Горьян Петревски Марта

12

Портрет Хайме Сабартеса

Нелегко это – чувствовать, что кого-то теряешь, но ничего не можешь с этим поделать. Помню, у меня когда-то было много кошек, но все они куда-нибудь ушли, уехали и улетели. Я сидел за письменным столом и думал о прекрасном и великом, а они подходили ко мне одна за одной и говорили что-то вроде: «Я в Сингапур… А я на Юпитер». Каждая из них находила повод, чтобы отправиться в путешествие.

Конечно же, я уговаривал их остаться, но они и слушать меня не хотели. «Ты хороший парень, – говорили они, – спасибо тебе за все, но теперь нам пора идти. Ты же знаешь, мы, кошки, гуляем сами по себе».

Что я им мог на это ответить? Я не Сингапур и не Юпитер. «Наверное, где-то там, далеко, им будет лучше, чем здесь со мной», – вот что я думал, хотя и не верил тому, что думал. А ведь это были кошки, которые и впрямь гуляют сами по себе, но кошки, как известно, это кошки, а девочки – это девочки. Вот поэтому Борко и было так грустно, что вся моя взрослая грусть, по сравнению с его тоской от Юпитера до Сингапура, показалось бы крохотной и несерьезной.

Несколько раз на переменах Борко пытался поговорить с Мартой, но она сидела на подоконнике, болтала ногами и, казалось, совсем не слушала его. Борко словно бы говорил с дождевой тучей или спрятанной за ней звездой, потому что результат был один – никакого результата не было.

«Неужели Марта не чувствует, что все это слишком подозрительно? – спрашивал он себя. – Она ведь такая умная! Нужно ей объяснить, нужно ей все объяснить. Спокойно, не нервничая. Нужно ей все рассказать…»

– Ау-у, Марта! – начал Борко. – Ты что, совсем с ума сошла! Ты что, поверила Витязю?

– Отстань, Борко! Если хочешь ревновать, иди вон встань в уголок и ревнуй себе на здоровье.

– Да проснись ты, Марта! Не знаю, что он там тебе наговорил, зато я знаю правду!

– Вот как? И что же это за правда такая?

– Витязь тебя обманул! Он все подстроил! Он и его друзья…

– Ага, конечно. Пооригинальнее ничего не придумал?

– Ты еще увидишь!..

– Чего же я такое увижу?

– Все увидишь! В жилетку мне будешь плакаться, а я тебя даже не пожалею!

– Без тебя справлюсь!

«Ну вот, я ей все спокойно объяснил, – подумал Борко, – так ведь? Все факты разложил по полочкам. Теперь все снова будет хорошо… Хорошо… Хорошо… Нет, ничего не будет хорошо. Надо все сначала, надо еще раз попробовать…»

Но Марта не собиралась весь день слушать одно и то же. Она вообще в тот день никого не хотела слушать. Учителя ее просто узнать не могли: вместо того чтобы все, как обычно, записывать в тетрадочку и обводить правила в разноцветные рамки, она качалась на стуле и считала ворон: «Раз ворона, два ворона, три…»

Когда у нее что-нибудь спрашивали: сколько составляет атомная масса рубидия или что едят бабочки – она все знала и на все отвечала, но так неохотно, что учителя и сами в конце концов начинали зевать и говорили:

– Достаточно, Марта, садитесь…

Они скучали по тем временам, когда она тянула руку выше всех – так, что еще немного, и, казалось, она дотянется до стратосферы, потом до мезосферы, а потом… Столько энтузиазма было в ее глазах! А с каким упоением Марта рассказывала о вакуолях, нейтронах, австралопитеках! Заслушаешься… Будто соловей поет!

«Такими темпами, – думала Прекрасная Анна, – нам скоро придется закрыть школу. Кто у нас тут хочет учиться, кроме Марты? Да никто! А теперь вот и Марта тоже не хочет. Что я здесь для собственного удовольствия работаю, что ли? Нет, так дело не пойдет!»

То же думал и физик, которому уже порядком надоело по третьему кругу рассказывать о законе всемирного тяготения. «Все, не могу так больше, – говорил он сам себе, сегодня же вечером выйду во двор и нарушу этот закон, а может быть, и еще чего-нибудь нарушу».

Географ сворачивал старые карты и проливал слезы даже над самыми засушливыми регионами нашей планеты. Старая и мудрая историчка уже подумывала: а не тряхнуть ли ей стариной и мудростью? А не ускакать ли ей куда-нибудь на поиски приключений?

И один лишь физрук не скучал, потому что он… никогда не скучал. В конце концов, у него были Ацо и Гоце, а с ними не соскучишься.

– А ну-ка быстро прекратили это безобразие! – рычал он, когда братья затевали ссору прямо на уроке, но потом, погладив усы, добавлял: – Ну как ты бьешь, как ты бьешь, Ацо? Сосредоточься! Справа! Слева! Вот так!.. Держись, Гоце, мы с тобой!

