Кэти М. Ди Аккорд на двоих

Миа

Итан ворвался в кабинет спустя десять минут, слегка запыхавшийся, но с довольной ухмылкой. Он аккуратно поставил передо мной горячий кофе и коробочку с эклерами.

— Приятного аппетита, «принцесса», — бросил он.

А затем, прежде чем я успела вставить хоть слово, его пальцы снова ловко стянули резинку с моего пучка. Подмигнув мне на прощание, он тут же вылетел в коридор.

— Спасибо! — крикнула я ему вслед, но дверь уже захлопнулась.

Я осталась одна, глядя на пар, поднимающийся от стакана. Он что, реально бегал в столовую только ради моего завтрака? Сумасшедший. И что он пристал к моим волосам?

Я вздохнула, выудила из бездонных недр рюкзака запасную резинку и снова закрутила небрежный узел. Работа не ждала.

Я записывала очередную аранжировку для кавера, с которым мы должны были выступать. Пальцы быстро порхали по клавишам, выстраивая ритм-секцию. Достав телефон, я быстро набрала сообщение Коулу:

✉︎ Миа:Коул, мне нужен вокал. Репетиция в 12. Не опаздывайте.

Ответ пришел почти мгновенно. Телефон на столе завибрировал, заставив меня отвлечься.

✉︎ Коул:Мили, какой вокал? Мы же инструментальщики. Ты не пошутила в прошлый раз?

✉︎ Коул:Ладно, будем в 12. Готовь наушники и валерьянку.

✉︎ Миа:Я уверена, тебе понравится.

С улыбкой я отложила телефон. Флешка с минусовкой перекочевала в сумку — наше выступление должно было открывать мероприятие в лагере, и права на ошибку не было.

Пока в студии никого не было, я заперла дверь, надела наушники и скрылась в кабинке звукозаписи. Взяв гитару, я придвинула микрофон. Пальцы коснулись струн, и я начала напевать свою новую песню — ту самую, которую прятала от всего мира.

Я то и дело поглядывала через стекло на входную дверь. Не хватало еще, чтобы кто-то застукал меня за этим занятием. Но постепенно страх отступил, уступая место вдохновению. Строки лились рекой, слова сплетались в мелодию, которую я прокручивала в голове всю ночь. Я пела о льде, о тишине и о том, как трудно найти свой голос, когда тебе велят молчать.

Как только последняя нота затихла, я резко нажала «стоп». Сердце колотилось. Я быстро перекинула запись на свою личную флешку. Обработкой и сведением займусь позже, в безопасности.

В двенадцать часов Коул и Ноа уже торчали в студии, лениво переругиваясь. Я молча подошла к пульту и вывела на мониторы «Wicked Game» в версии HIM. Когда первые тягучие аккорды заполнили комнату, парни синхронно вытаращили глаза.

— И кто это будет петь? — Коул первым обрел дар речи, подозрительно косясь на микрофон.

— Как это «кто»? — я выгнула бровь, не отрываясь от настроек микшера. — Коул, ты или Ноа — разбирайтесь сами, кто потянет основной вокал, а кто пойдет на бэк. Я беру на себя бас, ты на электрогитаре, а Ноа — за ударные.

Ноа, до этого момента увлеченно крутивший палочки между пальцами, замер.— Погоди, а как же Итан? Мы же вроде одна банда теперь.

— Итана на открытии лагеря не будет, — отрезала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Он должен отыграть одиночную программу. Как и положено по правилам. Вы же не хотите забрать его славу себе? Он обязан выйти один и показать всем, на что способен без нашей подстраховки. Это его единственный шанс зацепить продюсеров.

Парни переглянулись. Аргумент про славу подействовал — амбиций у обоих было хоть отбавляй.

— Поэтому давайте быстрее прогоним партитуры и валите отсюда, — я кивнула в сторону двери. — С двух часов студия забронирована под его репетицию. Ему нужно личное пространство, чтобы отточить материал.

— Сурово ты с ним, — хмыкнул Коул, подключая кабель к гитаре. — Ладно, Ноа, готовь связки. Раз Миа сказала «петь», значит, будем выть, как раненые волки.

Я встала за бас-гитару, чувствуя, как тяжелый инструмент привычно ложится на бедро. Мы начали прогон. Мощный ритм и минорная мелодия заполнили студию, вытесняя лишние мысли.

