Полная версия:
Кит Глубокий Прожилки времени
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Лена, — спросил он за ужином. — А если мы не вытянем? Если кондитерская закроется?
Лена не подняла глаз от тарелки, только сжала вилку так, что костяшки побелели.
— Тогда у нас будет два месяца, чтобы собрать вещи, — сказала она ровно, слишком ровно. — Или даже меньше. И мы поедем к маме. Там нас пятеро в двушке. И три кошки. И одна ванная.
Она посмотрела на него в упор. И добавила:
— Мне кажется, ты просто не хочешь этого понимать.
Артём представил эту картину. Тещу. Котов. Детей в одной комнате. Себя без работы. И понял, что ад — это не масло на щеке. Ад — это когда ты отвечаешь не только за себя.
Затем он полез в интернет искать способы спасти бизнес. Блоги, форумы, видео с самозваными гуру маркетинга. «Как увеличить продажи в три раза за неделю», «Тайная психология покупателя», «Инстаграм для кондитеров — пошаговый план». Он прочитал с десяток статей, посмотрел тучу роликов и в итоге закрыл ноутбук с ощущением, что его переехал самосвал.
— Они говорят про воронку продаж, — пожаловался он Лене. — Про лид-магниты, прогревы, ретаргетинг. Я не понимаю ни слова. Это какой-то марсианский язык.
— Это язык бизнеса, — вздохнула Лена. — Ты работаешь на себя. Никто не научит тебя за пять минут.
— Но мне нужно срочно. У нас два месяца.
— Тогда нанимай маркетолога. Или учись.
— На что нанимать? У нас денег нет.
Лена пожала плечами и ушла укладывать детей. Артём остался один на кухне, с ноутбуком и остывшим чаем. В голове гудело. Он взял в руки венчик — теперь уже родной, привычный — и начал машинально взбивать яйца для завтрашних эклеров. Руки работали, мозг перебирал варианты.
«Можно скинуть цену. Но тогда качество упадёт. Можно расширить ассортимент — но где взять время? Можно устроить акцию — но кто узнает?»
Ни один вариант не казался правильным. Он чувствовал себя так же, как когда-то в сервисе, когда клиент пригонял машину со странным стуком, а ты перебираешь всё подряд, и никак не можешь найти причину. Только тогда стук был в двигателе. А теперь — в жизни.
На утро он развозил заказы по городу на маленьком фургоне с логотипом «Сладкие прожилки». Последний адрес — офис какой-то IT-компании, где заказали тридцать капкейков на презентацию. Артём зашёл в холл, поставил коробки на стойку ресепшена и вдруг услышал знакомый голос.
— Артём? Ты? С ума сойти!
Он обернулся. Перед ним стоял мужчина его возраста, в дорогом костюме, с бейджем «Директор по развитию». Лицо — знакомое, но он никак не мог вспомнить, откуда.
— Петрович? — нерешительно сказал Артём, потому что в памяти всплыла кличка «Петрович» — так в техникуме звали одного парня, вечно лохматого, с двойкой по черчению.
— Он самый! — мужчина рассмеялся и хлопнул его по плечу. — А я смотрю — твоя кондитерская. Ты, говорят, крутой шеф-повар стал? А помнишь, как ты мне движок собрал, а потом мы поехали шашлыки жарить и ты чуть машину не сжёг?
Артём напрягся. В его памяти (той, старой, механиковской) Петрович был его одногруппником. Они вместе мучили «классику», вместе сдавали экзамены, вместе пили пиво после пар. Но в новой жизни, кондитерской, он не учился в техникуме. И Петровича знать не мог. А Петрович, судя по всему, знал его.
— Ты чего? — Петрович заметил замешательство. — Не узнаёшь? Двадцать лет не виделись, а я тебя сразу узнал. Ты мало изменился. Только похудел и руки чистые.
— Руки… да, — выдавил Артём. — Петрович, а ты как здесь?
