Игнатьев Викторович Дмитрий Где Господь молчит...

Александр взял документ. Он не стал читать — текст был стандартным, одобренным еще его предшественниками. Но он поднес пергамент близко к лицу, шумно вдохнул запах свежих чернил, смешанный с запахом разогретого воска для печати. Этот запах опьянял его сильнее вина. Он взял тяжелую золотую буллу — печать с изображением ликов апостолов Петра и Павла, — и с силой прижал ее к комку горячего красного воска, капнувшему на пергамент. Раздался хруст, словно сломалась чья-то кость. Печать легла идеально, скрепив сделку между небом и землей. — Подойди, — приказал папа.

Никколо на коленях подполз ближе. Он достал из-за пазухи кожаный мешочек, набитый монетами, и дрожащей рукой положил его к подножию трона. Золото глухо звякнуло о мрамор. Но папа даже не взглянул на деньги. Он смотрел на человека. — Прими отпущение грехов, — произнес Александр VI и протянул пергамент убийце. — Иди и впредь не греши. Хотя, — добавил он с усмешкой, которая показалась Вителли скорее отеческой, чем кощунственной, — если согрешишь снова, двери наши всегда открыты. Церковь не бросает своих детей, сколько бы раз они ни падали, если они готовы искупать падение благочестивыми дарами.

Приближенные зааплодировали. Нет, не громко, не театрально, но с тем сдержанным, почтительным одобрением, каким встречают удачный ход шахматного гроссмейстера. Кардинал Алессандро Фарнезе, брат Джулии и будущий паста, низко наклонил голову, пряча усмешку в седой бороде. Кардинал Монреале прошептал соседу: «Пятьдесят таких визитов — и мы сможем нанять армию против Орсини». Никколо, пятясь и прижимая пергамент к груди, словно он был дороже самой жизни, исчез за дверями. А его золото уже пересыпали в ларец, который уносили в папскую сокровищницу.

Но Александр VI еще не закончил. Он встал с трона, и все в зале тут же опустились на колени. Папа медленно сошел по ступеням возвышения на середину зала. Его бархатная туфля с золотым крестом оказалась прямо перед лицом французского посла, прибывшего на аудиенцию. Посол, опытный дипломат, ни секунды не колебался. Он припал губами к вышитому кресту на туфле, запечатлев поцелуй унижения и признания абсолютной власти. За ним, один за другим, потянулись епископы, аббаты, светские бароны. Эта процессия целования туфли была отвратительна и величественна одновременно. Каждый из них, склоняя спину, мысленно подсчитывал, сколько может заработать, угождая этому быку в тиаре. Каждый знал, что папа — развратник, симонит, убийца, но их губы касались шитого золота с искренним религиозным трепетом, потому что он был Папой. А значит, любое его деяние, даже самое гнусное, освящалось его непогрешимостью.

Вечером того же дня, когда город окутали сумерки, Александр ужинал в узком кругу своих ближайших родичей в небольшой трапезной, украшенной фресками с изображением пира Ирода. Чезаре, облаченный в пурпур кардинала, который сидел на нем как на волке овечья шкура, разрезал жареного фазана и мрачно молчал. Лукреция, сияющая золотом волос и жемчугов, смеялась над шуткой очередного папского секретаря. Джулия, полулежа на софе, кормила засахаренными фруктами ручного леопарда. За окнами, во влажной тьме, затаивший дыхание Рим ждал утра, чтобы понести в датарию свои деньги, страхи и преступления.

Александр VI поднял кубок с темным, как кровь, фалернским вином. — Сегодня мы открыли врата рая, — произнес он, и его черные глаза блеснули в свете свечей. — И они оказались с турникетом. За процветание нашего дела!

Придворные выпили стоя. И никто в этой комнате, заполненной смехом и звоном посуды, не заметил в углу, рядом с клеткой попугая, ухмыляющуюся тень с ключами в руках. Тень апостола Петра, который, казалось, отвернулся от своего преемника, оставив его наедине с бездной.

