Игнатьев Викторович Дмитрий Где Господь молчит...

Процессия двинулась к трону. Впереди шли два папских жезлоносца с серебряными булавами, за ними — секретарь Франческо, нёсший на вытянутых руках бархатную подушечку с какими-то документами, затем — сам посол, а замыкали шествие камергеры и пажи. Когда процессия достигла подножия трона, посол, следуя протоколу, опустился на колени и склонил голову, ожидая папского благословения.

Александр VI, восседавший на троне в полном папском облачении — в тиаре, в мантии, расшитой золотыми ключами, с перстнем Рыбака на безымянном пальце, — выдержал долгую паузу. Он смотрел на коленопреклонённого испанца сверху вниз, как энтомолог смотрит на редкое насекомое, приколотое булавкой к бархату. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи в канделябрах и как где-то далеко, за окнами, завывает ветер.

Наконец папа поднял руку в благословляющем жесте.

— Встань, сын мой, — произнёс он по-испански, с лёгким каталонским акцентом, который сразу же выдал в нём уроженца Валенсии. — Подойди ближе. Их Католические Величества оказали нам честь, прислав столь достойного представителя. Мы рады видеть тебя при нашем дворе.

Посол поднялся с колен, сделал несколько шагов вперёд и вновь поклонился — на сей раз менее глубоко, как того требовал этикет.

— Ваше Святейшество, — заговорил он, и его голос, низкий и хорошо поставленный, заполнил залу, — мой государь, король Фердинанд, и моя государыня, королева Изабелла, шлют вам свои поздравления и заверения в сыновней преданности. Они молят Господа о долгих днях вашего понтификата и о процветании Святой Матери-Церкви под вашим мудрым водительством. В знак своего почтения они просят ваше Святейшество принять скромные дары.

Он сделал знак рукой, и пажи, стоявшие у дверей, начали вносить в залу подарки. Сначала — массивный золотой крест, усыпанный изумрудами и рубинами, работы лучших ювелиров Толедо. Затем — ларец, наполненный только что отчеканенными испанскими дублонами, каждая монета — весом в целую унцию чистого золота. Затем — свиток пергамента, содержащий подробную опись земельных владений в королевстве Валенсия, которые Фердинанд готов был передать в личную собственность папской семьи. И наконец, — что было самым неожиданным, — большую клетку, в которой сидел живой орёл, пойманный в Пиренеях и обученный охотиться на зайцев. Орёл смотрел на собравшихся хищным, немигающим взглядом, и его клюв, острый как бритва, поблёскивал в свете свечей.

Кардиналы и прелаты, присутствовавшие в зале, восхищённо зашептались. Дары были поистине королевскими. Но Александр, взглянув на них, лишь едва заметно кивнул. Он видел дары и побогаче. Его интересовало другое — то, что стояло за дарами. Та просьба, которую посол ещё не озвучил, но которую папа уже знал наперёд.

— Передай Их Величествам нашу глубочайшую благодарность, — произнёс он, когда пажи унесли дары в смежную залу. — Их щедрость поистине достойна монархов, носящих титул Католических. Кстати, об этом титуле... — он сделал паузу, давая послу возможность перейти к делу.

Дон Диего не заставил себя ждать.

— Ваше Святейшество, — начал он, и его голос приобрёл те вкрадчивые, обволакивающие интонации, которые так хорошо знакомы всем, кто имел дело с дипломатами, — мой государь осмеливается просить вашего апостольского утверждения титула «Католических королей», пожалованного вашим блаженной памяти предшественником, папой Иннокентием VIII, за заслуги в деле изгнания неверных с Иберийского полуострова. Он также смиренно просит вашего благословения на освоение новооткрытых земель за Западным океаном и на обращение их жителей в истинную веру. И, наконец, он испрашивает вашего мудрого посредничества в споре с королём Португалии Жуаном о разграничении сфер влияния в сих землях.

Александр выслушал эту речь с выражением глубокой задумчивости на лице. Он знал, что сейчас наступает решающий момент. Момент, когда можно запросить цену. И цену высокую.

