Ирина Евгеньевна Ракша Завещаю тебе

Тайная ставка фюрера

После смерти моего мужа я много лет дружила с писателем Иваном Фотиевичем Стаднюком. А в 1982 году он, тоже вдовец, даже предложил мне свою «руку и сердце». Я отказала, хотя мы и потом долго оставались приятелями. И даже в каком-то году (?) по его приглашению (а он был секретарём Союза писателей) вместе с группой коллег поехали на экскурсию в Винницу (близ Житомира), на родину Стаднюка. Эта поездка оказалась потрясающей, поскольку именно в Виннице в период Великой Отечественной войны была построена фашистами единственная ставка Гитлера на востоке. Об этой нашей поездке можно было бы написать большой, интересный, поучительный рассказ, но я ограничусь короткими впечатлениями.

Шикарная ставка была построена тайно на небольшой территории (4 км2) в винницком сосновом бору, начиная с дома приёмов с залом, кабинетом, спальней и даже бильярдной. Со всеми коммуникациями и связями с внешним миром. Тут было всё: кухня, гаражи, конюшни, подземные чудо-бункеры, другие хозяйственные постройки и даже бассейн для купания фюрера. (И вскоре строители ставки были все до одного расстреляны, во избежание утечки любой информации.) Гитлер там бывал трижды в 1942 и 1943 годах.

К нашему приезду туда все остальные свидетели уже скончались от старости. (Обслуга Гитлера была расстреляна раньше, и до последнего человека. А потом и те, кто стрелял.) От ставки остались лишь развалины да молодая зелёная поросль на холмах бывших построек этого засекреченного места. И на меня, и на всю группу писателей произвели впечатление даже не остатки завалившегося бункера, поросшего зеленью, а бассейн посреди этого участка.

И вот я, потрясённая, стою на бортике бывшего бассейна. И трудно себе представить, что здесь, именно вот здесь это чудовище Гитлер, поплавав в бассейне, с удовольствием поплескавшись, вылезал своим белым бабьим телом, касаясь мокрым брюхом вот этой бетонной серой стены… И потом, накинув халат, пил с помощниками что-то горячее.

Интересно, о чём он думал? Что и как планировал, например, на завтра?

И вот что здесь теперь… Местные колхозники из соседней деревни в этом бассейне с толстыми бетонными стенами и дном соорудили яму для силоса. Квасят в ней корм для своего стада, своей скотины. И кислый запах, поднимаясь от тёмной поверхности, плывёт повсюду. Для осознания непостижимо!

Конечно, надо было бы спросить Стаднюка, а что его предки из Винницы знали об этой фашистской ставке. Но мы не спросили, по сути – боялись. В те годы мы много чего боялись. Вот какой объект больше всего запомнился мне из той поездки. Вот какую картину буквально подарил нам Иван Фотиевич Стаднюк. Спасибо ему.

Как я могла, да не стала миллионером

Начиная писать этот рассказ, я представляла его вполне лёгким, почти юмористическим. А начав, поняла: нет, всё-таки правда жизни берёт своё, и юмор, лёгкость уходят на второй план.

Я не раз бывала в Финляндии, в Хельсинки, а однажды даже за городом, в глубинке, в густых сосновых лесах, у своей финской подруги Пирки. Она к литературе, к искусству не имела никакого отношения. Была коммерсантом, и, вероятно, хорошим, даже богатым. Она много лет торговала лесом и внутри страны, и на экспорт. Брёвна, кругляк, хлысты, брусья и другие пиломатериалы. Всех этих трудов на лесоучастках воочию она, конечно, и в глаза не видала. Работающие там бригады лесорубов, заготовителей были где-то далеко на севере страны. А деньги от их работы в столицу плыли и плыли.

Познакомилась я с Пиркой в Хельсинки, в редакции журнала «Анна», где печатался какой-то мой рассказ. Мне её представили как коммерсантку, чуть ли не миллионершу. Она хорошо говорила по-русски, поскольку в молодости училась в Ленинграде. И, сидя в кафе напротив редакции, мы с ней разговорились.