Спустя двадцать минут я была готова расшибить лоб об микшерный пульт. Слушать это издевательство над HIM было выше моих сил. Моё терпение лопнуло с громким треском — я сорвала наушники и швырнула их на стол.

— Нет, вы что, издеваетесь?! — я вскочила, сверля парней яростным взглядом. — Как орать похабные частушки в баре, так у тебя, Коул, голос прорезается, да? А как выдать хоть каплю эмоций в песне, так сразу связки сели? Соберитесь, живо!

Парни притихли, глядя на меня как на разъяренную фурию. Я перевела тяжелый, давящий взгляд на нашего ударника.

— Ноа, теперь ты. С третьей строки. У тебя самый мягкий тембр в этой комнате, попробуй хотя бы попасть в чертову тональность!

Мы начали по новой. Но стоило Ноа открыть рот, как из динамиков повалил такой гул, что у меня заложило уши. Это было абсолютно мимо кассы: ни ритма, ни глубины, ни элементарного понимания нот. Звучало так, будто медведь пытается изобразить оперного певца в разгар спячки.

— Стоп! Хватит! — я замахала руками, обрывая этот звуковой хаос. — Вы можете выдать мне глубокий баритон или нет?! Где надрыв? Где боль? Вы поете так, будто зачитываете меню в столовой, а здесь трагедия! Тут сердце должно разрываться в клочья, понимаете? Еще раз, с самого начала. И если я услышу хоть одну фальшивую ноту или это вялое нытье вместо вокала — клянусь, заставлю вас репетировать в розовых пачках чирлидерш!

Парни понуро кивнули, в студии повисло почти осязаемое предгрозовое напряжение. Я знала, что требую невозможного — баритон с «мясом» в их исполнении звучал как фантастика, но без этого нерва песня теряла весь смысл.

В этот момент дверь студии медленно отворилась. На пороге стоял Итан. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и в его глазах плясали насмешливые искорки.

— Вижу, дела у вас идут «куда некуда», так ли? — Итан усмехнулся, проходя вглубь комнаты. Его присутствие мгновенно вытеснило из студии весь лишний воздух.

— Итан, скажи этим бездарям, как надо петь, — махнула я рукой, даже не глядя на него, лишь бы не выдать своего смятения.

Он подошел вплотную к пульту, обдав меня запахом табака и сандала. Нажав кнопку связи, он в упор посмотрел на парней через стекло.

— Коул, — его голос в динамиках прозвучал низко и опасно спокойно. — Попробуй использовать бархатный тембр в куплетах, почти шепот. А в припевах дай напряжение, «плачущий» вокал, на грани срыва. Ноа, от тебя нужен многослойный бэк-вокал, создай стену звука, а не этот гул.

— Да что это вообще такое?! — взорвался Ноа, в сердцах бросая палочки на малый барабан. — Я на вокал всего месяц назад ходить начал!

— Они безнадежны, Миа, я пытался им объяснить!

— Пусть Итан поет, он же умеет это делать по-настоящему. А потом свою одиночную программу отыграет.

В студии повисла звенящая пауза. Коул выжидающе смотрел на меня, Итан замер рядом, едва заметно приподняв бровь. Идея была логичной, правильной... и абсолютно невозможной для моего плана.

— Нет, — отрезала я, глядя в одну точку на мониторе. — Делаем так, как решили. Итан должен быть один, когда приедут скауты. Это не обсуждается.

Я снова включила запись и подала сигнал к началу такта.

— Работаем. С первой строки. Еще раз. И если вы не выдадите мне этот чертов надрыв... Пойте!

На седьмой попытке хаос в динамиках наконец-то начал превращаться в музыку. Парни поймали ту самую волну — мрачную, тягучую, с нужным привкусом отчаяния. Я выдохнула, чувствуя, как разжимаются кулаки, и с довольной улыбкой похвалила их, выставляя за дверь. Пусть отдыхают, пока запал не испарился.

Итан тем временем уже выудил свою гитару из чехла. Он устроился на стуле, сосредоточенно перебирая струны и выстраивая идеальный строй.

— Итан, я сейчас выключу общие системы, так что можешь спокойно заниматься, — я старалась говорить ровно, не глядя в его сторону. — Я побуду в операторской до шести, потом мне пора. Если захочешь задержаться — ключ у тебя есть, запри всё сам.

