Полная версия:
Ирина Евгеньевна Ракша Завещаю тебе
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я обомлела даже. Хотела взорваться, но сдержалась – гостья ведь. А в мозгу так и стучало, стучало: «Европа? Да какая вы Европа?.. Вам всё Россия дала…»
Для меня чухонцы, угро-финны древние, – это всё в одном флаконе: карелы, финны, суоми, весь, эстонцы. Впрочем, отношения между нашими странами меня тогда не интересовали. Мне казалось, что это удел учёных – историков, политологов. Думаю, и Пирка тоже тогда об этом не думала.
Тут мне надо бы написать банальное «прошли годы». Но они действительно прошли. За это время и в мире, и в России (и между нашими странами), и в моей судьбе так много всего изменилось, так много воды утекло, что и сказать трудно. Но однажды среди писательских будней у меня дома в Москве вдруг раздался необычный телефонный звонок. Я поняла: это междугородний. Но это был даже международный. Из Хельсинки. Сняла трубку и неожиданно услышала и узнала голос моей финской знакомой Пирки. И не то чтобы обрадовалась, а удивилась. Значит, она меня не забыла, так же как и я её. Первым делом я, конечно, спросила про её семью, про её чухонских бабушек-близняшек, про сына. Она охотно и громко отвечала:
– Старух своих я давно схоронила, а Йохан в Лондоне, я его отправила в Оксфорд учиться. Там всё так дорого, гораздо дороже, чем у нас. Мне ему без конца деньги приходится посылать. Надеюсь, домой вернётся, не укатит куда-нибудь в Штаты. С таким образованием у нас в Финляндии и депутатом парламента можно стать.
А у меня сразу мелькнуло с ужасом: «Вот уж не дай Бог, если такие злобные Йоханы, такие хитрые русофобы получат в Финляндии власть. В какую едкую, вонючую гадость они могут превратить свою лесную северную страну!..» А про кота Ваську я не спросила, сочла неудобным. А зря не спросила. И сейчас жалею. Это был «наш человек».
– А дачу я продала, и очень выгодно. Ещё занимаюсь теперь и цветами, – живо продолжала Пирка. – А знаешь, почему я тебе звоню?
Видно, совсем не думала о том, что международный телефонный звонок ей обойдётся в копеечку.
– Просто хочу тебя порадовать, вытащить из твоего безденежного болота. У меня тут случайно завелись два вагона сахара, точнее сахарного песку, и расфасовка хорошая – всё в мешках. Я могу почти даром перегнать их тебе до Петербурга, ты там их получишь и перегонишь в Москву. И документы с ними будут. Ты же учтёшь мне мой процент? Поставишь где-нибудь на Ленинградском вокзале на запасные пути, а потом сбудешь через торговую сеть. По магазинам, ларькам, а лучше всего на рынки. Это же сразу живые деньги. Ведь у вас же теперь экономика рыночная. – И добавила: – Я ж говорю, тара очень удобная, в мешках.
Я сперва растерялась, потом обалдела, даже не знала, как реагировать. Всё это свалилось как снег на голову. Представила себя во всей этой нелепой ситуации, суете. С этими вагонами, мешками сахара, магазинами… И даже не знала, что на всё это отвечать моей щедрой финской подруге. Просто молчала. А она, по-своему расценив моё молчание, великодушно сказала:
– Я, конечно, тебя понимаю. Тогда давай сделаем так: ты пока думай, а во вторник я тебе перезвоню. Только не тяни, а то вся моя задумка сорвётся и останешься ты без денег. Ну всё, до связи.
И положила трубку. А я до вторника всё соображала, но так и не придумала, что ей ответить. Однако во вторник почему-то никакого международного звонка не раздалось. Не было звонка ни в среду, ни в четверг. Никогда. И теперь, когда я пью чай с лимоном и сахаром, с улыбкой вспоминаю про эти два вагона сахарного песку и думаю о том, как однажды я могла стать, да не стала миллионершей.
