот автобус, как пустую банку.

— Зачем мы это делаем? — спросил он почти шёпотом.

— Потому что без этого мы никто, — ответил Серега. — Ты сам так говоришь. «Когда я на сцене, я живу. Остальное — существование».

Артём закрыл глаза. Внутри медленно, как гитарный аккорд, рождалось понимание: эта жизнь была свободой, но свободой от всего — от денег, от порядка, от любви, от дома.

— Рок жив, — повторил он слова этой жизни. — Но жив ли я сам?

Ответа не было. Только автобус трясся на ухабах, и где-то на заднем сиденье Ленка, его девушка-клавишница, застонала во сне и перевернулась на другой бок.

Артём взял гитару — ту, что лежала ближе всего. Провёл пальцами по струнам. Они зазвучали — грязно, расстроенно, но живо. Может быть, это то самое, ради чего он вообще проснулся в этой жизни.

— Ладно, — сказал он себе. — Попробуем пожить и здесь.

Он начал настраивать гитару. Пальцы помнили. Даже сквозь наслоение четырёх жизней они помнили, как крутить колки, как дёргать струну, чтобы поймать нужную ноту.

За окном проплывал очередной безымянный город. А впереди был Омск, концерт, толпа и, возможно, ещё один шанс понять, чего он на самом деле хочет.

Первая неделя в теле солиста «Кислотного дождя» стала для Артёма испытанием на прочность. Не физическую — ту, которую он уже прошёл в армии, а моральную, где-то даже аморальную. Потому что хаос, в котором он очутился, не поддавался никакой логике. Ни устава, ни техники безопасности, ни даже элементарного порядка.

Автобус — дом! Он грязный, вонючий, с отваливающейся обшивкой и вечно текущим краном в туалете. Артём, привыкший в армейской жизни к стерильному порядку в казарме, первым делом попытался навести чистоту. Нашёл веник, мусорные мешки, за полчаса собрал горы банок, окурков и обёрток. Когда он вытаскивал из-под сиденья чей-то засохший носок, Серега посмотрел на него с удивлением:

— Ты чё, заболел?

— Убраться решил, — ответил Артём.

— Зачем? Всё равно через день будет тот же срач.

— Не будет. Счас все подорвались тряпки в зубы и драить. — В Артёме восстал внутренний Майор.

— Ты чего, братан, дембельский синдром схватил?

Естественно поубиралась, чуток, только Ленка и та сдалась когда увидела, что всем кроме Артёма пофиг и тихо ретировалась в магаз. Через два дня автобус снова напоминал свалку. Артём понял, что бороться с творческим беспорядком бесполезно — группа жила в этом бардаке, он был частью их бытия, и он сдался, но внутренне скрипел зубами.

Что касается еды, он вспоминал, в армии кормили кашей, у кондитера были круассаны. Здесь же — сплошной фастфуд. На заправках они покупали доширак, чипсы, сосиски в тесте и энергетики. Артём, который в жизни кондитера привык к свежей выпечке и домашней еде, сначала пытался искать нормальную пищу — заказывал в придорожных кафе салаты, супы, но на это уходили последние деньги.

— Солист, ты чего понты кидаешь? — возмутился Коля, ударник, когда Артём отказался от очередной порции «Роллтона». — Мы не в ресторане, жрать будешь то, что есть, а есть у нас доширак и воля к победе

— Жрать это говно я больше не могу, у меня в желудке кислотность и вечная изжога, — сказал Артём. И это была правда — от постоянного фастфуда его действительно начало мутить.

— Кислотность — это наш стиль, солист. Это творческая боль. Можно сказать муки творчества.

Артём вздохнул и съел доширак. Вкус был отвратительный — химический, с привкусом бумаги. Но он вспомнил, как в жизни механика питался пирожками из ларька, и решил, что это не самый страшный вариант.

Денег не было, от слова совсем. После Омска они сыграли концерт в каком-то клубе «Рок-подвал». Народу пришло человек сорок. Вход — двести рублей. Касса — восемь тысяч. Минус аренда площадки, минус бензин, минус «технический райдер» (ящик пива для персонала клуба). На группу осталось три тысячи. Разделили на четверых — по семьсот пятьдесят рублей на брата.

— Это всё? — спросил Артём, глядя на смятые купюры.

— А ты что хотел? — усмехнулся Серега. — У нас не «Ария». Мы группа для души, а не для денег.

— Для души не поешь.

— А мы и не едим. Мы худеем, что бы быть в форме.

Артём понял, что его прошлые проблемы — кредиты кондитера, дефицит запчастей механика, приказы полковника — были роскошью по сравнению с тем, чтобы не иметь денег даже на нормальный обед.

Глава 10. Соло на нервах

На четвёртый день случилось то, что заставило группу взглянуть на Артёма по-новому. У них сломался усилитель — старый «Marshall», который они купили б/у ещё пять лет назад. Зашипел, потом замолчал. Серега, который обычно отвечал за технику, развёл руками:

— Всё, концерт в Томске под вопросом. Усилитель умер.

— Дай посмотрю, — сказал Артём.

— Ты же гитарист, а не технарь.

— Я много кто.

Он взял отвёртку, снял заднюю крышку усилителя. Внутри оказалась плата с конденсаторами, предохранителями, кучей проводов. Артём прикрыл веки, будто давая глазам привыкнуть к темноте, а когда открыл — плата, для него, уже распалась на блоки, контакты, дорожки, вздутый бок конденсатора. Как в автосервисе, только без запаха солярки.

— Есть запасной предохранитель? — спросил он.

— В бардачке, — удивился Серега. — Но ты уверен? А вдруг ты его угробишь окончательно?

— Он уже угроблен. Хуже не будет.

Артём заменил предохранитель. Потом, вспомнив, как паял когда-то проводку на «Волге», аккуратно выпаял старый конденсатор и впаял новый — благо в запасах у группы нашлась старая плата-донор от сгоревшего блока питания. Включил. Усилитель загудел чистым, ровным звуком.

— Охренеть, — сказал Коля, выглядывая из-за барабанов. — Ты это... ты прям мастер.

— Я мастер на все руки, — ответил Артём, вытирая пальцы ветошью. — Гитара, кстати, тоже расстроена. Давай настрою.