Он коротко кивнул, принимая условия, но прежде чем зайти в стеклянную кабину, снова в два шага сократил расстояние между нами. Его пальцы почти собственническим движением в третий раз за день стянули резинку с моих волос. Белый каскад снова рассыпался по плечам, щекоча кожу.

— Эй! — вскрикнула я, хватаясь за пустую голову. — Это была последняя! Верни!

Но Итан, даже не обернувшись, помахал резинкой над головой, показывая, что «ничего не слышит», и скрылся за тяжелой дверью звукозаписи.

— Вот же болван... — прошептала я, бессильно качая гововой. В груди разливалось странное тепло, которое я старательно принимала за раздражение.

Пока за стеклом Итан погружался в свои мелодии, пробуя аккорды в тишине, я вернулась к пульту. Надела массивные наушники, отсекая внешний мир, и вывела на мониторы дорожку со своим голосом. Щелчок — и мой собственный вокал заполнил сознание. Я начала кропотливую правку: подтягивала частоты, накладывала эффекты, выстраивая ту самую «идеальную трагедию», о которой мы говорили ночью.

Работа полностью поглотила меня, вытесняя из головы лишние мысли. Я крутила ручки микшера, выстраивая идеальный баланс частот, и чувствовала, как ритм собственной песни начинает пульсировать в венах. В этот момент я совсем забыла, что в паре метров от меня, за прозрачной преградой звукоизоляционного стекла, сидит человек, который заслушивает эти треки до дыр, но даже не подозревает, кто их настоящий автор.

Я начала невольно качать головой в такт, отдаваясь мелодии. Мои губы сами собой зашевелились, беззвучно пропевая каждое слово, каждую интонацию, которую я заложила в запись. Это было почти транс — я видела только звуковую волну на мониторе и чувствовала музыку каждой клеткой тела.

В какой-то момент я боковым зрением уловила движение. Повернув голову, я замерла: Итан не играл. Он сидел в кабинке, опустив гитару на колено, и просто смотрел на меня. Его рот был слегка приоткрыт, а в глазах читалось такое ошеломление, будто он только что увидел привидение.

Сердце пропустило удар. Первая мысль, обжегшая мозг: «Я случайно вывела звук ему! Он всё слышит!». Я лихорадочно бросилась проверять настройки системы, пальцы дрожали, путаясь в кнопках. Но нет — все тумблеры в норме, звук шел только на мои мониторы.

— Что? — я растерянно раскинула руки, глядя на него через стекло. Мое лицо горело от смущения и страха быть разоблаченной.

Итан не ответил. Он лишь медленно, как в замедленной съемке, расплылся в какой-то странной, понимающей улыбке и качнул головой, словно отвечая на свои собственные мысли. Он снова ударил по струнам, возвращаясь к своей мелодии, которую я не слышала из-за плотных амбушюр наушников. Но его взгляд... этот взгляд стал другим. В нем больше не было насмешки — только интерес.

Я попыталась вернуться к работе, но магия момента была разрушена. Руки не слушались, а в голове набатом стучало: «Он догадался? Или просто увидел, как "правильная девочка" поет не Баха, а что-то живое?».

— Пять сорок, — прошептала я, взглянув на часы. — Еще двадцать минут, и нужно бежать.

Я заставила себя уткнуться в монитор, чувствуя его взгляд. Итан больше не смотрел в ноты. Он играл, не сводя с меня глаз, и я кожей чувствовала, что ритм его невидимой для меня музыки теперь странным образом совпадает с моим собственным.

Ровно в шесть я подорвалась со стула, будто меня током ударило. Время вышло, лед не ждет. Я начала лихорадочно запихивать вещи в сумку, когда дверь кабинки звукозаписи открылась, и оттуда вышел Итан.

— Могу я поехать с тобой? — его голос, низкий и уверенный, мгновенно выдернул меня из мыслей о тренировке.

— А… что? — я замерла с расческой в руках. — В смысле «с тобой»? Зачем?

— Хочу посмотреть, как ты катаешься. Опять, — он прислонился к пульту, не сводя с меня глаз.

— Итан, осталось мало времени! — я всплеснула руками. — Тебе нужно репетировать, доводить программу до блеска, а не по каткам таскаться.

Он лишь беззаботно пожал плечами, будто речь шла о походе за хлебом, а не о его будущем. — Я эту музыку знаю наизусть, Миа. Каждую ноту. Если она никому не понравится — значит, так тому и быть.