Пять букв по вертикали
РассказОна долго стояла у дороги, спрятав морщинистые руки под тёмный передник, и смотрела на окна соседской избы. За её спиной по деревенскому большаку протарахтел синий рейсовый автобус. Потом, рыча, проплыл гружёный ЗИС. А она всё стояла и не решалась войти в избу.
В той избе было просторно и шумно. Приёмник в углу громко выплёскивал мелодию джаза и зелёным немигающим глазом смотрел на комнату с русской печью, на старую хозяйку, чистившую картошку, на двух светловолосых девчонок, коротко стриженных, расположившихся на широкой хозяйской кровати.
Обе приехали сюда из города на практику. Одна, посветлей, лежала в брючках, закинув ногу на ногу, и листала старый «Огонёк». Другая, постарше, в пёстром платье, сидела рядом и, свесив босые ноги, вязала свитер.
Клубок красной шерсти бился в чистом чугунке, поставленном на пол. Бился, стучал о стенки и всё никак не мог выскочить.
Лежащая девчонка перевернула последнюю страницу журнала.
– Слушай, «Известный польский композитор», пять букв по горизонтали. – Она подумала и обрадовалась: – Шо-пен. Ага, подходит. Дальше. «Река в Восточной Германии», пять букв по вертикали. Ты не знаешь?
– Три – изнанка, две – лицо, – зашептала подруга и вскользь обронила: – Эльба, может?
– Нет. На «ш». Ше, ш-чп-ш, – зашипела беленькая. Потом махнула рукой: – Нет, не знаю. Ладно, дальше. «Масличное растение», семь букв по вертикали.
Задумалась.
– Если масличное, так лён поди али конопля, – сказала хозяйка, бросая в ведро длинную спираль картофельной очистки.
– Ко-но-пля, точно. Вот здорово, – улыбнулась девушка. – Сроду бы не догадалось.
…Она наконец решилась. Пересекла по тропинке соседский двор и стала подниматься на крыльцо.
– Верка идёт, – увидев за стеклом пёструю косынку соседки, сказала хозяйка. И шёпотом добавила: – Вы её очень не слухайте. Хоть она и тихая, и работает, а только как мужика у ней в войну убило…
Дверь несмело скрипнула, и она вошла – маленькая, сухонькая, седая. Стоя у двери и всё держа руки под фартуком, поклонилась девчонкам. Затем мелко перекрестилась на красный угол. Девчонки, не сводя с неё глаз, поздоровались.
– Гляжу, значит, учитесь? – тихо и серьёзно спросила она. – А я мешаюсь тут?.. Тогда я позже приду.
– Да что вы, нет, – улыбнулась девчонка с вязаньем.
– Нисколько, – отложила журнал и беленькая, приподнялась на локте.
– Садись, садись, Верка, – грубовато и дружелюбно сказала хозяйка. – Сейчас ужин будет. Вишь, девки мои отдыхают. В поле нынче намотались. Городские, с непривычки. Садись, садись.
Дробная музыка заливала избу, клубок красной шерсти опять запрыгал в чугунке.
Женщина села у стола на край табуретки. Тёмными, запавшими глазами добро взглянула на девчонок.
– Дело у меня к вам, – опять тихо и серьёзно сказала она и вынула руки из-под фартука. – Письмо отписать надо. Я продиктую.
Рука её протянула новенький конверт с яркой картинкой.
– Да не тро-ожь ты их, – вдруг недовольно протянула хозяйка, наливая в чугун воду. – Ты ж недавно отослала.
Гостья обиделась. Поджала сухие губы:
– Ещё надо. А тебе жалко, что ль?
– Да не жа-алко, – опять недовольно протянула хозяйка. – А устали девки. Чего им зря расписывать-то.
Женщина помедлила, точно прислушиваясь к модной мелодии, льющейся из приёмника, медленно поднялась.
Красный клубок в чугунке замер.