В городе у неё и квартира была, и офис фирмы – сотрудники, соратники, документация. А меня она неожиданно пригласила в гости к себе домой, в семью, куда-то за город.

– Вы же всё-таки пресса, – сказала она, – а с прессой надо дружить. Вдруг что-то напишут?

И я подумала: «А почему бы и нет? Интересно же изнутри посмотреть, как живут финские миллионерши». Тем более что виза в моём загранпаспорте это ещё позволяла.

Её красивый т-образный особняк, а в нём и выставочный зал для покупателей, были к северу от столицы. Дом делился на две части: жилая половина для своих, для семьи и зал для деловых встреч. Огромные окна, как стеклянные стены от пола до потолка, одноэтажного зала выходили на шоссе, ведущее из столицы вглубь страны. По шоссе изредка проезжали машины. А жилое крыло перпендикулярно уходило вглубь хвойного леса. Вернее, лесов, плотно простиравшихся вокруг до горизонта. Весь дом довольно простецкой железобетонной архитектуры, а рабочий зал почти всегда был пустым. И в нём вдоль стены тянулась красивая витрина с образцами разнообразных пород деревьев. Под каждым на этикетке латынью было написано название, качество и даты жизни и смерти дерева. И на каждом спиле были чётко видны годовые кольца. Древесина была главным богатством этого края, который раньше назывался Карело-Финской ССР. В Москве и до сих пор на выставке (на ВДНХ) в кругу на фонтане «Дружба народов» среди других стоит изящная золотая фигура девушки-финки с хвоей, с ёлочкой под ногами как символ шестнадцатой нашей республики, которой уже не стало. Эту фигуру девушки-финки великодушно, по-русски, не убрали, оставили, чтобы не уродовать произведение искусства. Но здесь никто об этом не помнил или не хотел вспоминать.

Пирка свою семью – двух старух, мать и её сестру-близняшку, а также двенадцатилетнего сына Йохана (безотцовщину) – держала на этой своей престижной «даче». Сюда же она привезла и меня – престижную русскую гостью.

– Делай тут что хочешь, – сказала она. – Ешь, пей, гуляй. Вот твоя комната. А вот это моя. И не напрягайся. Не обращай внимания ни на что. Считай, что это финские твои каникулы. Отдохни от борьбы и забот в вашем «совке».

И действительно, я провела в гостях в Финляндии почти полмесяца и не пожалела.

Думаю, конечно, надо начать этот рассказ с её любимого, единственного сыночка Йохана. Его юное, свежее личико всегда было как маска, без выражения. И понять, рад он чему-то или сердит, было нельзя. Пирка его обожала и во всём потакала. Например, спрашивала меня:

– Посоветуй, как быть? Прямо замучил. Просит купить ему мотоцикл. Скоростной, самый лучший. «Харлей». И дело не в том, что этот «Харлей» дорогущий, дороже моей «японки». Дело в том, что у нас по закону нельзя водить мотоцикл до четырнадцати. А ему только двенадцать. Конечно, он мальчик рослый. Да и на своё имя я могла бы купить. Но он же гонять будет. А у нас полиция строгая. Штрафы пойдут, потом не откупишься.

Вот уж тут я никак не знала, что и посоветовать.

Из школы после уроков Йохан приезжал домой на автобусе. Своим ключом открывал дверь и, не обращая ни на кого внимания, шёл из прихожей в конец коридора, в свою комнату, самую дальнюю. По пути раздевался и, возможно нарочно, всё разбрасывал по сторонам. Шапку, потом шарф, варежки, куртку, а ранец просто забрасывал, открыв дверь, в свою комнату. И я, у которой было полно свободного времени, не стеснялась за ним убирать. Дома у меня такой свободы не было и не будет. Бледный лик этого маленького хозяина был всегда почему-то уныл и безотраден. Он в упор не видел и своих-то родных старых бабушек. Для него они были просто пустым местом. Да и мать, а уж тем более я, случайная гостья. Жил в доме ещё и крупный серый кот с чёрным хвостом и ушами, очень напоминавший сиамского. Но Йохан попросту воевал с ним, при любой встрече мог пнуть или как-то обидеть. И в часы, когда Йохан был дома, кот на глаза не показывался.

