Григорий Платонов Мастер

Баржу тем временем почти подняли до верхнего причала.

— Там тоже вода? — спросил я у Весты.

— За стеной канал. Выше по реке пороги, суда через них не пройдут.

— Так их целиком перетаскивают?

— Которые помещаются на подъёмник. Большие разгружают внизу. Отец ещё возил оттуда товар наверх, я с ним маленькая ездила. На той дороге лошади надрывались.

Я снова посмотрел на башни. За такую работу у нас взялись бы с чертежами, расчётами и целой бригадой, а потом долго проверяли бы каждое крепление. Здесь тоже наверняка считали и проверяли. Вот бы узнать как.

На верхнем мостике человек в синем поднял руку. Внизу, возле причала, двое рабочих потянули за канат. Больше отсюда разглядеть ничего не удалось: между нами и подъёмником оказались деревья.

— Закончишь у Матвея, сходишь к реке, — сказала Веста. — Там с берега хорошо видно.

Ника придвинулась ко мне.

— Я тоже хочу. А люди зачем на площадке остались? Им же высоко.

— Работают. Надо подать канат, закрепить баржу, потом отпустить. Спросим у них, когда придём.

— Только вместе.

Я придержал её за плечо, пока колесо переваливало через камень. Девочка вытянула шею, высматривая подъёмник между стволами, и я рассмеялся: ещё минуту назад меня самого приходилось окликать.

После лесных стоянок и грязных дорог здесь было удивительно много обычной жизни. За невысокой оградой играли дети. Двое перебрасывали мяч, третий пытался достать его длинной палкой с крыши сарая. Женщина несла открытое блюдо через улицу и ругалась на мальчишку, пробежавшего у самых ног. Возле двери сидел старик и чинил башмак.

Мне захотелось так же спокойно пройти к реке, купить хлеба и задержаться у лавки. С утра до вечера решать, куда самому свернуть, вместо того чтобы прикидывать, успеем ли до ближайшего убежища.

Сметка вышла на ровный участок. Впереди звякнул колокольчик, Веста подняла руку, и возчики стали сближать повозки.

У ворот стояли Фонари.

Над проездом возвышались две каменные башни с открытыми верхними площадками. В тяжёлых оправах горели источники; даже днём, на фоне светлого неба, их было хорошо видно. Я невольно вспомнил маленький княжеский Фонарь и названную за него цену. Сколько же стоили здешние?

По наружной лестнице одной из башен спускались двое. У первого за плечом висела сумка, второй нёс длинный чехол. Я проводил их взглядом до самого низа, надеясь рассмотреть прибор, но оба свернули за стену.

— Возле ворот держитесь своих возов, — предупредила Веста. — Как пропустят, сразу проезжайте на площадь. Там места хватит.

Потом обратилась к Нике:

— С козел сойдёшь вместе с Ярко. И далеко от него не отходи, здесь народ шустрый.

Девочка поправила воротник и обернулась ко мне.

— А пироги сегодня купим?

Я улыбнулся. Она помнила всё, что я успел наобещать по дороге.

— Купим. Дай только въехать.

Под стеной ждали телеги с сеном, вдоль ограды торговки расставили корзины. Из проезда показался всадник, следом вывели двух навьюченных лошадей. Стражник отступил к столбу и махнул переднему возчику.

Веста проверила сумку с бумагами и поехала первой.

Под воротами было прохладно. В нише у стены стоял широкий стол с раскрытой книгой. Рядом приготовили весы, несколько мер и скамью для тех, кому приходилось ждать.

Наш обоз отвели под длинный навес. Веста разговаривала с сухощавым весовщиком в потёртом синем кафтане. Он держал её запись за верхний край и время от времени поглядывал на переднюю повозку.

— Полотно вижу, железо вижу. Почему в товарной записи пусто?

— Это запас на дорогу. На обороте расход посмотри: где чинили, сколько взяли.

— Остаток-то новый.

— Откуда ему старому взяться? Развернуть тебе?

Весовщик перевернул лист. Веста дождалась, пока он прочтёт, и указала на свёрток под сиденьем.

— Полотна меньше половины осталось. Скобы тоже сочтены. Мы сюда со своим обозным запасом въезжаем, с ним дальше поедем.

Я помог Нике спуститься и взял Сметку под уздцы. Вмешиваться пока было незачем: Веста прекрасно обходилась сама.

Девочка держалась возле меня, хотя под навесом было на что посмотреть. На весах проверяли бочонок, а у соседнего стола женщина показывала яйца в корзине и объясняла, что несёт их сестре.