До недавнего времени весело было и Пикассо, не тому Пикассо, который великий художник (этому уже давно невесело), а школьному учителю рисования по прозвищу Пикассо. Если он брался за натюрморт или пейзаж, портрет… да за что угодно – все у него кубическое получалось!

– Это, дети, – говорил он, – называется современное искусство. А конкретнее – Черт пой мичто. Я хоть по образованию и экономист, но в душе я кубист и в искусстве кое-что понимаю.

До недавнего времени ему хоть было с кем поговорить о прекрасном… Кругом все выписывают какую-нибудь вазочку, а Пикассо ходит по классу и возмущается:

– Да разве это вазочка? Да какая же это вазочка!

– Очень даже красивая, – возражает Эмма.

– Не хватает этой вазочке… – задумывается он и что-то изображает рукой в воздухе, – огня ей не хватает, вот что! Души!

– Да какая же у вазочки душа? – спрашивает Эмма.

Тут Пикассо обводит растерянным взглядом класс в надежде найти хоть одного здравомыслящего человека, который подтвердит и, не стесняясь, скажет, что у вазочек есть душа, да еще какая! И он находит такого здравомыслящего человека – нашего Борко.

В глазах у юного мастера вспыхивают огоньки, он ерошит волосы, хватается за карандаш и рисует, рисует… Такую вазочку нарисует, что Ацо и Гоце даже присвиснут, а Эмма едва не упадет в обморок.

– Вот это я понимаю, – скажет тогда Пикассо.

– Да какая же это вазочка? – спросит, чуть дыша, бедная Эмма. – Тут же ничего не понятно! Мазня какая-то!

– Это не мазня, – покачает головой Пикассо, – это наше будущее… – Потом помолчит немного и добавит: – Сколько экспрессии и импрессии! Какая душа, Борко! Молодец!

Вот как было до недавнего времени, но в одно мгновение все изменилось до неузнаваемости. Огоньки в глазах Борко погасли, а волосы хоть и были по-прежнему взъерошены, в их творческом беспорядке появилось что-то печальное. Он рисовал, как приговоренный к казни. Если приговоренные к казни вообще рисуют… Он будто хотел утопить свою печаль в белом листе бумаги, который, словно мелкой рябью, покрывался набросками, большинство из которых так и не стало рисунками.

Пикассо это видел и лучше всех понимал. В классе вдруг стало хмуро и пасмурно, хотя за окном сияло яркое солнце. Даже Ацо и Гоце вдруг притихли, и лица у них стали какие-то заостренные и возвышенные, словно они начитались персидской любовной поэзии. Виолета делала маникюр, а Войданка – педикюр. Генадий икал, Доротей чихал. Гавра… А он-то откуда взялся? Про Марту и говорить нечего – она смотрела в окно и считала мотоциклы…

Медлить было нельзя, и Пикассо решил действовать. Он подошел к Борко и сказал:

– Так… Что это у нас тут происходит?

– А чего у нас происходит? Ничего не происходит, – пожал плечами Борко.

– Развели тут тоску зеленую. Как это называется?

– Но вы же сами сказали: тоска зеленая…

– Вот именно! Я понимаю – тоска… Но почему же сразу зеленая? Пусть она будет разноцветная!

– Да какая разница, – вздохнул Борко, – теперь уже нет никакой разницы: разноцветная, одноцветная…

– Что вы такое говорите, молодой человек!

– Не обращайте внимания, – улыбнулась Эмма, – это у него все от вазочек. С душою…

– Тихо! Силенсио, силенсио, – сказал Пикассо, – я знаю, иногда все идет совсем не так, как хотелось бы… Главное – не отчаиваться, не падать духом и любить жизнь так, как ее люблю я!

«Ну вот, начинается, – подумал Борко, – Прекрасная Анна все повторяет, что влюбляться – это противозаконно, Пикассо, наоборот, говорит: “Любите…” Кого слушать? Пусть они уже там определятся как-нибудь!»

– Вы думаете, мне было легко? – спросил учитель. – Мне было совсем не легко. В свое время я жил на сырой картошке и спал под мостами, но и тогда я любил жизнь! Я мечтал открыть собственный банк или даже чеканить свою монету, но у меня ничего не получилось, и я несколько лет подряд носил одни лохмотья, но я все равно любил жизнь! И вот сейчас я учу вас композиции и светотени, в которых ровным счетом ничего не понимаю, но все равно я очень-очень…

– А она-то вас любит? – спросил Борко в воцарившейся тишине.

– Что? Прости… Кто?

– Она-то вас любит? Я имею в виду жизнь…

– Жизнь? Не знаю, – пробормотал Пикассо и как-то вдруг поник, – Фернанда от меня ушла. Марсель улетела. Франсуаза сделала подкоп… А жизнь? Я не знаю.