А ещё я с удовольствием поливала три пальмы в доме, стоявшие возле стеклянных стен. И пылесосила помещения, поскольку всё пустовало. А незнакомый мне пылесос фирмы «Сименс» был просто чудо, о таких у нас в России тогда и не мечтали.

– А ты очень нравишься моим бабкам, – сказала однажды Пирка, вернувшись из города. – Говорят: «Где ты нашла такую хорошую русскую домработницу?» Я им объясняю: «Она не домработница, а журналист, писатель из Москвы». Вот, и книжку твою им показываю. Вот портрет.

И, открыв мой роман, она и правда поставила книгу в кухне повыше, на подоконник. Окно там было необычное, горизонтальное, смотрело буквально в бледное небо с тёмными кронами зелёных сосен. Книга была открыта на моём фотопортрете, который смотрел внутрь кухни и всем приветливо улыбался… Правда, улыбался до тех пор, пока кто-то не закрыл и не шлёпнул книгу набок на подоконник. И я поняла: нет, не хочет юный Йохан со мной дружить. Кстати, в доме я нигде не видела ни одной книги, ни одной иконы, даже малой Божией иконки…

Старухам тоже было не до меня, они всё время лопотали по-своему, как говорится, по-чухонски. Ведь в старой России финнов называли чухонцами. Я в охоточку пылесосила пол, вытирала пыль и в комнате у Пиркиных бабушек. В их комнате было душно, но очень тепло, а у каждой одинаковой койки на одинаковой тумбочке стояли ещё и одинаковые чашки с водой, и в них лежали зубы, одинаковые вставные бело-розовые челюсти. И мне не то что трогать всё это, а даже глядеть на них было боязно. Но старушки и без этих челюстей хорошо ели и довольно бойко болтали между собой на своём языке. Эти маленькие чухонки и по дому ходили взявшись за руки, как привязанные. Они и правда были близняшки, в начале века рождённые с разницей в десять минут. И были совсем не хороши собой. За свою долгую жизнь они стали свидетелями всех событий, что случались с маленькой их страной. И столько могли бы порассказать. Но они не могли, не умели. Вообще-то, люди этой нации приземистые, квадратные и как будто совсем без шеи, казалось, что голова, как бильярдный шар, сидит прямо на плечах.

Я как-то спросила Пирку:

– Как ты обходишься без помощницы? Ведь то и дело оставляешь своих бабулек одних.

– Я, конечно, могла бы сдать их в дом престарелых. Как в санаторий. Тем более они вдвоём там не соскучатся. Но зачем?.. Зачем мне терять почти две тысячи зелёных? У вас вроде так доллары называют? А мне за их содержание ежемесячно капает из «Фонда здоровья». И на медицину там, и на прочие всякие ванны, массажи, витамины… – Пирка лукаво смеётся. – А я в конце года отчёт за всё это сочиняю. Бабки мои крестики ставят вместо подписи. Плохо ли?

Я киваю согласно:

– Конечно, две тыщи зелёных – совсем не плохо. – И мгновенно вспоминаю наших бедных убогих старух в каждой семье. – Совсем не плохо…

А на следующий день мы поехали с ней затариться продуктами в соседний административный посёлок. Там в центре были и супермаркет, и префектура, и почта, и школа, где учился Йохан. Однако первое, что бросалось в глаза на центральной площади, – это клумба и посередине неё не розовые кусты, как это и полагалось бы, а серая слепая железобетонная стена метров пяти высотой, частично раскрашенная разноцветной мазнёй и чёрными каракулями. У основания лежали такие же длинные приставные лестницы. На одной из них, почти на самой верхотуре, стоял паренёк и что-то рисовал на стене чёрной краской из баллончика.

