Кит Глубокий Прожилки времени

Он взял гитару, провёл пальцами по струнам. Настроил на слух — чисто, без тюнера. Группа смотрела на него с недоверием. Раньше Артём, настраивался с помощью приложения на телефоне и вечно жаловался, что «струны дерьмовые».

— Ты чего, тебя подменили? — спросил Серега.

— Можно и так сказать, — усмехнулся Артём.

Вечером в Томске клуб назывался «Старый пивовар», хотя пивом там и не пахло — только потом и дешёвым дымом. Площадка была тесная, с низким потолком, на котором хлопьями отслаивалась краска, и сценой размером с два спальных места в автобусе. Зрители набились так плотно, что в заднем ряду лица сливались в одно пятно. Артём насчитал около пятидесяти человек — для них это был успех.

Усилитель, который он починил сегодня утром, работал как часы. Чистый, ровный звук без помех и шипения. Серега, проверяя бас, одобрительно кивнул: «Ты прям волшебная фея, Сидоров». Артём усмехнулся — волшебник, который когда-то менял прокладки ГБЦ.

Первые аккорды — и толпа взорвалась. Не так, как в кино, когда тысячи фанатов поднимают руки. Нет — по-настоящему: крики, топот, чья-то банка, покатившаяся по полу. Артём закрыл глаза на секунду, вдохнул запах пота и перегара, а когда открыл — пальцы уже сами побежали по грифу. Он не думал, куда ставить пальцы. Они знали. Они помнили все песни, все переходы, все соло — будто он играл их тысячу раз.

Голос тоже подчинился не сразу, а после первых двух песен — и вовсе обрёл какую-то хриплую, надрывную мощь. Артём слышал себя со стороны и не верил, что это он. В той, кондитерской жизни, он только взбивал крем. В армейской — отдавал команды. А здесь он творил, пел о боли, о свободе, о том, чего никогда не имел. И люди верили.

— СТЕКЛЯННЫЕ СЛЁЗЫ! — заорал кто-то из первого ряда.

Артём кивнул барабанщику, и они врезали тяжёлый, грустный ритм — тот самый, текст которого он доучивал по дороге. Он пел и смотрел в зал. Там, в темноте, горели десятки глаз. Молодые, старые, пьяные, трезвые — все они смотрели на него. На человека, который стоял на этой хлипкой сцене и орал в микрофон, порванный и подмотанный изолентой.

В середине сета он почувствовал, что энергии слишком много — она распирала грудную клетку, требовала выхода. И он прыгнул. Со сцены в зал, прямо на руки первых рядов. Толпа подхватила его, пронесла метров пять, а потом поставила обратно — и вот он уже стоит снова на сцене и продолжая играть. Штаны, старые джинсы с дыркой на колене, не выдержали — опять треснули по шву, обнажив колено. Артём заметил это только в момент паузы, усмехнулся и решил не прятать. В конце концов, это рок. Штаны — расходник.

В первом ряду мелькнули лица — две брюнетки и рыжая с ирокезом. Одна подкинула ему записку, смятую в комок. Артём поймал её на лету, даже не взглянув: там всё равно будет сердечко и телефон. Он убрал бумажку в карман, даже не развернув. Одна из них крикнула: «Артём, ты бог!». Он чуть не рассмеялся. Бог, который утром чинил усилитель паяльником, а днём считал деньги на обеде.

Тепло софитов — на самом деле это были не софиты, а три дешёвых LED-прожектора, купленных на «Алиэкспрессе» — от них грело лицо. Вибрация от бас-гитары проходила сквозь пол, поднималась по ногам, резонировала в груди. Артём чувствовал, как его собственная душа вибрирует в унисон.

Это было круто. Не «правильно», как в армии. Не «вкусно», как в кондитерской. Не «надёжно», как в автосервисе. А именно круто — по-настоящему, до мурашек, до слёз, которые он прятал за хриплым криком в микрофон.

