Кит Глубокий Прожилки времени

Он взял гитару, провёл пальцами по струнам. Настроил на слух — чисто, без тюнера. Группа смотрела на него с недоверием. Раньше Артём, настраивался с помощью приложения на телефоне и вечно жаловался, что «струны дерьмовые».

— Ты чего, тебя подменили? — спросил Серега.

— Можно и так сказать, — усмехнулся Артём.

Вечером в Томске клуб назывался «Старый пивовар», хотя пивом там и не пахло — только потом и дешёвым дымом. Площадка была тесная, с низким потолком, на котором хлопьями отслаивалась краска, и сценой размером с два спальных места в автобусе. Зрители набились так плотно, что в заднем ряду лица сливались в одно пятно. Артём насчитал около пятидесяти человек — для них это был успех.

Усилитель, который он починил сегодня утром, работал как часы. Чистый, ровный звук без помех и шипения. Серега, проверяя бас, одобрительно кивнул: «Ты прям волшебная фея, Сидоров». Артём усмехнулся — волшебник, который когда-то менял прокладки ГБЦ.

Первые аккорды — и толпа взорвалась. Не так, как в кино, когда тысячи фанатов поднимают руки. Нет — по-настоящему: крики, топот, чья-то банка, покатившаяся по полу. Артём закрыл глаза на секунду, вдохнул запах пота и перегара, а когда открыл — пальцы уже сами побежали по грифу. Он не думал, куда ставить пальцы. Они знали. Они помнили все песни, все переходы, все соло — будто он играл их тысячу раз.

Голос тоже подчинился не сразу, а после первых двух песен — и вовсе обрёл какую-то хриплую, надрывную мощь. Артём слышал себя со стороны и не верил, что это он. В той, кондитерской жизни, он только взбивал крем. В армейской — отдавал команды. А здесь он творил, пел о боли, о свободе, о том, чего никогда не имел. И люди верили.

— СТЕКЛЯННЫЕ СЛЁЗЫ! — заорал кто-то из первого ряда.

Артём кивнул барабанщику, и они врезали тяжёлый, грустный ритм — тот самый, текст которого он доучивал по дороге. Он пел и смотрел в зал. Там, в темноте, горели десятки глаз. Молодые, старые, пьяные, трезвые — все они смотрели на него. На человека, который стоял на этой хлипкой сцене и орал в микрофон, порванный и подмотанный изолентой.

В середине сета он почувствовал, что энергии слишком много — она распирала грудную клетку, требовала выхода. И он прыгнул. Со сцены в зал, прямо на руки первых рядов. Толпа подхватила его, пронесла метров пять, а потом поставила обратно — и вот он уже стоит снова на сцене и продолжая играть. Штаны, старые джинсы с дыркой на колене, не выдержали — опять треснули по шву, обнажив колено. Артём заметил это только в момент паузы, усмехнулся и решил не прятать. В конце концов, это рок. Штаны — расходник.

В первом ряду мелькнули лица — две брюнетки и рыжая с ирокезом. Одна подкинула ему записку, смятую в комок. Артём поймал её на лету, даже не взглянув: там всё равно будет сердечко и телефон. Он убрал бумажку в карман, даже не развернув. Одна из них крикнула: «Артём, ты бог!». Он чуть не рассмеялся. Бог, который утром чинил усилитель паяльником, а днём считал деньги на обеде.

Тепло софитов — на самом деле это были не софиты, а три дешёвых LED-прожектора, купленных на «Алиэкспрессе» — от них грело лицо. Вибрация от бас-гитары проходила сквозь пол, поднималась по ногам, резонировала в груди. Артём чувствовал, как его собственная душа вибрирует в унисон.

Это было круто. Не «правильно», как в армии. Не «вкусно», как в кондитерской. Не «надёжно», как в автосервисе. А именно круто — по-настоящему, до мурашек, до слёз, которые он прятал за хриплым криком в микрофон.

Когда они отыграли последнюю песню, зал взорвался снова. Кто-то свистел, кто-то стучал бутылкой по столу, кто-то просто орал «Браво!». Артём стоял на краю сцены, вытирая пот со лба рукавом футболки, и смотрел в эту пёструю, живую, дышащую толпу.

— Спасибо, Томск! — сказал он в микрофон. Голос сел, но это было даже лучше.

Он спрыгнул со сцены, прошёл сквозь расступившихся людей к бару и заказал воду. Не пиво, не виски — воду. Коля подошёл, хлопнул по плечу:

— Ты сегодня выдал. Я такого Артёма не помню. Ты прям… ожил.