— Директором по развитию. Слушай, а давай встретимся, выпьем кофе? Расскажешь, как ты из механика в кондитеры подался. Я всегда думал, ты так и будешь гайки крутить.
Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног. Петрович помнил его старую жизнь. Не эту — кондитерскую. А ту, механиковскую. Но как? Разве это возможно? Ведь если Артём изменил прошлое, то никто, кроме него, не должен помнить альтернативную версию.
— Давай завтра, — сказал он, чтобы что-то сказать. — Я позвоню.
Он вышел из офиса, сел в фургон и долго сидел, глядя на руль. Потом позвонил Лене:
— Лен, слушай... — он замолчал, подбирая слова. — Я сейчас встретил одного типа. Он меня узнал, но назвал механиком. Сказал, мы вместе в техникуме учились.
В трубке повисла пауза. Слишком долгая.
— Артём, — голос Лены стал осторожным, как у человека, который боится спугнуть. — Ты устал? Может, тебе отдохнуть? Какие ещё механики? Ты даже розетку починить не можешь.
— Я серьёзно.
— Тогда иди к врачу. Или выпей валерьянки. У нас кредит, а ты мне про техникум рассказываешь.
Значит, Лена помнила только одну историю — кондитерскую. Петрович — другую. Две реальности сосуществовали, и только Артём видел обе. Как будто он стоял на перекрёстке времени и смотрел на все дороги сразу.
Вечером он не спал. Лежал в кровати, смотрел в потолок с лепниной и думал. Лена спала рядом, тихо посапывая. На тумбочке лежала детская игрушка — крокодил, которого ему подарил Глеб. Артём взял игрушку, покрутил в руках.
— У меня есть всё, о чём я мечтал в сервисе, — прошептал он. — Семья. Чистые руки. Дело, которое я люблю (ну, почти люблю). Дети, которые меня обожают. Почему же я не чувствую себя счастливым?
Потому что страшно, ответил внутренний голос. Страшно, что кондитерская рухнет. Страшно, что ты не справишься. Страшно, что Лена разлюбит, когда увидит, какой ты на самом деле — не гениальный кондитер, а бывший механик, который не знает, что такое «ретаргетинг». И ещё страшнее — что дети вырастут и поймут, что их папа — самозванец.
— Это не моя жизнь, — сказал он едва слышно. — Я украл её у какого-то другого Артёма. У того, кто действительно умел печь. Кто не путал крем «Англез» с отработанным маслом.
Он закрыл глаза. И перед внутренним взором, как на старой плёнке, поплыли картинки из первой жизни. Вован, падающий в лужу с маслом. Дядя Вася, считающий деньги. «Логан» с вечным чек-энджином. Бздюньский с его «вы уверены?». И вдруг — прорыв: а что, если там, в той жизни, тоже было что-то хорошее? Что-то, что он потерял, мечтая о сладком?
— Свобода, — понял он вдруг. — Там я был свободен. Никто от меня не зависел. Я мог послать клиента, уйти в запой, не прийти на работу — и пострадал бы только я. А здесь… здесь я в клетке. Золотой, вкусно пахнущей, но клетке.
Мысль была крамольной. Он прожил десять дней в раю и понял, что рай — это тоже тюрьма. Просто с лучшими обоями.
В голову полезли воспоминания из детства. Мама. Развод родителей, когда ему было восемь. Он остался с мамой, а отец ушёл, хлопнув дверью. Мама потом часто говорила: «Ты похож на отца. Такой же упрямый. Может, если бы ты жил с ним, стал бы военным, как он, — и не маялся бы».
Отец был военным лётчиком. Ушёл к другой женщине, потом пропал, потом изредка звонил, но Артём не хотел с ним разговаривать. А теперь он подумал: а что, если бы он тогда, во втором классе, после развода, остался с отцом? Уехал бы в другой город, пошёл бы в кадетскую школу, потом в лётное училище. Сейчас был бы майором, может, даже подполковником. Летал бы на истребителях, отдавал честь, пил с сослуживцами. Никакой выпечки, никаких кредитов. Простая мужская жизнь.