Когда они отыграли последнюю песню, зал взорвался снова. Кто-то свистел, кто-то стучал бутылкой по столу, кто-то просто орал «Браво!». Артём стоял на краю сцены, вытирая пот со лба рукавом футболки, и смотрел в эту пёструю, живую, дышащую толпу.

— Спасибо, Томск! — сказал он в микрофон. Голос сел, но это было даже лучше.

Он спрыгнул со сцены, прошёл сквозь расступившихся людей к бару и заказал воду. Не пиво, не виски — воду. Коля подошёл, хлопнул по плечу:

— Ты сегодня выдал. Я такого Артёма не помню. Ты прям… ожил.

— Может быть, — ответил Артём. — А может, я только сейчас понял, зачем я здесь.

Он не договорил. Потому что сам ещё не до конца понял. Но впервые за четыре жизни он чувствовал, что делает что-то не потому, что надо, а потому, что хочется. Даже если за это платят копейки. Даже если штаны рвутся. Даже если завтра снова будет дошик.

Сегодня была музыка.

— Классный концерт, — сказала Ленка после выступления, когда они грузили аппаратуру. — Ты сегодня особенно орал. Душевно.

— Спасибо, — ответил Артём. Он посмотрел на неё внимательнее. Ленка была симпатичная: короткая стрижка, тёмные глаза, худая, с вечной усталостью в лице. Его девушка в этой жизни. Она его любила? Или просто привыкла?

— Ты чего такой задумчивый? — спросила она.

— Думаю, стоит ли нам продолжать.

Ленка замерла.

— В смысле? Группу хочешь бросить? Ты же сам говорил, что это твоё всё.

— Говорил, — кивнул Артём. — Но, наверное, я ошибался.

Она не ответила, отвернулась и пошла помогать таскать колонки.

Ночью, в автобусе, когда все спали, Артём сидел на переднем сиденье и смотрел на бесконечную трассу. Коля вёл автобус, молча, с закрытым ртом, иногда отхлёбывая из термоса с чаем.

— Коля, — спросил Артём. — Тебе нравится эта жизнь?

— А что мне ещё может нравится? — ответил ударник. — Я в такси работаю между концертами. Дома у меня нет, семьи нет. Только барабаны. И вы.

— И ты счастлив?

Коля помолчал. Потом сказал:

— Знаешь, солист, я когда на сцене — да. А когда в такси — нет. И получается что без сцены я бы вообще не жил. Так что выбирать не приходится.

Артём кивнул. Эта жизнь была свободой, но свободой нищего. Адреналин, четырнадцать концертов в туре не окупали даже пятисот рублей в день на еду. И он понял, что через некоторое время снова задаст себе главный вопрос: «А если бы я стал не рокером, а кем-то другим?»

Но сейчас — нужно было выжить. И, чёрт возьми, его навыки автомеханика пригодились даже здесь.

На следующей заправке он залез под капот автобуса — тот начал перегреваться на подъёмах. Диагностировал завоздушенную систему охлаждения, стравил воздух, долил тосол. Автобус поехал легче. Коля похлопал его по плечу:

— Слушай, может, тебе не петь, а ремонтировать автобусы? У тебя талант.

— У меня много талантов, — ответил Артём, вытирая руки. — И хоть бы один мог меня кормить.

Он сел на своё место, взял гитару и начал перебирать струны. Пальцы выводили грустную мелодию — ту, что он слышал когда-то в другой жизни, в другой реальности. Мелодию, в которой не было ни керосина, ни масла, ни ванили, только чистая, нищая свобода.

Турне подходило к концу. Последний концерт — в Новосибирске, маленький клуб «Под мостом», где потолок был такой низкий, что Артём едва не касался его головой, а сцена напоминала деревянный поддон. Отыграли достойно, но зал был полупустым — двадцать три человека, включая бармена и охранника.

После концерта Коля объявил:

— Денег на обратную дорогу хватит, если будем спать в автобусе и есть гречку. Гонорар — четыре тысячи. Вычитаем аренду площадки, бензин, тосол для двигателя (спасибо Артёму, что вовремя долил, а то бы встали). На каждого — по четыреста рублей.