Глава 2. «Священное семя»

Золотой век дома Борджиа начался не с пушечных залпов и не с подписания межгосударственных трактатов, а с чернил. С густых, ароматных, слегка отливающих блеском растертого жемчуга чернил, которыми папские нотарии выводили на девственно чистых листах пергамента слова, способные перекроить саму ткань реальности. Ибо что есть реальность в глазах Церкви, как не то, что записано в ее реестрах, скреплено печатью Рыбака и провозглашено с амвона? Александр VI, в миру Родриго Борджиа, понимал это лучше, чем кто-либо из живших на земле. Он знал, что истина не рождается в спорах теологов и не открывается в молитвенном экстазе — она формулируется в канцелярии, оплачивается золотом и утверждается властью. И теперь, когда власть эта принадлежала ему безраздельно, он намеревался переписать историю собственной плоти, превратив бастардов в принцев, а позор — в славу.

День, назначенный для оглашения первых апостольских установлений, касающихся семьи понтифика, выдался на редкость погожим. Сентябрьское солнце, мягкое и золотистое, как разлившееся по небесной чаше оливковое масло, заливало внутренний двор Ватиканского дворца, где под сенью вековых пиний прогуливались павлины, привезенные из садов Медичи. В воздухе пахло нагретой хвоей, ладаном из открытых дверей капеллы и едва уловимым ароматом жасмина, который источали цветущие кусты, высаженные вдоль галереи еще при папе Николае V. Казалось, сама природа благословляла начинания нового понтифика, одевая Вечный город в праздничные ризы.

Но внутри дворца, в личных апартаментах Александра, царила атмосфера не умиротворения, а напряженного, почти хищного ожидания. Здесь, в просторной зале, обитой кордовской кожей с тиснением в виде гранатовых яблок — символа плодородия и единства, — собрались те, кого папа именовал своим истинным сокровищем. Его дети. Его кровь. Его священное семя.

Чезаре Борджиа, старший сын и главная гордость отца, стоял у высокого стрельчатого окна, опершись плечом о мраморный косяк. Ему только недавно минуло семнадцать, но в его фигуре, затянутой в строгий черный бархат, уже угадывалась та пружинистая, звериная грация, которая позже заставит трепетать всю Италию. Он был высок, широк в кости, с длинными мускулистыми руками, способными без видимого усилия натянуть тетиву боевого лука или переломить хребет некстати подвернувшемуся простолюдину. Его лицо — смуглое, с резкими, словно высеченными из песчаника чертами, — обрамляли густые волосы цвета воронова крыла, а глаза, унаследованные от отца, горели темным, недобрым пламенем. Он не был красив в классическом понимании — красота его была хищной, тревожной, как красота притаившегося перед прыжком леопарда. На груди его, поверх черного камзола, уже красовалась пурпурная перевязь кардинала-диакона — сан, полученный им в шестнадцать лет, еще при жизни предыдущего папы, в результате сложной и циничной сделки, стоившей его отцу целого состояния. Но сан этот был пока что пустым звуком, формальностью, не утвержденной консисторией. Сегодня все должно было измениться.

Чуть поодаль, в глубоком кресле с высокой резной спинкой, сидел Джованни Борджиа, второй сын, герцог Гандийский. Если Чезаре был олицетворением яростного, мужественного начала, то Джованни, напротив, казался воплощением изнеженной, капризной женственности. Он был младше Чезаре всего на год, но выглядел так, словно природа, создавая его, перепутала глину, предназначенную для сестры. Тонкие, почти девичьи черты лица, пушистые золотистые локоны, ниспадающие на плечи, большие светлые глаза с поволокой — все в нем дышало ленью, пресыщенностью и смутной, еще не оформившейся порочностью. Одежда его была кричаще роскошна: камзол из серебряной парчи, расшитый рубинами и жемчугом, панталоны из фиолетового шелка, туфли с длинными, загнутыми кверху носами, украшенными золотыми бубенцами. Он сидел, закинув ногу на ногу, и лениво поигрывал веером из страусиных перьев, всем своим видом демонстрируя скуку и превосходство.

Наконец, в центре залы, на небольшом возвышении, напоминавшем сцену, стояла она — Лукреция Борджиа, единственная законная (пока лишь в глазах немногих посвященных) дочь папы. Ей едва исполнилось тринадцать, но она уже была женщиной в полном смысле этого слова — женщиной, чья красота заставляла забывать о возрасте. Золотые волосы, ниспадавшие почти до колен, обрамляли лицо такой ангельской чистоты и правильности, что художники, видевшие ее, в отчаянии ломали кисти, понимая невозможность передать это совершенство земными красками. Огромные, широко расставленные глаза цвета балтийского янтаря смотрели на мир с выражением затаенной печали и кротости, а тонкие, изящно очерченные губы, казалось, были созданы не для речей, а для поцелуев и молитв. Она была облачена в платье из белоснежного атласа, расшитое серебряными лилиями — цветами Девы Марии, — и стояла, смиренно опустив руки, как святая на церковном витраже.