— Мама, — прошептал он в темноту. — Ты говорила, что я должен был стать военным. Как отец.
Лена пошевелилась во сне, что-то пробормотала. Артём осторожно встал, прошёл на кухню, сел за стол. Включил ноутбук. В поисковой строке набрал: «Можно ли изменить прошлое дважды».
Поиск выдал десятки ссылок на философские статьи, фантастические рассказы и форумы, где люди обсуждали теорию параллельных вселенных. Артём закрыл ноутбук. Он и так знал ответ. Можно. Первый раз получилось. Получится и второй.
— А если я ошибусь? — спросил он себя. — Если проснусь в худшей жизни? Если потеряю Лену, Машу, Глеба? Если этого Артёма-кондитера больше не будет?
Но внутри уже зрело решение. Потому что он был не кондитером. Не механиком. Не военным. Он был человеком, который всегда ищет лучший вариант. Который вечно недоволен тем, что имеет. Который смотрит на чужую траву и думает: а может, она зеленее?
Это было его проклятие, а возможность прыгнуть в другую жизнь — это его дар.
Артём подошёл к окну. За стеклом — утро, 4:30, темно, только фонари горят. Напротив светится вывеска «Хлебного дома 17». В его кондитерской тишина. Дети спят. Лена спит.
— Если бы я во втором классе остался с отцом, — сказал он в пустоту, тихо-тихо, почти беззвучно. — Если бы я не остался с мамой, а уехал к нему… пошёл бы в кадеты, в лётное училище…
Слова повисли в воздухе, как запах ванили. Или масла. Или пороха.
Артём вернулся в спальню, лёг рядом с Леной, взял её за руку. Она не проснулась, но пальцы сжала в ответ. Он поцеловал её в плечо, потом повернулся на другой бок и закрыл глаза.
— Прости, — прошептал он. — Но я должен попробовать.
Засыпая, он услышал тот же странный щелчок, что и в прошлый раз. Будто где-то внутри Вселенной переключили передачу. Или завели двигатель. Или открыли духовку.
А когда он открыл глаза в следующий раз, вокруг пахло не ванилью.
Пахло железом, потом и утренней побудкой.
Глава 6. Подъём
Пробуждение было спонтанным.
Резкий, противный звон будильника на тумбочке, который напоминал звук старого дискового телефона. Артём машинально хлопнул ладонью по кнопке, промахнулся, хлопнул ещё раз. Будильник замолчал.
Он открыл глаза.
Потолок — серый, но без трещин, с одной лампой дневного света. Не его спальня с лепниной, не его однушка с трещиной в виде Африки. Комната маленькая, квадратная, кровать узкая. Справа — тумбочка, на ней стакан, кружка, какой-то бланк. Слева — шкаф-купе, дверца приоткрыта, там виднеются вешалки с формой. Пахнет мастикой для обуви, дешёвым стиральным порошком и... керосином? Или соляркой?
Артём сел на кровати. Тело отозвалось непривычной лёгкостью, но и не той расслабленностью кондитера. Это была жёсткая, поджарая бодрость человека, привыкшего вставать затемно и без раскачки.
Он посмотрел на свои руки. Чистые, но не так, как в жизни повара, пальцы жёстче, на ладонях мозоли — не от гаечного ключа, а от турника и штурвала. Коротко стриженные ногти, никаких следов крема или масла. Руки военного.
— Ну и где я теперь? — спросил он вслух. Голос звучал ниже, груднее, с лёгкой хрипотцой — будто прокуренный, хотя дымом, в комнате, не пахло.
Короткий взгляд в окно, взлётная полоса уходила вдаль, серая бетонная лента, расчерченная белыми полосами и огнями. На ней кое-где виднелись тёмные пятна — следы резины от колёс самолётов. Слева — ряд металлических ангаров, огромных, приземистых, окрашенных в защитный зелёно-серый цвет. Ворота одного из ангаров были открыты, и оттуда торчал хвост истребителя с вертикальным стабилизатором, похожим на акульий плавник.