– Интересно, а что это всё значит? – спросила я удивлённо.

– Да это у молодёжи мода теперь такая, – объяснила мне Пирка. – Граффити называется. Рисуют цветными красками что попало и где попало. Только дома портят. Вот наш мэр и поставил для них эту стенку. Говорит, пускай себе забавляются, рисуют хоть в пять слоёв. Это лучше, чем дома́ портить или травку курить.

– Что, и Йохан тут рисует?

– Ну да, я ему дорогих красок накупила.

– А где же его рисунки?

– Так вот же они, красные, синие. А это, наверное, его одноклассник-соперник замазывает, а сын завтра на другой стороне что-нибудь новенькое придумает.

Я и правда однажды через открытую дверь увидела в его полупустой комнате решётчатую стену с ячейками от пола до потолка, и в каждой хранились лежащие на боку большие баллоны с разными пёстрыми красками, от белой до чёрной. И я опять подавила своё удивление, поскольку нигде в Европе таких картин, граффити, ещё не видела.

А вот супермаркет был похож на все европейские магазины, хоть и стоял он тут среди соснового леса. Стекло, алюминий и свет, сплошь белый свет. Весь маркет залит этим холодным, ледяным светом. И бесконечно-длинные красивые ряды с изобилием продуктов: рыбные, мясные, фруктовые, грибные… А уж каких вин и прочего алкоголя тут только не было! И Куба, и Мексика, и Чили, и Италия… Пей – не хочу. И раз уж об этом зашёл разговор, то кстати можно вспомнить. Когда Петербург был ещё Ленинградом, финны буквально делали набеги на нашу гостеприимную культурную столицу. Вереницы финских битковых туравтобусов и машин частников по разрешению властей и таможни почти свободно пересекали границу и по горло загружались алкоголем. И сами финны по горло отрывались в наших кабаках, пивных барах и ресторанах. Ибо у них тогда процветал жёсткий сухой закон. Напившись до свинской потери сознания, мешками валялись по всему городу, даже на Невском проспекте. А гуманная наша милиция, вместо того чтобы выдворять алкашей восвояси, бережно развозила эти бесчувственные тела по вытрезвителям и гостиницам, где те успевали зарегистрироваться. А чтоб успокоить возмущённых ленинградцев, журналисты писали в СМИ: мол, дело в том, что, мол, генетически в крови у чухонцев не хватает каких-то ферментов, которые нейтрализуют действие алкоголя. Вот и всё. Хотя горожане были уверены, что у них много чего ещё не хватало. Например, морали, чести и совести…

А Пирка тем временем в магазине наполняла и наполняла свою тележку, брала с полок продукты то справа, то слева. Я же не переставала удивляться, что здесь, в глухих скандинавских лесах, всё это есть. Но старалась не выдать своего удивления и восторга, особенно когда увидела спелые, аккуратно порезанные куски арбуза в плёнке.

Пирка сказала:

– Ну, бери, что тебе хочется.

Я хотела многое, особенно арбуза, но в моей сумочке денег – кот наплакал. Но что-то я всё-таки положила, правда, привычное. Нарезку сыра и колбасы, но отказаться от куска красного спелого арбуза среди зимы никак не могла. Когда подъехали со своими тележками к кассе, Пирка великодушно сказала, глядя на мою сумку: «Убери». И всю эту гору деликатесов оплатила сама.

Все продукты мы перегрузили в фургон и покинули посёлок. Я подавленно молчала… А Пирка, наоборот, оживлённо болтала:

– Ну вот, теперь нам еды на неделю хватит. Ты готовить-то как, любишь? Умеешь?..