Четверо младших детей — Джоффре, Хуан, Изабелла и маленький Педро, рожденные от разных матерей, но признанные папой, — скромно сидели на скамье у стены, под присмотром кормилиц и дуэний. Они еще не понимали смысла происходящего, но чувствовали торжественность момента и вели себя на удивление тихо, словно стайка испуганных птенцов.

Александр VI вошел в залу стремительно, почти ворвался, словно вихрь, разметав полы своей белоснежной сутаны. Он был в отличном расположении духа. Глаза его сияли, щеки раскраснелись, движения были энергичны и порывисты. Он только что вернулся с утренней аудиенции, где принял присягу от послов Флоренции и Милана, и теперь предвкушал куда более приятную церемонию — ту, что должна была закрепить его кровные узы в вечности. За ним, словно тени, следовали двое: уже знакомый нам датарий Феррари с неизменным свитком в руках и кардинал Алессандро Фарнезе, брат прекрасной Джулии, человек с лицом римского патриция и душой ростовщика.

— Дети мои! — голос папы прозвучал как фанфара. — Приблизьтесь ко мне. Все, все подойдите. Сегодня великий день. Сегодня Господь, благословивший меня высшим саном на земле, благословляет и мое отцовство. Сегодня мы с вами докажем миру, что кровь Борджиа — это не просто кровь, а священный елей, изливающийся от престола Святого Петра на всю Италию!

Он обнял Чезаре, потом Джованни, потом нежно, почти благоговейно прикоснулся губами ко лбу Лукреции, осенив ее крестным знамением. Младшие дети по очереди подходили под его благословение, целовали перстень Рыбака и отходили обратно. Затем Александр взмахом руки приказал всем занять свои места, а сам опустился в массивное кресло, стоявшее на возвышении. Слуга поднес ему кубок с разбавленным вином. Папа сделал глоток, промокнул губы платком и обратился к Феррари:

— Читай, брат Джованни. Читай громко, чтобы слышали не только эти стены, но и сам Святой Петр, взирающий на нас с небес.

Датарий откашлялся, развернул длинный, исписанный убористым почерком пергамент и начал читать. Голос его, скрипучий и монотонный, заполнил залу, словно звук мельничного колеса:

— «Александр, епископ, раб рабов Божьих, всем верным христианам, кои прочтут сию грамоту, — приветствие и апостольское благословение. Поелику Господу Всемогущему было угодно призвать нас на высочайшую ступень апостольского служения, мы почитаем своим первейшим долгом печься не токмо о благе Церкви Вселенской, но и о благополучии тех, кто связан с нами узами крови и естества. Ибо сказано в Писании: "Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного"…»

Папа слушал, прикрыв глаза и слегка покачивая головой в такт словам. Он знал текст наизусть — он сам диктовал его нотарию три дня назад, — но сейчас, в присутствии детей, каждая фраза приобретала новый, почти сакральный вес. Это было не просто юридическое уложение. Это было заклинание. Акт творения. Он, Александр, подобно библейскому патриарху, созидал из хаоса незаконнорожденности новый порядок, где его дети становились князьями.

Тем временем Феррари продолжал:

— «…По сей причине мы объявляем и утверждаем нашей апостольской властью, что Чезаре, рожденный от законного брака, признается нашим истинным сыном и наследником всех прав и привилегий, подобающих отпрыску столь высокого рода…»

Чезаре, стоявший у окна, едва заметно усмехнулся. «Рожденный от законного брака». Какая прелесть! Он прекрасно помнил свою мать — Ваноццу деи Каттанеи, римскую куртизанку с огненными волосами и душой тигрицы, которая тридцать лет была любовницей Родриго и родила ему четверых детей. Законного брака между ними никогда не существовало, если не считать таковым тот фарс с подставным мужем, старым писцом Доменико д'Арриньяно, которому заплатили за согласие носить рога. Но теперь, когда перо папского нотария коснулось пергамента, фикция становилась фактом. Иллюзия обретала плоть закона.