— Мы рассмотрим просьбы Их Величеств со всем вниманием, какого они заслуживают, — произнёс он наконец. — Церковь всегда поддерживала тех монархов, которые служат делу распространения веры Христовой. Однако, — он снова сделал паузу, и его голос стал чуть более жёстким, — ты, должно быть, знаешь, сын мой, что Престол Святого Петра ныне находится в стеснённых обстоятельствах. Войны в Романье, угроза французского вторжения, необходимость укреплять оборону Рима — всё это требует средств. Средств немалых. И если Их Католические Величества желают получить наше благословение, они, без сомнения, захотят помочь Церкви в её земных нуждах. Так же, как Церковь помогает им в нуждах духовных.

Посол едва заметно поморщился. Он ожидал этого — прямого, почти циничного требования денег. Но он также знал, что у него есть инструкции на этот счёт.

— Его Величество король Фердинанд уполномочил меня предложить вашей казне ежегодную субсидию в размере двадцати тысяч дукатов, — произнёс он, — в обмен на утверждение титула и исключительных прав на новооткрытые земли. Кроме того, король готов передать церкви в вечное владение несколько аббатств в Андалусии, доходы с которых...

— Двадцать тысяч? — перебил его Александр, и в его голосе прозвучала насмешка. — Двадцать тысяч дукатов? Король Фердинанд, должно быть, шутит. Одна только свадьба моей дочери Лукреции обойдётся мне втрое дороже. А ведь я ещё не начал строить новый собор Святого Петра, который, как мне видится, должен стать величайшим храмом христианского мира!

Посол побледнел. Он понял, что папа набивает цену. И понял, что торг будет долгим и унизительным. Но он также знал, что у него нет выбора. Фердинанду нужна была папская булла. Без неё все его завоевания и открытия могли быть оспорены Португалией, Францией, Англией — кем угодно.

— Ваше Святейшество, — начал он, — я уполномочен обсуждать условия...

— Обсуждать? — Александр снова перебил его, на этот раз с откровенной резкостью. — Ты будешь не обсуждать, сын мой. Ты будешь слушать. И записывать. И передашь своему государю слово в слово. А слово моё таково: папская булла стоит денег. Титул Католических королей стоит денег. Благословение на завоевание новых земель стоит денег. И если Фердинанд Арагонский хочет получить всё это, он должен заплатить. Не жалкие двадцать тысяч ежегодно, а сто тысяч дукатов — единовременно, в золоте, в течение трёх месяцев. И сверх того — право назначать епископов во всех новооткрытых землях должно принадлежать не королю, а Папе. И десятая часть всех доходов с этих земель — тоже Папе. И ещё...

Он осёкся, заметив, что посол побледнел ещё сильнее. Дон Диего явно не ожидал такого натиска. Он открыл рот, чтобы возразить, но Александр властным жестом остановил его.

— Впрочем, — произнёс папа, и его голос внезапно смягчился, — мы не хотим, чтобы ты уехал из Рима с пустыми руками. Я дам тебе кое-что. Не буллу — булла требует времени и обсуждения с кардиналами. Но нечто не менее ценное. Нечто, что ты сможешь показать своему королю в доказательство моей доброй воли и моей... власти.

Он сделал знак рукой. Секретарь Франческо, стоявший у подножия трона, шагнул вперёд и положил на бархатную подушечку, которую держал в руках, толстый свиток пергамента. Это был текст папской буллы, изданной несколько лет назад при папе Сиксте IV — буллы, касавшейся вопросов церковной дисциплины и ограничений, налагаемых на папскую власть соборными постановлениями. Александр взял свиток в руки, развернул его, пробежал глазами — и вдруг, на глазах у изумлённых кардиналов, посла и всей свиты, разорвал его пополам. Затем сложил половинки вместе и разорвал снова. И ещё раз. И ещё — пока пергамент не превратился в груду обрывков, которую папа с презрением швырнул на мраморный пол.

В зале повисла мёртвая тишина. Кардиналы замерли, не веря своим глазам. Посол побледнел как полотно. Даже Бурхард, стоявший в тени колонны со своим неизменным дневником, на мгновение перестал писать. То, что только что произошло, было неслыханно. Папа только что демонстративно уничтожил документ, утверждённый его предшественником и подписанный кардиналами. Он растоптал церковный закон. Он показал, что для него не существует никаких ограничений — ни канонических, ни моральных, ни традиционных.

— Ты видишь это? — Александр указал на обрывки пергамента, валявшиеся у его ног. — Ты видишь, дон Диего? Это — закон. Церковный закон. Каноны, утверждённые соборами, подписанные папами, скреплённые печатями. Десятилетия трудов, молитв и богословских диспутов. И что же? Я только что уничтожил их. Одним движением руки. И знаешь почему?