К нам подошёл второй служащий, помоложе. Осмотрел колёса, попросил открыть фургон и заглянул в тамбур.

— Инструмент на продажу?

— Для работы.

— Откуда столько везёшь?

— Из Соснового двора. Часть в наследство досталась, остальное сам покупал.

Я вынул бумаги. В описи Хорвана значилась большая часть инструмента, к ней приложил записи о покупках. Молодой человек пробежал глазами первые строки и отнёс всё старшему.

Ника осталась со Сметкой возле Весты, а я подошёл к столу. За дорогу опись помялась на сгибах; пришлось придержать её ладонью, пока весовщик искал нужную строку.

Он сличил имя и подпись.

— В городе собираешься работать?

— Сначала свои дела закончу. Там посмотрю.

— Ящик открой, который у двери.

Я вынес его на край тамбура и поднял крышку. Сверху лежали свёрла и мелкий инструмент в холщовом свёртке, ниже — части купленных изделий. Служащий взял одну направляющую, повертел и вернул на место.

— Эту тоже купил?

— Купил. Восстанавливать буду.

Он ещё раз посмотрел в ящик, после чего отошёл. Я убрал инструмент и забрал документы.

Возле передней повозки Веста разворачивала полотно. С одного края отрезали широкий лоскут, на сгибе остались грязные следы дорожного ремонта. Весовщик сверился с записью, поправил что-то в книге и назвал сумму.

За проезд и товар всё равно пришлось платить. Веста отсчитала монеты, получила отметку и велела возчикам двигаться к выходу.

Когда мы оказались на площади, она убрала бумаги в сумку.

— Знакомый твой? — спросил я.

— Знакомый. Каждый раз запас товаром считает. Пока всё вместе не перечитаем, так и будет стоять на своём.

— Хорошо, что у тебя записано.

— Ещё бы. Я потом хозяину груза как объясню лишнюю пошлину?

Она поправила ремень сумки, а я поблагодарил за помощь с моими бумагами. Веста только махнула рукой: впереди наши возчики пытались разминуться с телегой сена, и ей пришлось пройти к ним.

На площади торговали всем, что могло понадобиться после дороги. Под навесами висели плащи, на досках лежала обувь, из котлов наливали горячую похлёбку. Возчики сворачивали к постоялым дворам, носильщики предлагали отнести поклажу. Один пристроился рядом с нашим фургоном и долго уверял, что знает кратчайший путь к любой лавке.

Веста назвала двор. Он сразу отстал: стало ясно, что дорогу мы найдём.

На перекрёстке пришлось подождать телеги с камнем. Рядом торговец показывал покупателю дорожный плащ: лил воду на плечо, потом проводил ладонью по ткани. Капли скатывались на землю, оставшееся тёмное пятно быстро светлело.

— «Сухое плечо», Еремеева работа, с Гончарной. В таком целый день по дождю проходишь. Сверху стряхнул, в дом зашёл — пол сухой.

Покупатель оттянул ворот собственного плаща и потёр шею.

— Выверни-ка.

Торговец показал подкладку. Мужчина осмотрел швы, нашёл клеймо на кожаной нашивке и только потом спросил цену.

Чуть дальше женщина выбирала небольшой горшок. Продавщица сняла крышку и дала ей попробовать кашу деревянной ложкой.

— С утра стоит?

— До первого колокола сняли. Из харчевни приносят, можешь спросить.

Женщина подула на кашу, попробовала и потянулась к другому горшку, с узором по краю. Тот тоже дали осмотреть.

Мне нравилось, что изделия показывали в деле. За хорошую вещь я и сам охотнее платил, когда мог подержать её в руках, убедиться, что она годная. Рядом лежала посуда попроще, заметно дешевле. За ней тоже подходили, выбирали по размеру, проверяли ободок на сколы.

Ника тронула меня за рукав.

— Нам такой нужен? Чтобы еда была тёплая.

— Посмотрим, сколько стоит. У нас хорошая печь.

— А если брать с собой?

Она снова оглянулась на прилавок. Я запомнил место и пообещал вернуться, когда разберёмся с ближайшими расходами.

У следующего торговца лежали ножи. Три штуки он выложил отдельно, на чистой ткани, и теперь нахваливал длинный клинок с блестящей рукоятью.

— «Лёгкий рез»! Кожу режет, верёвку режет, на ремне носить удобно. Мастер, подойди, попробуй!