— «…Джованни, рожденный от законного брака, признается нашим истинным сыном и утверждается в достоинстве герцога Гандийского с правом наследования всех земель, титулов и доходов, сопряженных с оным…»

Джованни на мгновение перестал обмахиваться веером. Его губы тронула легкая, самодовольная улыбка. Герцогство Гандийское — лакомый кусок, вырванный у испанской короны. Он представил себе земли, виноградники, замки и коленопреклоненных вассалов. Правда, придется, возможно, съездить в эту дикую Испанию и жениться на какой-нибудь инфанте, но это потом. А пока — слава, золото и зависть старшего брата, который, при всем своем кардинальстве, оставался всего лишь клириком.

— «…Лукреция, рожденная от законного брака, признается нашей истинной и возлюбленной дочерью, и мы жалуем ей титул герцогини Сполетской с правом передачи оного ее будущим детям…»

Лукреция стояла неподвижно, как мраморное изваяние. Только ресницы ее едва заметно дрогнули, когда прозвучало ее имя. Титул герцогини. Ей, тринадцатилетней девочке, еще не знавшей мужчины. Впрочем, она знала достаточно, чтобы понимать: титул — это не награда, а инструмент. Отец использует ее, чтобы скрепить союз с каким-нибудь влиятельным родом. Так было, так будет. Она опустила глаза и принялась тихо перебирать жемчужные четки, обвивавшие ее запястье.

Когда чтение буллы закончилось, Александр VI поднялся с кресла. Он простер руки к детям, и в этом жесте было что-то от ветхозаветного пророка, благословляющего свое потомство. — Теперь вы — не просто моя кровь, — произнес он, и голос его зазвенел, как натянутая струна. — Теперь вы — кровь Церкви. Ваши враги — это враги Престола. Ваши друзья — друзья Христа. Помните это. И пусть никто не смеет попрекнуть вас происхождением, ибо отныне само Небо удостоверяет вашу законность.

Придворные, стоявшие вдоль стен, разразились аплодисментами. Кардинал Фарнезе, склонившись к уху казначея, прошептал: «Он только что создал королевскую династию одним росчерком пера. Это почище чуда с хлебами и рыбами». Казначей в ответ хмыкнул и принялся подсчитывать, сколько будет стоить церковной казне содержание новоявленных герцогов.

Но главный акт спектакля был еще впереди. Папа сделал знак рукой, и двери залы распахнулись вновь. На сей раз в сопровождении двух дюжих швейцарских гвардейцев в залу внесли массивный, обитый бархатом аналой, на котором покоилась пурпурная кардинальская шапка — галеро. За аналоем следовала процессия кардиналов-выборщиков, тех самых, что еще недавно торговались за голоса на конклаве, а теперь покорно шествовали за своим новым господином. Среди них выделялся Оливьеро Карафа — старый, сморщенный, похожий на высушенную мумию неаполитанец, известный своим благочестием и ненавистью к Борджиа. Он был приглашен не случайно — его присутствие должно было придать церемонии видимость законности и примирения. Карафа шел, опираясь на посох, и губы его шевелились, творя молитву, но глаза смотрели на Александра с плохо скрываемым отвращением.

— Братья мои во Христе, — обратился папа к кардиналам, когда те заняли свои места. — Сегодня я прошу вас утвердить моего сына, Чезаре Борджиа, в сане кардинала-диакона Санта-Мария-Нуова. Хотя он и юн годами, но зрелость ума и твердость духа делают его достойным сего высокого призвания. Я свидетельствую перед вами и перед Господом, что он чист сердцем, крепок в вере и готов служить Церкви мечом и словом.

Чезаре шагнул вперед и опустился на колени перед отцом. Вблизи было видно, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих молитвенно сложенные руки. Для него это был не просто обряд. Это был рубеж, отделявший его прошлую жизнь — жизнь незаконнорожденного выскочки, — от будущего, где он становился одной из ключевых фигур христианского мира. Он знал, что отец готовит для него иной путь — путь воина, а не священника, — но сейчас, на этом этапе большой игры, кардинальский пурпур был необходим как щит и как оружие. Ибо в Риме даже убивать удобнее, прикрываясь саном князя Церкви.

Оливьеро Карафа сделал шаг вперед. Его старческий, надтреснутый голос разнесся под сводами залы: — Ваше Святейшество, дозволено ли будет сказать слово?

Александр нахмурился. Он ожидал сопротивления, но не так скоро и не от этого сухого аскета. — Говори, брат Оливьеро, — произнес он с холодной любезностью.