Посол молчал, не в силах вымолвить ни слова. Александр поднялся с трона. Он стоял на возвышении, высокий, грузный, в сияющей тиаре, и его чёрные глаза горели огнём, который заставлял всех присутствующих отводить взгляды.

— Потому что я — не раб закона, — произнёс он, и его голос разнёсся под сводами залы, как раскат грома. — Я — его источник. Я — живой закон. Всё, что связано и разрешено на земле, связано и разрешено мной. Всё, что я говорю, — это истина, ибо не я говорю, но Бог через меня. Я непогрешим. Следовательно, я не могу нарушить закон — даже если я топчу его ногами, даже если я рву его в клочья. Потому что закон — это то, что я говорю, а не то, что написано на пергаменте.

Он сделал паузу, обвёл взглядом замерших кардиналов, остановился на побледневшем лице посла.

— Передай своему королю, дон Диего, — продолжил он уже тише, но с той особой, зловещей интонацией, которая пугала больше, чем любой крик, — что я не просто папа. Я — папа, который не признаёт границ. Ни для себя, ни для своих детей. Я могу даровать титул, а могу отнять. Могу благословить, а могу проклясть. Могу связать на небесах и на земле — и могу развязать. И если Фердинанд хочет, чтобы я был на его стороне, он должен понять: со мной нельзя торговаться, как с менялой. Мне нужно платить. И платить так, как платят не сюзерену, не покровителю — а владыке мира.

Он опустился обратно на трон. В зале по-прежнему царила тишина. Слышно было только, как ветер за окнами бросает в стёкла пригоршни дождевых капель. Посол, всё ещё бледный, но уже взявший себя в руки, отвесил глубокий поклон.

— Я передам моему государю слова вашего святейшества, — произнёс он глухо. — Слово в слово.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Александр. — А теперь ступай. Аудиенция окончена. Мой секретарь передаст тебе проект буллы, когда он будет готов. И помни, дон Диего: когда ты будешь докладывать Их Величествам о нашей встрече, не забудь упомянуть вот об этом. — Он указал на обрывки пергамента, всё ещё валявшиеся на полу. — Пусть они знают, с кем имеют дело.

Посол, пятясь и кланяясь, покинул залу. За ним последовали пажи, камергеры и жезлоносцы. Когда двери закрылись, Александр обернулся к кардиналам. Те стояли ни живы ни мертвы, не зная, как реагировать на только что увиденное. Первым нарушил молчание кардинал Асканио Сфорца. Он вышел из ряда, опустился на колени перед троном и громко, отчётливо произнёс:

— Ваше Святейшество, мы только что стали свидетелями величайшего проявления апостольской власти. Вы доказали, что являетесь истинным наместником Христа, не связанным путами человеческих установлений. Мы преклоняемся перед вашей мудростью и силой.

За ним, один за другим, начали опускаться на колени остальные кардиналы. Кто-то делал это искренне, кто-то — из страха, кто-то — из расчёта. Но все они, склоняя головы в глубоком поклоне, целовали воздух перед папской туфлей, выказывая полную, безоговорочную покорность. Александр наблюдал за этим зрелищем с выражением холодного удовлетворения. Он знал, что большинство из этих людей в душе ненавидят и презирают его. Но это не имело значения. Важно было лишь то, что они боялись. И что они подчинялись. Потому что страх и золото — вот единственные надёжные скрепы власти. А благословение Божие... Благословение Божие можно купить, как индульгенцию. Или просто декларировать — как непогрешимость.

Когда кардиналы, получив отпущение, начали расходиться, к трону приблизился Бурхард. Его лицо было, как всегда, бесстрастно, но в глазах читался немой вопрос.

— Ты хочешь что-то записать? — спросил Александр, не глядя на него.

— Да, ваше Святейшество. Я хотел бы уточнить... слова, сказанные вами о непогрешимости. Они имеют силу догмата?

Александр задумался. Вопрос был провокационным. Догмат о папской непогрешимости ещё не был официально провозглашён — это произойдёт лишь три с половиной столетия спустя, на Первом Ватиканском соборе. Но Александр, будучи искусным теологом и ещё более искусным политиком, знал, что идея эта давно витает в воздухе, обсуждается в университетах, служит предметом споров между курией и соборным движением.