Я молча кивнула. Я могла и умела. Долгие годы, когда у меня в Москве была полной семья – муж, дочь, мама, бабушка, кошка, собака плюс певчий дрозд в клетке (да ещё то и дело бывали гости, друзья), – столы у меня сияли на загляденье. Но, однако, потом дом начал пустеть. Первым нас покинул мой дорогой Юра – от смертельного белокровия. Потом в лучший мир ушли старшие. После дочь вышла замуж, уехала к мужу. Умер эрделька Дик, за ним кошка. А дрозда Кешу я, отправляясь в командировку, почти со слезами подарила лучшей подруге. И вот так помаленьку мои таланты в кухне и у плиты сошли на нет. Много ли одному человеку надо?..

А Пирка между тем за рулём не умолкала:

– Ну вот ты нас русской едой и побалуешь, и удивишь.

Я молчала, потупившись. И Пирка осеклась…

– Да ты не пугайся. Старухи мои малоежки. Сын в школе обедает, я туда отдельно большие деньги плачу. Ну а уж мы с тобой навернём от души.

Она, конечно, не так сказала, не «навернём». Это уж, простите, моя русская интерпретация, но по смыслу всё точно. Пирка опять и опять чему-то смеялась, она вообще была человеком лёгким. А я подумала: «А почему бы и нет, почему бы не накормить? Да ещё с такими-то продуктами, с осетриной, с грибами-трюфелями? Тем более это богатство будет лежать у Пирки на кухне, в её серебристом трёхстворчатом холодильнике… Справлюсь, где наша не пропадала…»

Я начала думать, что же приготовить. И вечером спросила Пирку:

– Что лучше, рыбное или мясное? И на сколько персон? Может, кто-то в гости придёт? И когда, может, на воскресенье? Как раз и Йохан будет дома.

Но она встрепенулась:

– Только не в воскресенье. Я должна быть в городе. Мне надо с другом увидеться, документы отдать.

Я огорчилась, но, помолчав, всё же спросила:

– А кто он?

И она не без гордости ответила:

– Бизнесмен. Цветами торгует. Это трудно, конечно, затратно. Но прибыль большая. У него целая сеть магазинов, и у нас, и в Европе. Мне до него далеко… Крутится как белка в колесе. – И стала объяснять: – Из Голландии с тюльпанами не вылезает. Недавно в Колумбию летал, там появились новые розовые сорта… Я ему по бухгалтерии помогаю… – Недобро скривилась. – Правда, жена у него. – И рукой махнула. – Сплошное горе. И детей у них нет. А он меня любит. Но и её не бросает, говорит, жалко – больная. Говорит, не спеши. Ну, я и не спешу. Вот так и мучаемся.

А в воскресенье, перед тем как уехать в город, Пирка вдруг говорит мне:

– А ты никогда не спала на водяном матрасе?

Я удивилась:

– На водяном? На таком матрасе я не только не спала, а даже не слыхивала.

– А ты попробуй, поспи сегодня в моей спальне. Хорошая штука. Это сейчас в Европе так модно, так дорого. А бельё на постель в шкафу возьми, ты знаешь где.

И я решилась попробовать. В чужой спальне я ложилась на этот водяной матрас с большой осторожностью. И не зря, поскольку услышала под собой бульканье, словно погружалась в воду, и застыла на месте. А когда упёрлась локтем, чтобы перевернуться, то локоть стал подо мною тонуть, неудержимо пошёл куда-то на дно, притом журча и захлёбываясь. С трудом я выкарабкалась из мягкой этой трясины и сочувственно подумала: «Господи, спаси! Как же они умудряются вдвоём тут кувыркаться? Это же катастрофа просто!..» Так что в эту ночь я совершенно не выспалась и всё думала: «Нет уж, никогда эта очередная европейская мода и странные западные ценности у нас на Руси не приживутся. У нас куда слаще выспишься на тёплой печной лежанке и уж тем более на духмяном сене в сарае или на чердаке. Истину говорят: “В гостях хорошо, а дома лучше”».