– Ну что вы! – Обе девчонки разом соскочили с кровати. – Конечно, напишем! – И к хозяйке: – Ну зачем вы так? Нам же не трудно.
Хозяйка только рукой махнула и вышла в сенцы.
Беленькая расположилась у края стола. А студентка в пёстром платье, выключив приёмник, опять уселась за вязанье.
В комнате стало тихо-тихо. И тогда женщина, подперев щеку тёмной ладонью, стала диктовать:
– «Здравствуй, милый мой Вася. Пишет тебе жена твоя Вера».
Она не мигая смотрела на первые строчки, появившиеся на белом листе.
– Написала?
– Да, написала, – сказала девушка и быстро повторила слово в слово.
– Нет, не так. – И, отведя взгляд, вздохнула и продолжила тише: – «Здравствуй, милый мой Вася. Пишет тебе жена твоя Вера… Ты небось думаешь, непорядки тут у нас? И беспокоишься. Так ты не думай. Дочка-то наша нынче бумагу на маляра получила. В район подалась… – Постепенно глаза её точно оттаивали, чуть-чуть улыбались: – Улетела голубка наша из дому. А красавица стала, а умница! Не узнать. Председатель жалел, что уехала…»
Девчонка писала с перерывами. Белые прядки упали на лоб. Строки ровными рядами ложились на бумагу.
– «А Шурка вчера письмо прислал из армии. Приветы всем шлёт. Так ты об нём тоже не сомневайся. Отслужит – вернётся. Помощником в доме будет. А костюм твой новый я на солнце вешала. Помнишь, он тебе в плечах узковат был…»
Женщина уже не смотрела на бумагу. Она смотрела куда-то за окно ясными, вдохновенными глазами и тихо говорила:
– «А сейчас одна я. Всё жду да жду. Сарай бы починить надо. Вот Шурка вернётся – поможет. Да скоро и пенсию жду. Да ещё в конторе дадут за работу. Мы нынче настоговали много. На всю зиму скотине хватит…»
На секунду она замолчала. Потом уже деловито взглянула на лист и закончила:
– «Привет тебе от кладовщика Фёдора. От соседей наших Левиных. А также шлёт привет тебе Надька-буфетчица, у неё весной внук родился. На том кончаю. С приветом к тебе, жена твоя Вера».
Она бережно вынула из кармана и положила перед девчонкой пожелтевший от времени, замусоленный треугольник солдатского письма:
– Адресок тут его… Вижу я плохо.
На конверте студентка прочла еле видные, стёртые временем строки обратного адреса и вслух прочла:
– «Баутзен на Шпрее. Полевая почта… Два… Четыре… Горохову Василию».
– Точно, Василию. А Шпрее – это река такая в Германии, – пояснила женщина. – Он мне писал.
Девчонка медленно подняла голову, переглянулась с подружкой. Женщина смотрела ей прямо в глаза:
– А ты не знаешь, далеко это?
И девчонка потупилась:
– Далеко… Очень далеко…
В избе смеркалось. Гостья, тихая и довольная, спустилась с крыльца. Мелко зашагала через двор к калитке. Её руки под фартуком бережно держали заклеенное письмо с картинкой.
Девчонки молчали. Слышалось, как кипит в печи вода, гудит, бьётся о стекло залетевший в комнату шмель.
– В сорок пятом погиб, а до сих пор пишет, – вздохнула хозяйка, ставя на стол дымящуюся картошку. – На почте уж цельный ящик её писем… – И добавила: – Мой-то раньше погиб.
Она зачем-то ушла в сенцы. И опять стало слышно, как упрямо стучит в окно шмель.
Девчонка склонилась над журналом и аккуратно вписала в квадратики кроссворда слово из пяти букв по вертикали: «Шпрее». Потом, задумавшись, подошла к окну и распахнула низкие створки. В лицо ей пахнул воздух, свежий после дождя.