— Записывай так, — произнёс он наконец. — «Папа, в силу своей апостольской власти, стоит выше канонов. Он не связан никакими постановлениями, даже теми, что изданы его предшественниками. Его слово есть слово истины, ибо он — наместник Того, Кто есть Истина. Посему любое его деяние, даже если оно кажется противоречащим закону, не может быть греховным, ибо закон — это он сам». Записал?

Бурхард кивнул, выводя последние слова.

— И добавь, — Александр чуть понизил голос, — «сие было явлено в Зале Консистории в присутствии коллегии кардиналов и посла Их Католических Величеств, каковые, будучи свидетелями сего акта, единогласно признали оный соответствующим апостольской традиции и святости». Пусть история знает, что я не прятался. Я действовал открыто. И кардиналы меня поддержали. Все до единого.

Бурхард дописал и закрыл дневник. Поклонившись, он удалился. Александр остался в опустевшей зале один. Он сидел на троне, глядя на обрывки пергамента, всё ещё валявшиеся на полу, и думал. Думал о том, как странно устроен мир. Бумага, на которой написаны законы, стоит грош. Её можно разорвать, сжечь, выбросить. Но слова, произнесённые вслух, слова, подкреплённые властью и страхом, обладают магической силой. Они меняют реальность. Они превращают преступление в подвиг, ложь — в истину, бастарда — в принца. И тот, кто владеет этой магией, — тот и есть истинный властелин мира.

Он подозвал слугу, стоявшего у дверей, и приказал собрать обрывки пергамента и сжечь их в камине. Слуга, дрожа от страха, выполнил приказ. Через несколько минут в камине весело трещал огонь, пожирая останки церковных канонов. Александр смотрел на пламя и улыбался. Он только что одержал ещё одну победу. Не над Испанией — с Испанией ещё предстояло торговаться. Но над самим понятием закона. Над самой идеей того, что власть может быть чем-то ограничена. Он доказал — пока что самому себе и ближайшему окружению, — что папа действительно непогрешим. Не потому, что так решили теологи. А потому, что он так сказал. И никто не посмел возразить.

Вечером того же дня, когда дождь за окнами превратился в настоящий ливень, а ветер завывал в каминных трубах, как стая голодных волков, Александр ужинал в узком семейном кругу. На этот раз за столом были только свои — Чезаре, Лукреция, Джулия Фарнезе и несколько доверенных слуг. Джованни отсутствовал — он готовился к отъезду в Испанию, где ему предстояло вступить во владение герцогством Гандийским и жениться на кузине короля Фердинанда.

Разговор за ужином не клеился. Чезаре был мрачен и задумчив, что-то обдумывая. Лукреция, бледная и тихая, почти не притрагивалась к еде. Джулия, напротив, была весела и щебетала о новых платьях, заказанных у флорентийских портных, но её веселье казалось наигранным, как у актрисы на сцене. Александр, прихлёбывая разбавленное вино, размышлял о событиях прошедшего дня. Он был доволен. И всё же какое-то смутное, неоформленное беспокойство тревожило его. Что-то, связанное с тем, что произошло в Зале Консистории. Что-то, что он упустил из виду.

Внезапно он понял. Обрывки буллы. Дневник Бурхарда. Свидетели — кардиналы, посол, слуги. Он создал прецедент. Он публично заявил о своей неподсудности. Это был сильный ход — но и опасный. Потому что теперь каждый его шаг, каждый его поступок будет рассматриваться через призму этого заявления. Если он непогрешим, если он — живой закон, то любое его действие автоматически становится законным. Но это означало также, что любое его действие становится предметом пристального внимания. Враги, а их у него было немало, теперь будут ждать. Ждать ошибки. Ждать слабости. Ждать момента, когда можно будет сказать: «Смотрите! Вот ваш непогрешимый папа! Он ошибся! Он нарушил собственный закон! Он — лжец и лицемер!»

Александр усмехнулся собственным мыслям. Нет, он не допустит такой ошибки. Он слишком умён, слишком опытен, слишком осторожен. Он будет действовать так, чтобы каждое его действие, даже самое гнусное, можно было истолковать как проявление высшей мудрости. Убийство? Не убийство, а казнь еретика. Разврат? Не разврат, а пастырское снисхождение к человеческим слабостям. Симония? Не симония, а добровольные пожертвования на нужды Церкви. Всё можно повернуть нужной стороной, если у тебя хватает власти и красноречия. А у него хватало и того, и другого.