Я как раз вёл Сметку рядом с прилавком. Ника держалась возле кобылы, и я на минуту остановился.

Торговец подал нож. Держать его оказалось удобно, лезвие заточили хорошо. Я рассмотрел посадку, проверил большим пальцем гладкость дерева.

— Кто нарёк?

Он назвал незнакомое имя и показал маленький знак возле рукояти.

— Видишь, всё как положено. Хочешь, верёвку дам?

— А в чём действие имени?

— Я же говорю: легко режет. Сейчас сам убедишься.

Он подтянул обрезок тонкой верёвки. Я вернул нож на ткань.

— Такую любой острый нож возьмёт. Я про наречение спрашиваю.

Торговец убрал верёвку и назвал цену пониже. Выяснять, ошибался он сам или надеялся на приезжего, мне расхотелось. Впереди освободился проезд, наши повозки тронулись, и я пошёл следом.

Веста дождалась меня.

— Присмотрел что-нибудь?

— Пока обойдусь своим.

Мы свернули с площади на улицу, где пахло хлебом. За невысокой оградой сушили вымытые мешки. На воротах ближайшего двора висел деревянный каравай, а из боковой двери женщина выносила корзину.

Веста окликнула её:

— Дарья, доброго имени! Принимай, доехали.

Та поставила корзину на лавку и поспешила открыть ворота.

Во дворе оказалось просторно. Под навесом стояли две чужие повозки, возле колодца мыли деревянные лотки. Из пекарни вышел широкоплечий мужчина в мучном фартуке и сразу направился к Весте.

— Доброго имени! Что-то долго на этот раз.

— На дороге задержались. Семён, поставь передние ближе к складу, их первыми разгружать.

Она повела хозяина к возчикам, а Дарья показала мне свободное место возле стены.

— Свою сюда ставь. Утром солнце поздно доходит, зато в проходе мешать никому не будешь. Лошадь отведёшь к дальнему навесу, там кормушка свободная.

Я поставил фургон, подложил упоры и помог Нике спуститься. Пока снимал упряжь, Сметка несколько раз потянулась к мешку с кормом. Пришлось отодвинуть его подальше.

— Подожди, сейчас размочим.

Дарья принесла ведро и остановилась рядом.

— Давно у тебя кобыла?

— Недавно. Вместе с фургоном досталась.

— Дошла хорошо?

— Хорошо. Зуб только беречь надо.

— Овёс есть, сечку тоже найдём. Скажи мальчишке, он покажет, где брать.

Мальчишка появился почти сразу. Высунулся из пекарни, посмотрел на Сметку, потом на Нику.

— Гладить можно?

— Можно. Только с этой стороны подходи. Тем глазом она плохо видит.

Дарья назвала его Мишкой и попросила принести мерку для корма. Он сбегал, вернулся и лишь после этого погладил кобылу по шее. Сметка повернула к нему голову, проверяя, что у него в руках. Мальчик рассмеялся и отступил.

— У нас кошка на мешках спит. Вчера отец чуть вместе с мукой её не унёс.

— У нас тоже есть, — сказала Ника. — Шпулька.

Они заговорили о кошках, и я смог спокойно закончить с лошадью. Осмотрел спину, проверил ноги, поставил воду. От размоченного корма Сметка отвлеклась только раз, когда я погладил её по шее.

Самому тоже хотелось вымыться, поесть и хоть немного посидеть. С дороги у меня ещё болели плечи, хотя новые сапоги выдержали поездку гораздо лучше прежней обуви. Я отнёс упряжь к фургону и постоял возле колеса.

За стеной двора звонили колокола. Где-то там, на Мостовой, работал человек, к которому я добирался с самого начала. Откладывать встречу ещё на день было бы глупо.

Радим поставил свой свёрток возле нашего стола.

— Я к знакомому схожу. Вместе когда-то учились. Скажу, что приехал, заодно про дерево узнаю. К вечеру здесь будешь?

— Собираюсь.

— Тогда увидимся.

По дороге к воротам он напомнил Нике держаться возле взрослых. Девочка выслушала с достоинством: за сегодняшний день её предупреждали уже несколько раз.

Илья подождал, пока столяр уйдёт, и подошёл ко мне.

— Я тоже схожу? До кузниц. Говорят, отсюда недалеко, вниз по улице.

— Иди. Только поешь сначала.

Он с сожалением оглянулся на ворота, но из пекарни как раз вынесли противень. Запах был такой, что спорить со мной Илья передумал.