— Четыреста? — переспросил Артём. — За двадцать дней турне? Это по двадцать рублей в день?

— Это Рок, детка, — усмехнулся Серега, но улыбка вышла кривой.

Ленка молча собирала провода, складывала педали. Она выглядела уставшей — не той молодой усталостью, которая проходит после сна, а глубокой все поглощающей. Артём заметил, что последние дни она почти не смотрела на него.

В автобусе, когда они выехали, Артём сел рядом с Ленкой.

— Ты чего молчишь? — спросил он.

— А что говорить? — ответила она, не поворачиваясь. — Тур закончен. Денег нет. Через неделю ты пойдёшь работать в «Музторг» на тридцатитысячную ставку, я — в школу учительницей музыки за двадцать пять. Будем три месяца копить на следующий тур. Опять бегать по клубам, спать в автобусе, есть доширак. И так уже десять лет.

— А ты хотела бы чего-то другого?

— Я хотела бы, чтобы мы перестали делать вид, что мы звёзды. — Ленка наконец повернулась. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. — Ты талантливый, Артём. Очень. Но талант не накормит. Мы не молодеем. Коле за сорок, Сереге под пятьдесят, мне тридцать пять. Через десять лет что? Будем играть на корпоративах для пьяных менеджеров? Или откроем магазин гитар?

Артём молчал. Она была права. Он уже понял это неделю назад, когда перепаял конденсатор в усилителе. Тогда мелькнула мысль: «Я чинил машины, я пёк торты, я летал на истребителе — и везде я хоть что-то зарабатывал. А здесь? Здесь я теряю деньги».

— Я люблю тебя, — сказала Ленка. — Но я больше не могу так жить. Я хочу что-то поменять... я... я... я изменила тебе с барменом две недели назад, так как мне хотелось что-то для себя, а не только ради тебя... Тебе надо измениться.

Она встала и ушла в конец автобуса, к своему спальному месту. Артём не пошёл за ней. Он остался сидеть, глядя в тёмное окно, по которому стучал мелкий осенний дождь.

— Измениться? — прошептал он. — Я меняюсь каждую неделю. Только лучше не становится.

Через три дня они были в Екатеринбурге. Автобус поставили в гаражном кооперативе, разгрузили аппаратуру. Группа расползлась по своим углам: Серега — к матери в двушку на Уралмаше, Коля — в съёмную комнату у депрессивной старушки, Ленка — в общежитие музыкального училища, где она когда-то училась.

Артём остался один. В этой жизни у него была съёмная однушка на окраине, с пластиковым окном, которое не закрывалось, и запахом сырости. Он пришёл туда, бросил рюкзак на пол, лёг на скрипучий диван и уставился в потолок. На потолке не было трещины в виде Африки — там было пятно от протекавшей крыши, похожее на Австралию. Всё возвращалось на круги своя.

На следующий день он пошёл в «Музторг» — небольшой магазин на первом этаже жилого дома, где торговали струнами, медиаторами, дешёвыми синтезаторами и нотами. Хозяин, толстый лысый мужик по имени Роберт, он же Роберт Карлович, бывший джазовый пианист, встретил его без энтузиазма.

— Сидоров, ты как раз вовремя. Прошлый продавец сбежал в такси. Будешь работать за процент. Три процента от продаж плюс оклад пятнадцать тысяч. Если сдашь отчётность вовремя.

— Пятнадцать? — переспросил Артём. Это была малая часть того, что он зарабатывал кондитером, и втрое меньше, чем у военного.

— Не нравится — дверь там.

Артём остался. Потому что в этой жизни выбора не было.

Первые два дня в магазине были пыткой. Он раскладывал товар, протирал пыль с гитар, консультировал подростков, которые хотели «купить примочку, чтобы играть как в «Металлике», но денег было на самую дешёвую педаль «сделано в Китае». Одна тётка привела сына — мальчик лет десяти хотел научиться играть на укулеле. Артём дал ему подержать инструмент, показал пару аккордов. Мальчик засиял. Мать купила укулеле и сказала: «Вы очень терпеливый. Мой муж — автомеханик, так он совсем другой, он гайки крутит и чуть что срывается».