Прямо перед окном, метрах в двухстах, на бетонных плитах стоянки замерли три истребителя. Они стояли в ряд, тупые и тяжёлые. Серые, будто вылепленные из глины, с широкими провалами воздухозаборников, похожих на открытые пасти. Артём почувствовал, как его замутило: эти штуки сейчас должны поднять его в небо, а он даже не знает, где у них стоп-кран. Крылья — плоские, безжизненные, с подвешенными синими болванками ракет. Вблизи они не казались хищными — скорее громоздкими, неуклюжими, как доисторические ящеры.
Между самолётами суетились техники в синих куртках и ушанках. Один проверял что-то в открытом отсеке двигателя, другой прилаживал стремянку, третий просто стоял, курил и смотрел на небо. Ветер доносил их голоса — отрывистые, неразборчивые команды, перемешанные с металлическим лязгом и шипением пневматики. Пахло керосином, резиной и холодным бетоном — резким, непривычным запахом, в котором не было ничего домашнего. Ни кофе, ни масла, ни ванили. Только техника, топливо и готовность сорваться в небо.
— Обалдеть, — выдохнул Артём. — Я что, лётчик?
Он отошёл от окна и заметил на стене фотографию. Рамка простая, алюминиевая. На фото — он, но другой: короткая стрижка, камуфляж, лётный шлем на боку, стоит на фоне истребителя Су-27. Рядом — мужчина постарше, очень похожий. Та же форма, те же погоны, но звёзд больше. Отец. Точно отец — только старше на двадцать лет, седой, с жёсткими морщинами.
— Папа, — сказал Артём, и в голову хлынули воспоминания.
Не потоком — просто волной которая набегает принося новый песок. Вот он, восьмилетний, стоит в коридоре. Мама плачет. Отец собирает чемодан. Ссора — последняя, громкая, с битьём посуды. Мама кричит: «Он остаётся со мной, ты его не получишь!» Отец: «С тобой он станет тряпкой!» Артём сжимает кулаки, смотрит на отца, который никогда не был дома, на мать, которая вечно усталая. И вдруг делает шаг. Просто подходит к отцу и берёт его за руку. Тот замирает. Мать замирает. Потом — слёзы, крик, хлопанье двери. Артём уезжает с отцом в другой город, в кадетскую школу, потом — лётное училище, служба. Мать больше не звонит, он сам звонит редко, говорит коротко, отрывисто — как отец. Она умирает через пять лет от сердечного приступа. Он не приезжает на похороны — просто не хочет. «Не могу, мам, — сказал он тогда про себя, но она уже не услышит его. — Не могу». Внезапно его начинает тошнить от запаха керосина и ососзнания ситуации, он хватается за подоконник
— Чёрт, — выдохнул Артём, проводя рукой по лицу. В горле стоял ком. В этой жизни он предал мать. Остался с отцом, которого почти не знал, и потерял её. И даже не попрощался.
В дверь тихо постучали — три коротких удара.
— Товарищ майор, — послышался приглушённый голос. — Завтрак через двадцать минут. Ваша форма поглажена, в шкафу.
— Спасибо, — ответил Артём, удивляясь, как легко слово «спасибо» превратилось в короткое, почти отрывистое «спс» по-военному.
Шаги удалились. Артём подошёл к шкафу, открыл. Внутри — три варианта: повседневная форма (оливкового цвета), парадная (темно-синяя с золотом) и лётный комбинезон. Он выбрал повседневную, быстро оделся. Китель сел идеально — будто шили на заказ. На погонах — звезды. Майор. Он майор ВКС России, заместитель командира эскадрильи по лётной подготовке.