Он поднял кубок и, прежде чем отпить, произнёс тост, адресованный скорее себе самому, чем сотрапезникам:

— За колодец безнаказанности. Да не иссякнет в нём вода.

Никто не понял, что он имел в виду. Но все выпили. И лишь ветер за окном, казалось, ответил папе зловещим воем, от которого у Лукреции по спине пробежал холодок, а Джулия нервно поёжилась и плотнее запахнула шаль.

А где-то далеко, в монастыре Сан-Марко во Флоренции, доминиканский монах Джироламо Савонарола, стоя на коленях перед распятием, молился о том, чтобы Господь покарал нового папу — «аптекаря Сатаны», «чудовище разврата», «антихриста в тиаре». Его молитвы были горячи и искренни. И им суждено было быть услышанными — но совсем не так, как он ожидал.

Глава 5. «Плеть для пророка»

В то самое утро, когда папа Александр VI разрывал церковные буллы в Зале Консистории, демонстрируя испанскому послу свою абсолютную, неподсудную власть, в шестистах милях к северу от Рима, во Флоренции, другой человек стоял на кафедре собора Санта-Мария-дель-Фьоре и говорил слова, которые эхом разносились под готическими сводами, заставляя тысячи людей замирать от ужаса и восторга. Этого человека звали Джироламо Савонарола, и он был пророком. По крайней мере, так считали его последователи — а их были тысячи, десятки тысяч, мужчин и женщин, богатых и бедных, знатных и простолюдинов, — все те, кто, затаив дыхание, внимали его проповедям, словно гласу архангела, возвещающего конец времён.

Флоренция, блистательная столица Тосканы, колыбель Возрождения, город Медичи и Боттичелли, Альберти и Полициано, в тот год переживала странные, тревожные времена. Лоренцо Великолепный, некоронованный король республики, покинул этот мир в апреле, и его смерть, совпавшая с падением огромного метеорита и странными знамениями на небесах, была воспринята многими как предвестие грядущих бедствий. Его сын и наследник, Пьеро, прозванный Невезучим, не обладал ни умом, ни обаянием отца. Он был надменен, капризен и глуп — три смертных греха для правителя. И пока он безуспешно пытался удержать власть, народ Флоренции всё чаще обращал свои взоры не к дворцу Медичи, а к монастырю Сан-Марко, где в тесной келье, пропахшей воском и ладаном, жил человек, называвший себя гласом Божьим.

Джироламо Савонарола был родом из Феррары, из семьи почтенного, но небогатого юриста. В юности он, отвергнув мирские соблазны, бежал из дома и постригся в монахи-доминиканцы — в тот самый орден, который некогда дал миру инквизицию. Он был невысок, худ, с резкими, аскетическими чертами лица, обрамлённого капюшоном грубой монашеской рясы. Его глаза — тёмные, глубоко посаженные, горящие лихорадочным огнём, — казалось, могли пронзать души насквозь. Голос его, низкий и хрипловатый в обычной речи, на кафедре превращался в громовой инструмент, способный потрясать стены и заставлять сердца биться чаще. Он говорил — и люди плакали. Он обличал — и люди каялись. Он пророчествовал — и люди верили.

В то утро, одиннадцатого ноября, в день святого Мартина, Савонарола поднялся на кафедру, чтобы произнести одну из своих знаменитых проповедей — тех, что позже назовут «огненными речами». Собор был набит до отказа. Тысячи флорентийцев — ремесленники в шерстяных плащах, купцы в бархатных колетах, дамы в атласных платьях, прикрытых скромными вуалями, — стояли плечом к плечу, затаив дыхание. Свечи, горевшие у алтаря, отбрасывали на лица прихожан трепещущие тени, и от этого казалось, что вся толпа колышется, словно море перед бурей.

Савонарола простёр руки к небу и заговорил. Сначала тихо, почти шёпотом, но с каждым словом его голос набирал силу, становясь всё громче, всё яростнее, всё неотвратимее.

— Покайтесь, жители Флоренции! — воззвал он. — Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное! Но горе вам, если вы не покаетесь! Горе вам, ибо Господь уже занёс меч над вашими головами! Горе вам, ибо грядёт бич Божий, который поразит нечестивых и сметёт с лица земли всех, кто осквернил Церковь Христову пороками и развратом!