Дарья накрыла длинный стол под навесом. Возчики ели по очереди, пока остальные разгружали передние повозки. Я вымыл руки и сел рядом с Никой.

Хлеб был ещё горячий. Когда я разломил каравай, из середины пошёл пар. Девочка поспешила подставить ладонь под осыпавшиеся крошки.

— Обожжёшься, — предупредил я.

Она отщипнула маленький кусочек, подула и отправила в рот. Дарья, проходившая мимо, положила рядом с ней ещё ломоть.

— Ешь. С дороги небось проголодалась.

Ника благодарно посмотрела на хозяйку и подвинула хлеб ко мне, чтобы нам обоим было удобно брать.

Семён присоединился позже. Повесил фартук у двери, вымыл руки и сел напротив.

— Веста говорит, ты наречённые вещи восстанавливаешь. Короб её видел, хорошая штука.

— Пригодился?

— Ещё бы. С мешками мне такой помог бы, здесь от реки сыро. Ты надолго?

— Пока точно сказать трудно. На Смотр хочу успеть и к Матвею Рудину зайти.

Семён отломил хлеба.

— На Мостовую? После обеда иди. Утром он часто у заказчиков пропадает.

Веста повернулась к нему с другого края стола.

— Провести кто-нибудь сможет?

— Да там прямо почти. До каменного колодца, вправо и вверх. Над дверью медный циркуль, большой. Издали увидит.

Я уточнил, где сворачивать, и запомнил дорогу. Ника положила недоеденный кусок.

— Я с тобой?

— Хочешь?

Она посмотрела на Мишку. Тот сидел напротив и пытался сложить из обрывка исписанной бумаги что-то похожее на лодку. Пока у него получался мятый угол.

— Ты долго будешь?

— Сперва узнаю, застану ли Матвея. К ужину вернусь.

— Оставайся со мной, — предложила Веста. — Я здесь закончу, потом за пирогами сходим.

Ника снова посмотрела на меня, дожидаясь разрешения.

Я согласился, узнал у Дарьи, где дети будут заниматься, и попросил далеко их не отпускать. Хозяйка указала на стол у окна пекарни.

— Вот здесь. Мишку мне сегодня тоже надо при себе держать.

Сам он тем временем протянул Нике бумагу.

— Птицу умеешь?

Она расправила листок ладонью и рассмотрела прежние сгибы.

— Тут криво будет. Другого нет?

— Пока нет.

— Ладно, попробуем.

Я оставил их разбираться и вернулся к фургону. Запер за собой наружную дверь, прошёл в дом. Шпулька встретила меня возле кухни и сразу направилась к миске. Пришлось накормить её, сменить воду, а потом уже переодеваться.

Письмо Хорвана хранилось на прежнем месте. За дорогу я столько раз проверял, цело ли оно, что и теперь раскрыл сумку ещё раз. Вместе с письмом убрал документы и медную ленту, разгладил ворот чистой рубахи и вышел.

Веста стояла возле наружного стола.

— Дорогу запомнил?

— До колодца, вправо и вверх.

— Если увидишь рыбные ряды, возвращайся. Значит, на первом повороте свернул не туда.

Она поправила загнувшийся край моего воротника и сняла с плеча нитку. Я стоял спокойно, хотя хотелось перехватить её руку.

— Ну, иди. Здесь мы закончим.

Возле окна Ника показывала Мишке, как сложить крыло. Увидев меня, подняла ладонь.

— К ужину!

— Помню.

У ворот я ещё раз оглянулся. Ника снова склонилась над бумагой, Мишка смотрел через её плечо. Тогда я вышел на улицу.

Пешком по городу идти оказалось гораздо проще. Я обходил повозки там, где со Сметкой пришлось бы ждать, на тесном повороте пропустил носильщиков и вскоре добрался до каменного колодца.

Две женщины наполняли вёдра. Одна держала ладонь на рукояти ворота, вторая переставляла посуду под коротким желобом. Вода текла ровной струёй, хотя ворот стоял. Я замедлил шаг, разглядел возле оси небольшое колесо и пошёл дальше. Вернуться сюда ещё успею.

На подъёме лавок стало меньше. В открытых дверях работали ремесленники, со дворов доносились удары молотков. Мальчик нёс длинную доску и сердито просил встречных отойти. Возле стены сушили свежевыкрашенные рамы; рядом человек с ножом вырезал мелкие насечки на деревянной ручке.

Большой медный циркуль над дверью был виден издалека. Он потемнел от времени, только края поблёскивали. Под ним на узкой доске написали имя мастера. Я проверил надпись и вошёл.