В кармане кителя — блокнот и ручка. В блокноте стояла сегодняшняя дата и расписание на день: 09:00 — инструктаж, 10:30 — вылет Сомовым???, 14:30 — разбор. Внизу, обведённое жирной чертой, стояло: «Отец звонил. Заехать!»
Отец, жив, рядом. Артём почувствовал смешанные чувства — горечь, вину и одновременно странную, незнакомую надежду. В предыдущей жизни у него была Лена и дети — он научился быть отцом. В этой — у него есть свой отец, живой, и это шанс что-то исправить или наоборот — добить.
Он вышел из комнаты. Коридор — длинный, казарма одним словом, хоть и для офицеров, с зелёными стенами и табличками «Посторонним вход воспрещён». В столовой — запах каши и чая. За соседним столиком — подполковник с нашивкой штурмана, грузный, с мятым лицом.
— Сидоров, садись, — кивнул он. — Ты чего такой кислый? Ночь не спал? Или опять с отцом поругался?
— Нормально, — ответил Артём, беря поднос с кашей. — Просто утро тяжёлое.
— Утро всегда тяжёлое, — философски заметил подполковник. — Ты сегодня в паре с Сомовым. Парень зелёный, горячий. Ты его придерживай, а то он в облаках потеряется. Задача — перехват учебной цели. Погода хреновая, видимость — три километра. В общем, не расслабляйся.
— Принял, — кивнул Артём, хотя внутренне похолодел.
Он не умел летать, вообще, никогда. В прошлой жизни он боялся даже на эскалаторе стоять без поручня. А тут — истребитель. Скорость, перегрузки, высота. Он вздохнул и вспомнил свой опыт в кондитерской — руки помнили, даже когда мозг паниковал. Может, и здесь сработает тот же механизм?
После завтрака — инструктаж. Большая комната с картами, экранами, группа офицеров в форме. Полковник, командир части, монотонным голосом читает сводку: «Ветер юго-западный, порывы, облачность…» Артём слушает вполуха, кивает, когда надо. Тело ведёт себя как надо — ноги не трясутся, голос не дрожит. Он даже задаёт уточняющий вопрос по радиообмену, хотя не понимает половины терминов. Вопрос оказывается умным — полковник одобрительно кивает.
Потом — на стоянку. Истребитель Су-27 — серый, огромный, с хищным носом. Техники проверяют системы, шланги, датчики. Артём подходит, касается рукой фюзеляжа. Металл холодный, влажный от утренней росы.
— Товарищ майор, готовность подтверждена, — докладывает техник.
— Хорошо, — отвечает Артём, забираясь по трапу в кабину.
Внутри — тесно, пахнет резиной и топливом. Он садится в кресло, пристёгивается — руки сами находят ремни, сами затягивают, сами проверяют замки. Надевает шлем с визором. В наушниках захрипело, потом пробился голос Сомова — молодой, срывающийся на фальцет:
— Шестнадцатый, я Семнадцатый, запуск подтверждаю. Слышите меня? Приём!
Артём нажал кнопку передатчика, но палец соскользнул, и он нажал дважды. В ответ — лишь треск. Он прочистил горло:
— Семнадцатый, Шестнадцатый на связи. Слышу тебя с помехами. Давай по делу. Запуск.
Двигатели запускаются с глухим рокотом, который превращается в вой. Вибрирует всё — кресло, педали, рычаги. Артём переводит взгляд на приборную доску — сотни индикаторов, стрелок, цифр. В жизни кондитера он боялся перепутать граммы муки. Здесь — риск перепутать рычаг форсажа с тормозом.
Рулёжка — как на автопилоте. Ноги сами давят на педали, руки тянут штурвал. Самолёт выруливает на полосу, замирает. В наушниках голос диспетчера: «Шестнадцатый, взлёт разрешён».
— Понял. Шестнадцатый — взлетаю.
Артём переводит рычаги вперёд. Истребитель рвётся с места, вдавливая его в кресло с силой в несколько раз превышающей силу тяготения. Земля уходит вниз, превращается в пятнистый ковёр. Сердце колотится где-то в горле, но руки спокойны. Они сами управляют машиной — доворачивают, выдерживают курс, следят за приборами.