— Не говори глупостей. Иди тогда отдыхай. Если уж совсем заняться нечем — составь список. Я разослала всем EMAIL по поводу лагеря, но можешь лично походить по общаге, поспрашивать, кто готов ехать.

Я пыталась звучать деловито, но он смотрел на меня таким прожигающим, изучающим взглядом, что воздух в студии, казалось, начал плавиться.

— Зачем тебе это? — выдохнула я, сдаваясь под его напором.

— Просто хочу, — он снова пожал плечами, и в его глазах промелькнул лукавый огонек. — Может, мне фигурное катание внезапно по душе стало. Тоже покатаюсь. Посмотрю на тебя... в деле.

Я неуверенно посмотрела на него, понимая, что спорить с этим упрямцем — себе дороже. А потом мой взгляд зацепился за его запястья. Две мои резинки красовались на одной руке, а третья — на другой. Он носил их как трофейные разноцветные браслеты.

— Верни резинки… — я требовательно протянула руку. — Тренер меня живьем закопает, если я выйду на прокат с распущенными волосами. Это техника безопасности, Итан.

Он усмехнулся и сделал шаг назад, пряча руки за спину.

— Отдам на катке, — подмигнул он, в следующее мгновение ловко выхватил мой рюкзак и первым вышел из кабинета.

Я осталась стоять посреди студии с протянутой рукой, чувствуя, как волосы рассыпаются по плечам. Этот парень медленно, но верно взламывал все мои защиты, и самое страшное было в том, что мне это начинало нравиться.

Я молниеносно вырубила питание на пульте, заперла студию и рванула по коридору, едва не сбив с ног парочку студентов, которые что-то недовольно пробурчали мне в спину. Плевать. В мире фигурного катания секунда опоздания равна провалу, а время неумолимо поджимало.

На парковке меня ждала картина маслом: Итан уже вовсю хозяйничал в моей машине. Он вальяжно развалился в водительском кресле, откинул верх кабриолета и вывел звук на колонки. Из динамиков лилась какая-то тихая, обволакивающая мелодия — слишком глубокая и меланхоличная для его дерзкого образа.

— А ну, выметайся! — я подлетела к водительской двери, пытаясь восстановить дыхание. — Чего ты расселся тут как хозяин положения?

Итан лениво повернул голову, его пальцы уверенно лежали на руле. Он выгнул бровь, и в его взгляде вспыхнул знакомый вызов.

— А что, жалко? — протянул он с усмешкой. — Дай порулить, жадина.

— Итан, сейчас вообще не до шуток, — я сердито постучала ногтями по дверце, указывая на часы.

Он вдруг резко посерьезнел. Насмешка исчезла, уступив место какому-то странному, властному спокойствию.

— Вот именно, Родси. Время не ждет. Садись уже, — он хлопнул ладонью по пассажирскому сиденью, даже не думая пересаживаться. — Довезу с ветерком, даже испугаться не успеешь.

Я посмотрела на него, потом на циферблат. Выбор был невелик: либо тратить еще десять минут на бесполезный спор, либо довериться парню, который за один день умудрился забрать под контроль мои резинки для волос, мою студию и, кажется, теперь покушался на мой график.

Я обошла капот машины, стараясь не смотреть на Итана, и быстро запрыгнула на пассажирское сиденье. В салоне пахло кожей и чем-то неуловимо мужским, но я старалась сохранять дистанцию.

— Только попробуй поставить на ней хоть одну царапину, — бросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо.

— Обижаешь, принцесса, — Итан хищно улыбнулся, и в полумраке его зубы блеснули слишком белым и опасным светом. — Я вожу получше многих твоих лощеных дружков.

Я раздраженно выдохнула и повернулась к нему:— И что это вообще за «Родси»? Меня Миа зовут, если память вдруг начала тебе подводить.

Итан не спешил заводить мотор. Он сидел, небрежно положив руки на руль, и рассматривал меня с невыносимой смесью иронии ивызова, которая обычно заставляла меня вспыхивать. Но сейчас у меня не было сил на протест.

— Я решил придумать тебе другое имя, — произнес он, и в его голосе проскользнула странная, почти враждебная настойчивость. — Твои дружки, Ноа и Коул, вовсю пользуются этим правом, так? Им ведь позволено лепить из тебя что угодно, давать прозвища, менять твой образ под свои стандарты... Почему мне отказано в этой привилегии?