На улице было шумно и ещё светло. На обочине по свежей траве мальчишки гоняли мяч. Где-то плакал ребёнок. А далеко-далеко впереди уходила по белой дороге к закатному солнцу старая женщина.
Малиновый звон
Штрихи к портретуБыли у нас в ЦДЛ, в нашей литературной тусовке, два уже популярных добротных поэта – Анатолий Поперечный и Владимир Цибин. Одно время они крепко дружили (оба с Украины, оба женаты, без детей) и всюду бывали вместе. И на любых выступлениях, и в литературных делегациях в поездках по стране, и в ЦДЛ. Володю даже прозвали Продольный. Мол, как братья, Поперечный и Продольный. Вполне юморно. А с Толей мы вообще были очень близки, дружили домами. Он всегда нам читал, показывал свои новые стихи, дарил новые книжки. Хотя в ЦДЛ его называли поэтом-песенником. (Это несколько унижающее название, а на мой взгляд, напрасно.) Но сам Толя это не чувствовал (Как, например, и другие барды и песенники: Танич, Высоцкий и др.)
И вот однажды у меня дома раздался телефонный звонок от Анатолия:
– А можно к тебе прийти в гости?
– Ну конечно, – сказала я.
– А можно не одному?
– Конечно, – повторила я на автомате.
Подумала: «Наверное, придёт с женой». Но через час на моём пороге появилась буквально бригада. Сам поэт, а с ним два очаровательных рослых красавца брата-близнеца. Похожих друг на друга как две капли воды. Николай и Сергей Радченко. И с собой у них было несколько футляров с инструментами. О, это был один из самых прекрасных концертов, что случались в моём доме. Они играли и пели песни разных поэтов и композиторов, но особенно на стихи Поперечного. Вот и сегодня они все вместе приехали ко мне с какой-то эстрады. Дуэт братьев Радченко уже был известен. Талантливо, замечательно пели, с успехом выступали по всей стране. Владели разными инструментами, ведь за спиной нешуточное музыкальное образование, и даже актёрское (Киевский государственный театральный институт имени Карпенко-Карого). Но самые удачные песни, ставшие буквально хитами, у них были на стихи Анатолия Поперечного. Вот, например: «Домик окнами в сад, там, где ждёт меня мама, / Где качала мою по ночам колыбель, / Домик окнами в сад заметает упрямо / Золотой листопад, голубая метель…»
В те годы эти братья, очень любимые зрителям, частенько бывали у меня в гостях и охотно пели и под мой несовершенный аккомпанемент. Один из них, уж не помню, Коля или Сергей, даже сделал предложение руки и сердца моей дочке Анечке, художнице, студентке ВГИКа. Однако её судьба пошла по другому руслу.
В моём домашнем архиве сохранилось несколько замечательных фотографий, снятых у меня дома, которые я рассматриваю с трепетом.
Помню, как однажды на всю страну зазвучала их очередная, новая песня, которую полюбили миллионы советских людей. И опять-таки на стихи Анатолия Поперечного (музыка А. Морозова): «Малиновый звон на заре, / Скажи моей милой земле, / Что я в неё с детства влюблён, / Как в этот малиновый звон…».
Все мы привыкли к этим замечательным словам «малиновый звон». Но мало кто знает, понимает (да, пожалуй, и сам автор), что речь идёт не про ягоду малину и не про сладкое, как эта ягода, звучание мелодии. А совсем про другое.
Есть в Европе, в далёкой маленькой Бельгии, городок, в котором со Средних веков разработали удачный сплав для литья колоколов. И вот уже три столетия – со времени появления таких церковных колоколов – «малиновым» называют в России красивый, благозвучный, мелодично переливающийся звон, неповторимое чувство Родины. А всё потому, что этот городок по-французски называется «Малин». Вот потому и «малиновый». По созвучию.