Через несколько минуту Сомов заорал в эфир так громко, что динамик захрипел:
— Цель! Пеленг тридцать! Вижу её, майор! Что делаем?
Артём уставился на радар. Точка мерцала, и он понял, что не знает, как переключить режим захвата. Он нажал наугад красную кнопку — на экране загорелся квадрат.
— Беру на себя, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Семнадцатый, заходи с левого, я прикрою.
Он ведёт пару на перехват, даёт команду на атаку. Когда Сомов имитирует пуск, он чувствует не гордость, а холод. В этой жизни он — оружие. Машина для убийства. Даже если сейчас — учебка, то завтра может быть война.
— Цель поражена, — рапортует Сомов. — Товарищ майор, мы жёстко её взяли!
— Возвращаемся, — коротко бросает Артём.
Заход на посадку. Шасси выпущены. Бетонка приближается, мягкий толчок — колёса коснулись. Торможение, рулёжка, остановка. Артём стянул шлем и уронил его на сиденье. Пальцы тряслись так, что он не мог расстегнуть замок на комбинезоне — пришлось подождать, пока пройдёт спазм. Он посмотрел на свои руки: они были мокрыми от пота, от напряжения, которое сжимало всё тело. Ему было плевать, адреналин это или страх. Главное — он не разбился. И это чудо, что он вообще вспомнил, как выпускать шасси. Он вылезает из кабины, спускается по трапу. Техники уже суетятся вокруг, проверяют системы.
— Отлично, майор, — говорит подполковник, который ждал на стоянке. — Сомов нормально отработал, цель взяли. Так держать.
— Спасибо, — отвечает Артём, стараясь не показать, как у него подгибаются колени.
Он идёт в свою комнату, садится на кровать. Перед глазами — всё ещё облака, земля с высоты, приборная доска. Он закрывает глаза и видит Лену, Машу, Глеба. Потом — Вована, падающего в масло. Потом — серый бетон аэродрома.
Артём достает блокнот, видит запись, позвонить отцу, и тут осознает что не может вспомнить телефон отца, его просто нет в памяти ни одной жизни...
Он смотрит на фотографию отца. Тот улыбается, держит его за плечо. У Артёма нет жены, нет детей, нет даже нормальных друзей. Только долг, приказы и небо.
Глава 7. Взлётная полоса
Первые несколько дней в теле майора ВКС Артём чувствовал себя так, будто его посадили в машинку на радиоуправлении, и кто-то невидимый управляй ей проходя на бешеной скорости с миллиметрах от стен. Всё вокруг было чужим, непонятным и пугающим, но тело, проклятое тело, делало вид, что так и надо.
В жизни кондитера он вставал в 4 утра сам, без будильника, потому что тесто любило ранний подъём. Здесь же в 6:00 его поднимал противный звонок армейского будильника, и первая мысль была: «Какого хрена я здесь делаю?» Но вторая мысль, автоматическая, уже командовала: «Отставить рассуждения, умываться, строиться».
Он быстро понял, что армия — это не место для рефлексии. Здесь всё было расписано по минутам: зарядка, завтрак, инструктаж, полёты, обед, разбор полётов, ужин, вечерняя проверка, отбой. Никакой вариативности, никакого права выбора. Даже то, как складывать форму на тумбочке, было регламентировано приказом. Артём попытался было положить ремень поверх кителя, как делал дома в своей однушке, — через пять минут прибежал старшина и сделал выговор за «нарушение уставного порядка хранения предметов вещевого довольствия».
— Товарищ майор, вы же сами учили молодёжь, — обиженно сказал старшина, перекладывая ремень на положенное место.
— Учил, — буркнул Артём, потирая висок. — Голова раскалывается с утра. Ты уж извини, если что не так.
Старшина посмотрел на него с подозрением, но спорить с майором не стал.