В передней стояли столы. На одном лежали линейки и угольники, на другом под тканью угадывались продолговатые футляры. Молодой человек у окна раскладывал тонкие пластинки. Увидев меня, он отложил работу.

— Доброго имени. По какому делу?

— Мне нужен Матвей Рудин. Письмо привёз, от Хорвана.

Из соседней комнаты позвали:

— Пропусти его.

Я обошёл стол и увидел невысокого седого мужчину в кожаном переднике. На носу у него сидели очки в тонкой оправе. Одной рукой он придерживал деревянную рамку, другой пробовал ход маленького винта.

— Сейчас закончу. Садись пока.

Я остался возле стола и вынул медную ленту. Положил футляр на свободное место, подальше от рамки. Матвей взглянул на него, потом на меня.

— Дай-ка сюда.

Он отложил работу, вытянул часть ленты и провёл большим пальцем возле нескольких мелких отметок.

— Ну вот, привёз наконец. Я Хорвану говорил, чтобы эту брал. Где сам-то? С повозкой остался?

— Хорван умер.

Матвей положил ленту на стол и снял очки. Некоторое время он смотрел на меня, затем потёр переносицу.

— Когда?

Я назвал день. За стеной несколько раз стукнули молотком, кто-то позвал ученика. Матвей повернулся к двери.

— Воды принеси. И пока сюда никого.

Помощник ушёл. Хозяин подвинул мне стул и сел напротив.

— Рассказывай.

Я рассказал про дорогу, рану и укрытие. Думал, что смогу изложить всё коротко, однако на последних словах Хорвана пришлось остановиться. Я помнил его голос, руку, просьбу позаботиться о Сметке. Странно было произносить это здесь, перед человеком, который ещё минуту назад ждал этого старого мастера в гости.

Матвей выслушал до конца. Потом спросил, кто помог с похоронами.

— Марфа, на Сосновом дворе. И Радим, столяр. Он тоже сюда приехал, вместе со мной.

— Радима знаю.

Я достал письмо и положил перед ним.

— Хорван велел вам отдать. И фургон показать.

Матвей развернул лист. Читал медленно, потом вернулся к началу, ещё раз пробежал несколько строк. Я сидел на краю стула и ждал, стараясь смотреть на стол перед собой.

— Значит, ты Ярко.

— Да.

— Он о тебе писал.

Я поднял глаза.

— Давно?

— Ещё до последней поездки. Заказ мы тоже давно готовили.

Помощник принёс воду. Матвей наполнил две чашки и одну подвинул ко мне. Я отпил и только тогда устроился на стуле поудобнее.

— Сметка дошла? — спросил он.

— Дошла. Стоит на дворе, поела. Корм ей размачиваю.

— Про зуб сказал?

— Сказал. Под самый конец ещё напомнил.

Матвей опустил взгляд на письмо, затем аккуратно сложил его. Пока он убирал бумагу, я рассматривал следы работы на столе: мелкие медные опилки, неглубокие зарубки, потёртое место у самого края. Здесь Хорвана знали. Можно было спросить, каким он был прежде, что рассказывал об ученике. А я всё никак не решался.

Хозяин снова взял ленту.

— Вот эти отметки сам ему добавлял. Уж очень любил точность. Ему говоришь: размер тот же. А он всё равно своей перемерит.

В его голосе впервые послышалась досада. Я невольно улыбнулся.

— Правильно же делал.

— Правильно, конечно. Только мне же потом переделывать, если разойдётся.

Он свернул ленту и вернул мне.

— Бумаги на имущество при тебе?

Я разложил документы. Матвей прочёл их внимательнее, чем весовщик у ворот. Проверил имя, опись, отдельно задержался на записи о фургоне. Про внутреннее устройство он ничего не спросил. Я тоже молчал: пока было достаточно тех сведений, которые Хорван оставил в письме.

— Где остановился?

Я назвал двор пекарей.

— У Семёна? Хорошо. Завтра после первого колокола пригоняй сюда. Через боковые ворота заезжай, здесь тесно. Лошадь будет куда поставить.

Я собрал бумаги и хотел спросить о плате. После княжеского Фонаря к стоимости незнакомых вещей я относился настороженно.

Матвей встал.

— Пойдём, покажу заказ.

Через узкую дверь мы прошли в помещение с высокими окнами. Там пахло деревом. Вдоль стены стояли ящики, на крючьях висели большие шаблоны. На одном я узнал изгиб наружного крепления фургона и задержался возле него.