— Может быть, — ответил Артём. — А может, я только сейчас понял, зачем я здесь.

Он не договорил. Потому что сам ещё не до конца понял. Но впервые за четыре жизни он чувствовал, что делает что-то не потому, что надо, а потому, что хочется. Даже если за это платят копейки. Даже если штаны рвутся. Даже если завтра снова будет дошик.

Сегодня была музыка.

— Классный концерт, — сказала Ленка после выступления, когда они грузили аппаратуру. — Ты сегодня особенно орал. Душевно.

— Спасибо, — ответил Артём. Он посмотрел на неё внимательнее. Ленка была симпатичная: короткая стрижка, тёмные глаза, худая, с вечной усталостью в лице. Его девушка в этой жизни. Она его любила? Или просто привыкла?

— Ты чего такой задумчивый? — спросила она.

— Думаю, стоит ли нам продолжать.

Ленка замерла.

— В смысле? Группу хочешь бросить? Ты же сам говорил, что это твоё всё.

— Говорил, — кивнул Артём. — Но, наверное, я ошибался.

Она не ответила, отвернулась и пошла помогать таскать колонки.

Ночью, в автобусе, когда все спали, Артём сидел на переднем сиденье и смотрел на бесконечную трассу. Коля вёл автобус, молча, с закрытым ртом, иногда отхлёбывая из термоса с чаем.

— Коля, — спросил Артём. — Тебе нравится эта жизнь?

— А что мне ещё может нравится? — ответил ударник. — Я в такси работаю между концертами. Дома у меня нет, семьи нет. Только барабаны. И вы.

— И ты счастлив?

Коля помолчал. Потом сказал:

— Знаешь, солист, я когда на сцене — да. А когда в такси — нет. И получается что без сцены я бы вообще не жил. Так что выбирать не приходится.

Артём кивнул. Эта жизнь была свободой, но свободой нищего. Адреналин, четырнадцать концертов в туре не окупали даже пятисот рублей в день на еду. И он понял, что через некоторое время снова задаст себе главный вопрос: «А если бы я стал не рокером, а кем-то другим?»

Но сейчас — нужно было выжить. И, чёрт возьми, его навыки автомеханика пригодились даже здесь.

На следующей заправке он залез под капот автобуса — тот начал перегреваться на подъёмах. Диагностировал завоздушенную систему охлаждения, стравил воздух, долил тосол. Автобус поехал легче. Коля похлопал его по плечу:

— Слушай, может, тебе не петь, а ремонтировать автобусы? У тебя талант.

— У меня много талантов, — ответил Артём, вытирая руки. — И хоть бы один мог меня кормить.

Он сел на своё место, взял гитару и начал перебирать струны. Пальцы выводили грустную мелодию — ту, что он слышал когда-то в другой жизни, в другой реальности. Мелодию, в которой не было ни керосина, ни масла, ни ванили, только чистая, нищая свобода.

Турне подходило к концу. Последний концерт — в Новосибирске, маленький клуб «Под мостом», где потолок был такой низкий, что Артём едва не касался его головой, а сцена напоминала деревянный поддон. Отыграли достойно, но зал был полупустым — двадцать три человека, включая бармена и охранника.

После концерта Коля объявил:

— Денег на обратную дорогу хватит, если будем спать в автобусе и есть гречку. Гонорар — четыре тысячи. Вычитаем аренду площадки, бензин, тосол для двигателя (спасибо Артёму, что вовремя долил, а то бы встали). На каждого — по четыреста рублей.

— Четыреста? — переспросил Артём. — За двадцать дней турне? Это по двадцать рублей в день?

— Это Рок, детка, — усмехнулся Серега, но улыбка вышла кривой.

Ленка молча собирала провода, складывала педали. Она выглядела уставшей — не той молодой усталостью, которая проходит после сна, а глубокой все поглощающей. Артём заметил, что последние дни она почти не смотрела на него.

В автобусе, когда они выехали, Артём сел рядом с Ленкой.

— Ты чего молчишь? — спросил он.

— А что говорить? — ответила она, не поворачиваясь. — Тур закончен. Денег нет. Через неделю ты пойдёшь работать в «Музторг» на тридцатитысячную ставку, я — в школу учительницей музыки за двадцать пять. Будем три месяца копить на следующий тур. Опять бегать по клубам, спать в автобусе, есть доширак. И так уже десять лет.