— Святой Престол всегда был убежищем добродетели, — начал Карафа, и каждое его слово падало в тишину, как камень в колодец. — Кардинальский сан есть сан апостольский. Его носители суть советники наместника Христа, князья Церкви, чьи руки должны быть чисты от мирской грязи. Я не сомневаюсь в достоинствах юного Чезаре, но... — старик сделал паузу, обводя взглядом собрание, — но всем известно, что он рожден вне брака. Что мать его — женщина, чье имя не произносят в приличном обществе. Не будет ли сие назначение соблазном для верующих, поводом для злословия врагов Церкви?

В зале повисла звенящая тишина. Кардиналы замерли, боясь вздохнуть. Чезаре, стоя на коленях, медленно поднял голову и впился взглядом в лицо старого неаполитанца. В его черных глазах промелькнуло что-то такое, от чего видавшие виды прелаты поежились. Но папа опередил сына.

Он поднялся с кресла и медленно, почти величественно спустился с возвышения. Его лицо было спокойно, но в голосе зазвучал металл, который не предвещал ничего хорошего. — Брат Оливьеро, — произнес он, и каждое его слово падало, как удар молота, — ты упомянул о рождении моего сына. О его матери. О том, что сие может стать соблазном для верующих. Что ж, я отвечу тебе, и отвечу как папа, а не как отец.

Он сделал паузу, обводя взглядом замерших кардиналов. — В Священном Писании сказано: «Плодитесь и размножайтесь». Сказано: «Благословен плод чрева твоего». Плодовитость, брат мой, есть знак Божьего благоволения, а не проклятия. Когда Господь избирает человека для великих дел, Он дает ему великую силу — силу продолжать свой род, оставлять на земле свое семя, свое подобие. Разве патриархи Ветхого Завета не имели множества жен и наложниц? Разве царь Давид, прообраз нашего Спасителя, не родил Соломона от Вирсавии, жены Урии? И разве рождение это было проклято, а не благословлено?

Карафа попытался возразить: — Но, Ваше Святейшество, Церковь требует от своих служителей безбрачия...

— А от мирян, — резко перебил его Александр, — Церковь требует плодовитости! Мои дети были рождены до того, как я взошел на Престол Святого Петра. Тогда я был кардиналом, но еще не папой. Я был связан обетом целомудрия, но обет этот, как учат теологи, может быть снят высшей властью. Ныне я — папа. Я — источник канонического права, а не его раб. И я говорю тебе, Оливьеро, и всем вам, братья: священный сан, к которому ныне приобщается мой сын, не пятнает его происхождением, но, напротив, освящает его. Подобно тому, как крещение смывает первородный грех, так кардинальский пурпур смывает все пятна незаконнорожденности. Отныне Чезаре Борджиа — не бастард, а князь Церкви, и горе тому, кто посмеет утверждать обратное.

С этими словами он взял с аналоя пурпурную шапку и собственноручно возложил ее на голову сына. Чезаре склонился еще ниже и поцеловал край папской мантии. В этот момент в зале снова раздались аплодисменты — на сей раз более сдержанные, но все же достаточно громкие, чтобы заглушить стук сердца старого Карафы, который понял, что проиграл. Система, которую он пытался защитить, сама же и поглотила его.

Вечером, когда официальная церемония завершилась, в личных покоях папы началось то, что хронисты позже назовут «вечерей в доме Ирода», а сами участники — «скромным семейным ужином». На деле же это была оргия, облеченная в форму дружеского застолья, — мероприятие, на котором стирались последние границы между сакральным и плотским.

Зал, служивший для неофициальных приемов, был освещен сотнями восковых свечей, расставленных в золотых канделябрах. На столах, накрытых скатертями из фламандского кружева, громоздились блюда с жареными павлинами, фаршированными трюфелями, заливными угрями, пирамидами из засахаренных фруктов и графины с темным фалернским вином. Вдоль стен, на скамьях, обтянутых алым бархатом, возлежали гости — кардиналы, епископы, папские секретари, а также куртизанки, приглашенные для «услаждения взора». Среди них блистала Джулия Фарнезе, официальная фаворитка папы, облаченная в полупрозрачное платье, расшитое золотыми нитями, сквозь которое просвечивало ее совершенное тело. Она сидела по правую руку от Александра и время от времени прикладывала к его губам кубок с вином, смеясь грудным, волнующим смехом.