А настоящее наслаждение за эти полмесяца в гостях я получила от прогулок в окружающем сосновом лесу. Они были просто сказочны. Я словно купалась в морозном терпком аромате сосновой смолы и хвои, дышалось полной грудью. Свежий воздух наполнял мою душу светом радости и покоя. По сторонам стояли золотые, освещённые солнцем корабельные сосны. И вольный ветер гулял в их кронах на фоне синего неба, где прыгали белки и чирикали птицы. Запрокинув голову, я порой смотрела на вершины высоких сосен, которые, как кисти художника, тянулись в небо, словно хотели на голубом холсте неба что-то нарисовать, написать что-то земное, предвечное, известное только им.

По неглубокому снегу я протоптала дорожку в глубину бора. И во время этих отрадных прогулок то позади, то обгоняя меня, как собачка, бежал рядом Пиркин кот, которого я мысленно по-русски назвала Васькой. Я удивлялась, как этот чудо-кот мог босиком и с удовольствием бродить за мной по снегам. И видно, не потому, что я его подкармливала едой со стола, а потому, что мы уважали друг друга, как две Божьих твари, имеющие право жить на земле.

В лесу было так прекрасно, так чисто, как в праздничной горнице. И эта природа, всё это великолепие не знало, чьё оно, – карельское, чухонское, финское, русское. Воистину, «Ручей, ручей, ты чей?.. – НИЧЕЙ».

Всё было всеобщим, Божьим, мирским и даже вечным.

Но под хруст снега под ногами я иногда с сожалением думала: неужели где-то на севере, на каких-то лесоучастках, всё это уничтожается, гудит пилорамная техника, ради коммерции, ради денег, пусть и миллионов, гибнет такая же красота? Валить, рубить, корчевать и продавать, превращать всё в бумагу? И до того мне это казалось преступным и чуждым, что хотелось плакать. И на глаза и правда набегали щемящие слёзы. А ей, природе, такой могучей и нежной, не было никакого дела до человека, до его чувств и страстей… И только кот Васька, вскинув трубою хвост, мирно семенил у ног. Моя любовь к Отечеству отсюда, издалека, ощущалась мной особенно пронзительно и глубоко. И подумалось: «Пора, пора возвращаться к дому, в родную Москву. И что меня держит здесь? Разве что этот лес да вот кот, который прикипел ко мне душой… Да, видать, я и правда истинная кошатница. От чего, впрочем, и не отказываюсь…» И улыбнулась, взглянув на кота, бегущего впереди: «Верно ведь, Васька?» «Домой… скорее домой, – думала я. – Пора, пора. Нагостилась в богатой вилле. А там дела, столько дел накопилось!.. Вот вернётся Пирка из города, и я соберусь, я скажу ей… Интересно, что я скажу ей?..»

И я спросила у неё первым делом почему-то про кота. Пирка смеялась:

– Он у меня медалист. До кастрации я его уступала за деньги в клуб. Чего прибыль терять? Знаешь, сколько у него детей в городе? Не одна сотня!

В голове мелькнуло: «Неужто и это продаётся и покупается?»

– Я бы тебе отдала его в Москву бесплатно, ты же кошатница. – И хохотала громче прежнего. – Да теперь уж поздно, подружка, поезд ушёл.

Днём кот ловко охотился в сосновом бору, ловил белок и птиц. С хрустом съедал их прямо на дереве, а вечером возвращался, мяукал под дверью. Миска его всегда была полна дорогим сухим кормом из купленного в магазине мешка с латинскими буквами на боку: «Корм для кастрированных кошек». Дорогущий. Помню, я тогда поразилась:

– Кошкам здесь производят спецкорм? И даже разный: для британцев, для мейн-кунов и даже для котят? Ну и ну! Вот до чего цивилизация дошла! Даже есть спецмагазины? – И я добавляла: – А мы кошек со стола кормим…

Но Пирка лишь горделиво посмеивалась:

– Мы же не русские. Мы всё же Европа.