Однажды, спустя десятилетия, на берегу Истринского водохранилища, где у меня дача в СНТ «Московский писатель», кто-то мне сказал: «Видите напротив, на том берегу, вон те две дачи? Это коттеджи братьев Радченко». И я обрадовалась: у каждого по дому, у каждого своя семья. Сейчас эти близнецы уже старенькие, но держатся. И даже недавно мелькнули и дуэтом попели на телевидении в программе Андрея Малахова «Песни от души». И тут же на мою душу накатила такая щемящая волна светлой памяти, хоть плачь. «Сквозь полудрёму и сон / Слышу малиновый звон, / Это рассвета гонцы, / В травах звенят бубенцы. / Это средь русских равнин / Вспыхнули гроздья рябин, / Это в родимой глуши / Что-то коснулось души…»
1. У меня дома с прозаиком Асей Соколовой.
2. Уфа. Юрина мама, Зоя Дмитриевна, с внучкой Аней.
3. С подругой Светой Островской.
4. Мои гости, музыканты братья-близнецы Радченко.
5. Останкино, 1952 год. Я с приятелем Володей.
6. Керчь, 1964 год. Мы с Юрой на съёмках к/ф «Время, вперёд!»
7. Останкино. Новый, 1952 год.
8. Г. Арсеньев, 1974 год, съёмки к/ф «Дерсу Узала». В гостях у мэра М. Мунзук, Ю. Соломин, Ю. Ракша, Ю. Гантман.
9. «Портрет Акиры Куросавы», художник Ю. Ракша.
10. Москва, Дом правительства. Писатель И. Ракша и композитор А. Журбин.
11. Третьяковская галерея. «Портрет поэта Арсения Тарковского», художник Ю. Ракша.
12. С актрисой Лидой Кудрявцевой.
13. Верхняя Волга, д. Лужки. Моя дочь Аня.
14. У меня в гостях писатель Борис Виленский.
II. Держите дверь открытой
Дневниковая проза
В этой новой книге «Завещаю тебе» вторую часть я вновь пишу в моём прежнем стиле, названном дневниковой прозой. Повторюсь, это не дневник и не проза. Это и то и другое. И одно обогащает другое. Порой ночью в тишине и во тьме я поднимаюсь и босиком шлёпаю в кабинет. И коротко записываю пришедшие на ум мысли. Будь то новый сюжет или образ, или чья-то цитата, или даже одно слово. Вдруг пригодится, вдруг интересно будет и мне самой, и читателю. Я же его люблю, работаю для него.
И если не делать свою прозу откровенной, даже исповедальной, то грош ей цена. Душа должна быть как на ладони. Со всеми грехами и делами добра. Иначе это будет не искусство.
* * *Полвека я храню бесценные льняные рушники, вышитые сто лет назад при лучине в курской хате Винниковых под соломенной крышей руками Наденьки Плевицкой (моей бабушки) и её сёстрами. Чёрно-красным крестиком вышита картинка, и подпись под ней: «Как у наших у ворот всегда девок хоровод». И правда, там четыре девки и один парень стоят у плетёного тына. С гармошкой. И это чудо я берегу для приходского музея Благовещенского храма, где Надя Плевицкая пела на клиросе (к тому же она дружила с княгиней, построившей этот Благовещенский храм).
* * *Сегодня ценные парковые скульптуры по всей стране на зиму бережно укутывают и заключают в особые дорогие футляры. Хотя во время Второй мировой войны их, спасая от бомбёжек фашистов, бережно закапывали в землю. Например, в Петербурге, Петергофе.
А я с детства помню печальную картину в нашем Останкино. Зимний парк графа Шереметева, и у самых стен его чудо-дворца с колоннадой, по колено занесённые снегом, стоят фигуры обнажённых античных богов, установленные ещё самим графом. Их на зиму тоже старались укрыть, сохранить. Для этого грузовиками привозили дешёвые обрезки досок и даже горбыль. Обивали каждую скульптуру снаружи. Однако к концу зимних месяцев из сугробов торчали лишь остатки горбылей, пока ещё не украденных на дрова. И изящно-античные руки аполлонов, нептунов, афродит, ожидая весны, взывали к милосердию. Однако, когда окончательно сходили снега, они, к сожалению, оказывались то без носов, то без рук. А два лежащих льва, охранявших главный вход во дворец, исчезли уже позже. Их украли «прорабы перестройки».