Толпа замерла. Многие побледнели. Некоторые женщины начали всхлипывать. Савонарола продолжал, и теперь его голос гремел под сводами, как раскаты грома:

— Вы думаете, я говорю о язычниках? О неверных? О турках? Нет! Я говорю о тех, кто называет себя пастырями, а на деле — волки хищные! Я говорю о Риме! О Ватикане! О том вертепе разбойников, где наместник Христа должен был бы сидеть в смирении и молитве, а вместо этого сидит... — он на мгновение запнулся, словно набирая воздух для последнего, самого страшного удара, — сидит антихрист в тиаре!

В толпе раздались испуганные возгласы. Кто-то крикнул: «Богохульство!», кто-то попытался протиснуться к выходу. Но большинство осталось, заворожённое, парализованное этим голосом, этими словами, этим пророческим гневом.

— Да, я сказал это! — продолжал Савонарола, и его глаза сверкали, как угли. — Я, смиренный монах Джироламо, говорю вам: папа Александр Шестой — не папа! Он — антихрист, пришедший во плоти! Он купил тиару за золото, он оскверняет алтари развратом, он проливает кровь невинных и торгует отпущением грехов, словно рыночный меняла! Дети его — бастарды, советники его — убийцы, двор его — вертеп! И вы, флорентийцы, должны знать: Господь покарает его! Господь уже занёс над ним Свою длань! И горе тому, кто останется с ним в тот день! Горе тому, кто не отречётся от этого аптекаря Сатаны!

Он замолчал, обводя взглядом замершую толпу. В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, за стенами собора, звонит колокол — монотонно, печально, словно отпевая саму душу христианского мира. Затем Савонарола опустил руки, и его голос упал до шёпота:

— Идите с миром, дети мои. И молитесь. Молитесь, чтобы Господь отвратил от Италии Свой праведный гнев. Молитесь, чтобы я ошибся. Ибо если я прав, то дни ваши сочтены, и скоро, очень скоро на улицах вашего города будете вы слышать не колокольный звон, а стоны умирающих.

С этими словами он сошёл с кафедры и скрылся в боковой двери, ведущей в ризницу. А толпа осталась стоять в оцепенении, переваривая услышанное. Многие плакали. Многие крестились. Многие шептали молитвы. И почти никто не заметил, как в задних рядах собора два человека в дорожных плащах, обменявшись быстрыми взглядами, поспешно покинули храм и направились к городским воротам. Это были осведомители кардинала делла Ровере, и в их дорожных сумках лежали письма, которые уже через несколько дней достигнут Рима.

Весть о флорентийской проповеди достигла Ватикана через пять дней. Пять дней — это был рекордный срок для эпохи, когда гонцы передвигались на лошадях и кораблях, рискуя жизнью на разбойничьих трактах. Но у кардинала Джулиано делла Ровере, непримиримого врага Борджиа, была собственная, великолепно отлаженная система доставки донесений, и он не пожалел денег, чтобы как можно скорее доставить папе текст проповеди — дословный, записанный одним из его агентов, присутствовавших в соборе.

Александр VI получил это донесение во время утренней трапезы в своих личных покоях. Он сидел за столом, накрытым белоснежной скатертью, и разрезал спелую гранату, наслаждаясь видом рубиновых зёрен, высыпающихся на серебряное блюдо. Рядом сидела Джулия Фарнезе, кормившая с рук своего ручного леопарда кусочками сырого мяса. В камине весело трещал огонь, разгоняя промозглую ноябрьскую сырость. Идиллию нарушил стук в дверь.

— Войдите, — произнёс папа, не поднимая головы от граната.

Вошедший секретарь Франческо, тот самый женоподобный юноша с маслянистыми глазами, был бледен. В руках он держал сложенный вчетверо пергамент, и руки его заметно дрожали. — Ваше Святейшество, — произнёс он, запинаясь, — срочная депеша из Флоренции. От кардинала делла Ровере.

Александр отложил нож. Он не любил, когда его беспокоили за едой, но имя делла Ровере заставило его насторожиться. Что задумал этот старый лис? Очередную интригу? Очередной донос?

— Дай сюда.

Он взял пергамент, развернул его и начал читать. По мере чтения его лицо, обычно сохранявшее выражение добродушной снисходительности, начало меняться. Сначала брови поползли вверх в удивлении. Затем губы сжались в тонкую линию. Затем на щеках проступил румянец — не от смущения, а от гнева. Наконец он дочитал до конца и отшвырнул пергамент в сторону, словно тот жёг ему пальцы.