Матвей остановился у длинного свёртка на козлах. Развязал шнур и откинул холст.

Под ним лежала опорная рама. В отдельных гнёздах рядом уложили складные части стола, крепления и небольшой станочный узел. Я наклонился над ровными направляющими, рассмотрел пригнанные поверхности и попросил разрешения попробовать ход.

Матвей показал, за что браться.

Узел двигался плавно, ощутимого люфта я не нашёл. Попробовал ещё раз, осторожно довёл до упора. На таком оборудовании хотелось сразу закрепить заготовку, выставить размер и сделать первую пробу.

В кладовой фургона оставались размеченные места. Теперь я примерно понимал, что там должно стоять.

— Подгоним на повозке, — сказал Матвей. — По меркам сходится, но крепления я сам посмотрю.

Я выпрямился.

— Сколько я вам должен?

Хозяин отогнул край холста, чтобы тот не попал под лежащую сбоку деталь.

— За это Хорван полностью рассчитался.

Я посмотрел на раму, на приготовленные крепления. Старик позаботился даже о том, чтобы ученику всё установили. Мне вдруг стало неловко от того, как жадно я только что разглядывал направляющие.

— Подгонку тоже оплатил?

— Тоже. Ты фургон привези, Ярко. Всё остальное у меня готово.

Что-то все гладко слишком. Не верил я в такие вещи.

Глава 16

Утром Матвей ждал нас у распахнутых боковых ворот. Провёл фургон мимо поленницы, велел остановиться возле навеса и сам подложил под заднее колесо деревянный башмак.

— Доброго имени! Лошадь выпрягай, Ярко. Радим, и ты с ними? Давно тебя в городе не было.

Пока они здоровались, я помог Нике сойти. Она держала под мышкой дощечку с недоделанной бумажной птицей: вчера Мишка выпросил одну себе, а исписанный лист оказался слишком мятым. Девочка решила сложить его заново и с утра нашла подходящий обрезок. А бумага тут недешевая, мне кажется, это Веста ей помогает.

Вчера я поспел к ужину, как обещал. Веста до темноты разбиралась с разгрузкой, и за пирогами мы так и не выбрались. Поели у Дарьи, договорились сходить сегодня. Ника перед сном напомнила об этом, а утром на всякий случай спросила ещё раз.

Я отвёл Сметку к приготовленной кормушке. Во дворе Матвея нашлось место и для неё, и для нас. Ученик вынес инструменты, поставил возле фургона невысокую скамью. Илья принёс свёрток с креплениями и сразу заглянул под раму.

Матвей указал Нике на стол у окна.

— Можешь здесь сесть. К стружкам только свою бумагу не клади, испачкаешь.

Она устроилась так, чтобы видеть нас, и занялась птицей. Я вернулся к фургону с медной лентой.

Матвей взял её, вытянул вдоль наружного бруса и позвал меня придержать конец. Обычными делениями он почти не пользовался: совмещал мелкие поперечные насечки с краями креплений, проверял расстояние до колеса, потом переходил к следующему месту. Под рамой пришлось присесть обоим.

— Здесь держи. Видишь парную черту?

Я прижал ленту большим пальцем. Матвей приложил к брусу шаблон, посмотрел на просвет и достал другой.

— Значит, по последнему сделал. Хорошо, я оба сохранил.

— Хорван переделывал?

— Три раза мерки присылал. Сначала опору хотел сюда вывести, потом перенёс, при повороте колесом здесь цеплял бы.

Он показал разницу на двух шаблонах. Снаружи она казалась пустяковой, всего несколько пальцев, однако я представил фургон на тесном дворе и сразу согласился.

Матвей отложил старый шаблон, а на новом сделал короткую пометку. Я уже повернулся за инструментом, когда он окликнул:

— Погоди. Дай сюда ладонь.

На нижней стороне бруса была выемка. Я нащупал её, провёл пальцами по краям. Сверху это место закрывали доски тамбура.

— Тут и крепить, — сказал Матвей. — Всё приготовлено. Только отверстие по месту доведём.

Дальше в тамбуре стоял щит, за которым скрывалась дверь в дом. Я ещё с утра проверил, плотно ли он закрыт. Матвей знал размеры рамы, узнавал Хорвановы крепления и помнил, для чего оставлена каждая выемка. Очень хотелось отвечать ему так же свободно. Однако Хорван велел беречь тайну фургона. Вряд ли он стал бы рассказывать о доме человеку, у которого заказывал наружные опоры.