В столовой кормили сытно, но без души. Каша — перловая или гречневая, омлет — резиновый, чай — из огромного чайника с привкусом железа. Никаких круассанов, никаких эклеров, никакого заварного крема. Артём с тоской вспоминал Ленины завтраки — яичницу с помидорами, свежий багет. Здесь же пахло щами и дешёвым маргарином.
— Сидоров, ты чего клюёшь? — спросил подполковник, которого все за глаза звали «Дядей Мишей». — Аппетита нет? Или опять диету удумал?
— Нет, — ответил Артём, жуя безвкусную кашу. — Просто вспомнил, как в прошлой жизни… — Он осёкся. — В общем, ничего.
Подполковник хмыкнул, ничего не понял, но отстал.
Полёты это была самая большая проблема. Артём в глубине души надеялся, что его навыки автомеханика пригодятся в небе. В конце концов, истребитель — это тоже машина. Только вместо колёс — крылья, вместо двигателя внутреннего сгорания — турбореактивный, вместо педалей газа — рычаги управления двигателями. Ан нет.
В первый же полноценный учебный вылет, не простой перехват, а отработка сложного пилотажа, он попытался «послушать двигатель» так, как привык в сервисе: чуть сбавить обороты, прислушаться к вибрации, понять, нет ли постороннего стука. Но в реактивном двигателе нет стука. Есть только вой, свист и рёв, которые меняются не от неисправностей, а от режима работы.
— Шестнадцатый, ты чего скорость сбросил? — раздался в наушниках голос ведущего. — Потеряешь подъёмную силу!
— Понял, — ответил Артём и добавил газу.
Истребитель рванул вверх, и его вдавило в кресло с силой четырёхкратной перегрузки. Лицо онемело, кровь отлила от головы, перед глазами поплыли звёзды. Он кое-как выровнял машину, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
После посадки, когда заглушили двигатели и сняли шлемы, ведущий — подполковник Корнев, сухой жилистый мужик с лицом, которое не улыбалось даже на свадьбе собственной дочери — отозвал Артёма в сторону.
— Сидоров, — сказал Корнев тихо, но так, что у Артёма по спине побежали мурашки. — Ты что в воздухе делал?
— Отрабатывал задание, — ответил Артём, стараясь не отводить взгляд.
— Ты сначала скорость сбросил на манёвре. Потерял подъёмную силу. У тебя самолёт чуть в штопор не ушёл. Это раз. Потом — вместо того чтобы плавно выйти из режима, ты дал форсаж на полную. Перегрузка... Техника безопасности? Регламент? Ты «Курс лётной подготовки» открывал хоть раз?
— Открывал, — соврал Артём. Он понятия не имел, что это за курс.
— Тогда почему ты забыл, что плавное изменение режима — основа основ? Ты не на жигулях едешь, где газ и тормоз в пол это норма. Ты на истребителе. Резкая смена тяги на малой скорости — это потеря устойчивости, сваливание, катапультирование, труп. Понял меня?
— Так точно, — выдохнул Артём.
— Тогда имей совесть. Ты майор, чёрт возьми. За тобой молодёжь тянется. Сомов на тебя смотрит как на идола. А ты нарушаешь регламенты, как курсант на первом вылете. — Корнев помолчал, потом добавил уже спокойнее: — Ты хорошо летаешь, Сидоров. Я не знаю, что с тобой последние дни — может, перегорел, может, проблемы дома, но возьми себя в руки. Следующий такой вылет — пойдёшь к полковнику на ковёр. Всё, свободен.
Артём кивнул, развернулся и пошёл к стоянке. Спина взмокла. В ушах до сих пор стоял голос Корнева — не громкий, но режущий, как нож. Он сел на скамейку у ангара, закрыл лицо руками.
— В прошлой жизни, — прошептал он, — у меня дядя Вася вычитал из зарплаты. В этой — чуть не отстранили от полётов. И там, и там — кто-то учит меня жить.