* * *Что такое б/у? То есть, сокращённо, – бывшее в употреблении.
* * *Написать про два медальона, которые я храню дома. Это память о боях с фашистами под Москвой, на Истре. Найденные мной на моём дачном участке в начале двадцать первого века. Один медальон (пистончик чёрной пластмассы оказался пустым, без имени воина) – убитого советского солдата. Другой (полбляшки из алюминия с именем Йозеф… и номером вражеской части) – поверженного фашиста. И оба найдены на моих шести сотках, недалеко друг от друга. Представляете? Какой сюжет истории? Даже вообразить страшно, какие тут шли бои восемьдесят лет тому назад.
* * *Прощайте врагов ваших. Это лучший способ вывести их из себя.
Оскар Уайльд* * *Влюблённость – это переодетый эгоизм.
Павел Флоренский* * *Ненаказанное зло – источник эпидемии зла.
* * *Пожалуй, лишь нынче могу сказать ответственно. Я хранитель памяти. «Приёмник и передатчик» памяти из настоящего в будущее. Я рабочее звено бытия. Вот моя миссия, вот труд моих книг. Они – рядовые бойцы, ратники за победу православия. Они – Крест мой насущный. Он мне люб и не тяжек. За что земно благодарю Бога.
* * *Депрессия у женщин в два раза сильнее и чаще, чем у мужчин.
* * *Лучше капля добра, чем бочка разговоров.
* * *Не говори с тоской: их нет; / Но с благодарностию: были.
В. А. Жуковский* * *Христос пришёл спасти и сытых, и голодных.
Серафим (Роуз), иеромонах из США* * *По-грузински «мама» – значит «папа». А «мама» – это «дэда».
* * *Когда я бывала за границей (и особенно в Хевроне, у дуба Мамврийского), отмечала в монастырях и храмах православных зарубежных Церквей преобладание румынских женщин. А ведь европейская Румыния – страна убогая, беднейшая и очень маленькая. Так почему же всюду в христианских храмах всё румынки и румынки? Не знаете?.. Вот и я не знаю. А знать надо бы…
* * *Две вещи не могут быть постоянными – удовольствие и довольство собой (работой своей). Лично у меня эти чувства гости редкие. Именно потому ценные.
* * *У меня всем движет сострадание, а это составная часть любви. И ещё мощный тормоз к ненависти и злу.
* * *Как-то меня спросили: «Почему у вас в текстах так много разных знаков препинания?» Отвечаю. Потому что если б это звучало в кино или на сцене, то препинания, остановки, молчание, дыхание были бы необходимы для выразительности и даже бесценны. И я своими знаками препинания показываю это читателю. Как режиссёр показывает актёрам на репетиции. И помните? Я всё-таки ВГИК окончила.
* * *А Бог велел делиться…
* * *Я бесконечно люблю Москву. И всех тех, кто её любит.
* * *Композитор Штраус сказал о своём произведении «Танец семи покрывал»: «Да, знаю, это безобразие… Но на это безобразие я построил себе дом в горах».
* * *Оксюморон: горячий снег, громкая тишина, живой труп… В своей работе, в своей прозе я интуитивно очень люблю оксюмороны.
* * *Когда мы какой-то предмет называем, то есть обозначаем словом, то как бы вселяем в него душу, показываем, что в него вложено: стол, окно, хлеб… И этим через слово передаём его далее миру.
Но в советские времена учителя на уроке спрашивал детей: «Этот предмет одушевлённый или неодушевлённый? А этот? А этот?» А ведь суть вопроса глубже: есть в нём душа или нет? Но про душу, про Бога в те годы и не вспоминали. Ни слова. А жаль.