— Я тоже когда-то крутил гайки, — сказал Артём.

Тётка так и не поняла, шутит он или нет.

Вечером, закрывая магазин, он пересчитал выручку. За день продал три медиатора, одни струны и укулеле. Его процент — сто двадцать рублей. На эти деньги можно было купить пачку дешёвых макарон и одну морковку.

Он сел на табурет за прилавком и закрыл лицо руками.

— Я мечтал о свободе, — сказал он себе. — Я получил её. Свобода — это грязный автобус, остатки чипсов под ногтями и пятнадцать тысяч оклада. В кондитерской у меня были долги, но была семья. У военного — долг перед Родиной, но были уважение и адреналин. У механика — нищета, но свобода уйти и напиться. А здесь — всё сразу: и нищета, и отсутствие дома, и нет ни семьи, ни уважения. Только музыка, ради которой ты готов умереть, но не готов жить.

Он вспомнил, как военный майор, чуть не убил себя и Сомова. Как кондитер, забыв про заказ, чуть не потерял клиента. Как механик, бросивший ключ в стену, изменил всё. Теперь он, рок-музыкант, сидит в магазине музыкальных инструментов и понимает: следующее турне будет таким же. И следующее. Пока они не состарятся, не разбегутся, или пока он, Артём, не умрёт от цирроза печени или от безысходности.

— Это не моя жизнь, — сказал он громко. Пустой магазин не ответил.

Он закрыл магазин, пошёл пешком до своей однушки. Прошёл мимо обычных людей: женщины с колясками, мужики с пивом, подростки на скейтах. У них была своя жизнь — скучная, обычная, но в ней было что-то, чего у Артёма не было никогда. Стабильность. И, возможно, любовь.

Дома он сварил макароны, посыпал их дешёвым сыром (со скидкой, срок годности истекал завтра). Ел и смотрел в окно. Там, за стеклом, горели окна других квартир. В одной семья ужинала за столом. В другой папа играл с ребёнком в машинки. В третьей девушка кормила кота.

— У меня нет ничего, — сказал Артём пустой тарелке. — Даже кота. Даже Ленки.

— А если бы я стал врачом? — спросил он тихо. — Как бабушка хотела? Уважаемая профессия. Стабильный доход. Белый халат. Жена, дети, своя квартира. Никаких долгов, никаких приказов, никакой нищеты. Просто лечить людей.

Представил себя в операционной. Чистые руки, скальпель, пациент на столе. Ответственность — но другая. Не за себя, не за группу, а за чужую жизнь. Страшно? Да. Но страшнее — умереть в автобусе, когда тебе пятьдесят, с залитой грязью гитарой в руках и сожалением, что ты никогда не попробовал ничего другого.

— Я уже попробовал, — сказал он. — Четыре раза. И везде есть свои минусы. Но врач — это серьёзно. Это не макарунсы и не автобус. Это… это будущее.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслась сцена: он в белом халате, в приёмной, пациенты благодарят. Потом возвращается домой, где его ждут жена и дети. Не Лена — другая женщина, но тоже любящая. И никто не спорит из-за денег. Никто не орёт команды. Никто не пьёт дешёвое пиво в автобусе.

— А если бы я стал врачом? — спросил он вслух. Звук собственного голоса в пустой комнате показался чужим.Он закрыл глаза и представил запах спирта. Не того, что пьют в автобусе, а настоящего, хирургического. Этот запах перебивал даже вонь сырости.

Гитара в углу молчала. Артём понял, что больше не хочет её трогать. Хочет просто лежать и не думать о струнах.В темноте раздался щелчок. Словно кто-то сорвал предохранитель. Или поставил новый. Артём уже не различал.

Артём провалился в темноту. И уже на грани сна, сквозь шум в ушах, он услышал далёкий голос — бабушкин? — который шептал:

— Я же говорила, внучок. Врач — это навсегда.