Чезаре, уже в кардинальском облачении, сидел по левую руку от отца. Он пил мало и не притрагивался к женщинам, которых ему то и дело подсовывали угодливые придворные. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, поверх голов пирующих, и в этом взгляде читалась мрачная решимость человека, который знает, что его час еще не пробил, но готовится к нему с холодной методичностью. Джованни, напротив, был в центре внимания. Уже изрядно захмелевший, он обнимал сразу двух римских блудниц и громогласно распевал непристойные куплеты на тосканском диалекте, срывая аплодисменты захмелевших прелатов.

Лукреция присутствовала на ужине лишь формально. Она сидела в дальнем конце стола, в окружении своих фрейлин, и почти не притрагивалась к еде. На ней было платье из серебристого шелка, скромно закрывавшее плечи и грудь, а ее золотые волосы были убраны под прозрачную вуаль. Она напоминала ангела, случайно попавшего на шабаш. Время от времени она поднимала глаза на отца, и в этих глазах читалось странное, пугающее выражение — смесь обожания, страха и чего-то еще, что даже самый искусный физиономист не сумел бы расшифровать.

Когда вино полилось рекой, а гости утратили последние остатки сдержанности, Александр VI поднялся с места и ударил золотым перстнем о край кубка, призывая к тишине. — Дети мои, друзья мои, верные слуги Престола! — провозгласил он, и его низкий, хорошо поставленный голос перекрыл шум пира. — Сегодня мы узаконили то, что и так было освящено самой природой. Моя кровь признана священной. Мои дети — принцы. Но я хочу, чтобы вы знали: это только начало. Я намерен создать из дома Борджиа величайшую династию, которую когда-либо знала Италия. Мы будем править не только Римом, но и всей Тосканой, Романьей, Неаполем! Мой сын Чезаре станет мечом Церкви. Мой сын Джованни — ее скипетром. Моя дочь Лукреция — ее короной. И горе тому, кто встанет у нас на пути, ибо на нашей стороне — сам Господь Бог!

Он поднял кубок, и все присутствующие вскочили на ноги, вторя ему: — Да здравствует папа Александр! Да здравствует дом Борджиа! Слава, слава, слава!

В этот самый момент, словно по какому-то дьявольскому наущению, один из слуг, убиравший со стола блюда, споткнулся и опрокинул на скатерть кубок с красным вином. Вино растеклось по белоснежному льну алым пятном, напоминающим кровь. На мгновение в зале воцарилась тишина — все взгляды устремились на зловещее пятно. Но папа лишь расхохотался и, схватив Джулию за талию, воскликнул: — Добрая примета! Вино — это кровь Христова, а Христос всегда с нами! Пейте же, братья, и веселитесь, ибо рай принадлежит нам!

Оргия продолжалась до рассвета. Когда первые лучи солнца пробились сквозь тяжелые портьеры, осветив разгромленный зал, спящих вповалку гостей, опрокинутые кубки и груды объедков, Александр VI, сидя в кресле с бокалом неразбавленного вина, смотрел на эту картину и улыбался. Он чувствовал себя Богом. Богом, создавшим свой собственный мир, где нет места греху, ибо грех — это лишь тень, отбрасываемая светом папской тиары.

А где-то в глубине дворца, в своей спальне, Лукреция стояла на коленях перед распятием и тихо молилась. Слезы текли по ее лицу, но она не знала, о чем плачет — о своей погубленной невинности, о будущем, полном страха и неопределенности, или о том, что, несмотря на все молитвы, она не чувствовала в своей душе ничего, кроме леденящей пустоты. Система, в которой она родилась и выросла, перемолола ее, как перемалывала всех — и святых, и грешников. И не было из этой системы выхода.

Глава 3. «Месса на крови»

Кардинал Микеле, урожденный Лоренцо де Кастильоне, племянник покойного папы Сикста IV и дальний родич могущественного генуэзского рода Дориа, умирал мучительно и долго. Три дня и три ночи его тело, распростертое на огромном ложе под балдахином с гербами делла Ровере, корчилось в судорогах, словно в него вселились бесы. Знаменитые римские врачи — толстый, вечно потеющий Теодоро Гвидаччи, лейб-медик самого папы, и сухой, как щепка, испанец Гаспар Торрелья, славившийся своим искусством врачевать от ядов, — сменяли друг друга у постели больного, но их усилия были тщетны. Кардинала рвало черной желчью, его кожа приобрела синюшный оттенок, а из горла вырывались хрипы, напоминавшие скрежет ржавых дверных петель. Он то впадал в беспамятство, то приходил в себя и кричал, что видит демонов, пляшущих на его груди.