* * *Однажды слышала, когда президент США Рейган с женой посещал Москву, то, гуляя по Красной площади, он остановился перед собором Василия Блаженного и сказал жене: «Знаешь, Нэнси, мне кажется, именно здесь живёт Господь Бог».
* * *О собственной персоне никогда не размышляю, не занимаюсь самокопанием. И не понимаю, верней, не люблю постулата «познай себя» и тех людей, кто этим занимается, тратит на себя время… Потому-то, наверно, я не интро-, а экстраверт. А если сказать образно, я, скорее всего, родник, цель жизни которого – отдавать. Всё «из». Из себя, из меня. Всё отдавать и течь, течь и течь. А иначе – сушь, пустыня и смерть.
* * *Шутка. Брежнев говорит собеседнику: «Да, согласен. Я стар. Я очень стар. Я – суперстар».
* * *Как хорошо, что у кинематографистов есть такой заступник, защитник, как Никита Михалков. А вот у писателей такого нет. А кто добрался до самого верха, радеет по факту лишь о себе. Потому-то писатели после развала СССР и обнищали, осиротели и потеряли всё. И издательства, и Дома творчества, и гонорары, и книжные магазины, и ЦДЛ, а главное – потеряли свои права. Лишь обязанность осталась – писать… И не было у нас в эти трудные десятилетия такого защитника, как Никита Сергеевич. (К нему даже сам президент в гости ездит.) Может, вот Владимир Мединский, недавно появившийся наверху, поможет? Что ж, посмотрим, время покажет.
* * *Я пишу, работаю и невидимое делаю видимым, живой картинкой, картиной. Но заранее об этом никогда не думаю. Как-то само получается. А вернее, наверно, – с Неба.
* * *Вдохновенный человек. Как он редок. И как он в любой области ценен.
* * *Весь мир гудит, порой шутит: «У Макрона пропала корона». В Париже обокрали Лувр. Воры унесли исторические драгоценности, а вот корону императрицы при отступлении, при беге на двух скутерах, потеряли. Обронили в спешке. Эх, Франция, до чего же ты докатилась! Даже корону не могли нормально украсть. Смех сквозь слёзы.
* * *А появилась на белый свет я в Соломенной Сторожке. Да-да, именно в Соломенной Сторожке. Такая уж у сторожки была крыша соломенная. (Правда звучит красиво?) И пишется с большой буквы. Там в 1938 году был (и есть) невзрачный дом с названием «Родильный дом». Это в Останкино, север столицы. А город – Москва. Мой единственный и любимый до смерти город. И не потому, что столица России, а потому, что это моё личное, частное место силы. Но, наверно, и слабости, и печалей, и радостей. И всего-всего на свете, что случалось со мной на долгой-долгой дороге жизни. Отсюда я ушла в круженье лет.
И куда бы вообще ни кидала меня судьба, я всегда спешила вернуться, прилететь, как птица в тепло родного гнезда. К тому же я москвичка в четвёртом поколении, что тоже немаловажно. Тут на левом, высоком, берегу реки-невелички Яузы в Лефортово на кладбище лежат мои главные предки Никольские, родом чуть не с пушкинских времён. Прабабушка Мария, бабушка, дедушка, мамочка (увидела свет в 1917 году) и другая родня. Все в одном месте, на одном участке, тропе № 4 – восемь могил… А муж и дочь на Ваганьково. Бог даст, и я с ними буду. Вот тут я прерву себя, как бы на мгновенье умолкну, а то слёзы будут мешать писать.
* * *В каждое столетие некоторые писатели открывали свои новые слова. Например, «вещество» – М. Ломоносов, «лётчик» – В. Хлебников, «детина, храпеть» – А. Пушкин и т. д. Но, оказывается, и я в новом веке сказала кое-что впервые: «возрастной аскетизм», «дневниковая проза».