Пикассо сел на краешек стола и принялся искать что-то взглядом. Все зашушукались, кто-то засмеялся – такое происходило чуть ли не на каждом уроке. «Ну вот, – подумал Борко, – зачем я это все начал? Теперь снова придется его успокаивать».

– Простите, – сказал Борко, – я не хотел вас обидеть.

– Нет-нет… – ответил Пикассо, – все в порядке… Я просто ищу, я ищу…

– Вы лучше посмотрите, какая у меня вазочка получилась, – сказала Эмма, – и к Марте в альбом загляните, у нее там очень симпатичная вазочка вырисовывается, очень…

– Да разве в этом все дело? – всхлипнул Пикассо. – Неужели мы приходим на этот свет ради одних только вазочек.

– Конечно же, нет! – успокоил его Гоце.

– Ради огня, ради души! – выкрикнул Ацо. – Вот, посмотрите, что я нарисовал!

– Что же… Это можно, – сказал Пикассо, – в конце концов, это ведь моя работа, правильно? Я ведь ни на что больше не гожусь…

– Ну что вы в самом деле? – зашумели все.

– А вы думаете, это легко – быть художником? Или ухо себе отрежешь, или с ума сойдешь… Или и то и другое сразу!

– Но ведь все хорошо будет… Не переживайте вы так…

– Мне теперь остается только один выход…

– Какой еще выход?!

– Прийти домой и наесться желтой краски.

– Вы, кажется, что-то путаете…

– Я никому не нужен! – снова всхлипнул Пикассо.

– А как же мы? – удивился Ацо. – Вы нужны нам! У меня единственная тройка по вашему предмету, по всем остальным двойки!

– Я ничего не достиг… Права была моя мама…

– Но ведь не все потеряно? Кто говорил, что нельзя опускать руки?

– А? Разве я такое говорил?

– Еще как говорили! Может, вы все-таки посмотрите? – спросила Эмма. – Посоветуете что-нибудь. Я сегодня нарисовала вазочку, похожую на голубя!

– А я на собаку!

– А я на быка!!

– А моя вазочка вообще ни на что не похожа!

– Да… – улыбнулся Пикассо. – Фернанду мне этим не вернуть, Марсель тоже, а Франсуазу тем более… Ну да ладно, нужно ведь как-то жить… – Тут он достал носовой платок и вытер чуть покрасневшие глаза. – Пускай хоть побольше красок будет! Главное ведь – искусство, правильно, дети?

– Правильно, – сказал Борко, но уже не так уверенно, как обычно.

– Вот и замечательно! – приободрился Пикассо. – Тогда показывайте мне свои вазочки! Ну-ка, что там у вас получилось?

13

Орфей… Морфей…

А после уроков все было то же самое… Ничего не получилось. Марта шла домой и думала о том, как ей не хочется туда идти, делать уроки, говорить с мамой… Но Витан сказал в восемь, значит, нужно немного подождать. «Как бы мне сделать так, чтобы время поскорее пролетело? Чтобы я даже не почувствовала, как оно пройдет? Может, посмотреть телевизор? Или почитать? Но нет… Нет… я не хочу. Лучше всего, конечно, было бы уснуть и проснуться полвосьмого. А еще было бы очень хорошо, если бы папа мне все-таки ответил, чтобы он приехал ко мне. Интересно, где сейчас мое письмо? И долго оно будет идти? И…»

– Марта, – подожди, – окликнул ее Борко, – нам надо…

– Ничего нам не надо, – сказала Марта, – пока!

– Но я должен тебе все объяснить!

– Ты мне уже все объяснил, Борко. Спасибо. Спасибо. Десять тысяч раз тебе спасибо. Чего ты еще от меня хочешь? Если бы я знала, что ты так привяжешься ко мне из-за этого адреса, я бы вообще не рассказывала тебе о папе!

– А это здесь при чем? – удивился Борко.

– Я понимаю, наверное, я себя странно веду в последнее время. Но что я могу поделать? Я не хочу тебя обижать, просто…

– Что «просто»?

– Просто нам с тобой больше нельзя общаться.

– Это еще почему?

– Какая разница почему – нельзя, и все тут.

– Это из-за него, да? Я ведь именно о нем и хочу с тобой поговорить… Предупредить тебя!

– Ну да, конечно. Еще что-нибудь придумал? Витан – оборотень, мутант, марсианин, ну? Чего молчишь?

– Дедушка Илия слышал, как Витан смеялся над тобой вместе со своими друзьями, с теми самыми, которые напали на тебя в парке.

– Значит, так все и было?

– Да!

– Знаешь что? Иди лучше рассказывай свои сказки кому-нибудь другому. Мне это неинтересно! Я даже не знаю, кому из вас двоих я больше не верю: тебе или дедушке Илии! Чао!

Марта ускорила шаг, и Борко понял, что догонять ее нет никакого смысла. «Почему это снова происходит? И почему со мной? – спрашивал он себя. – Может быть, я опять сплю? Может, стоит только ущипнуть себя, и я тут же проснусь…»

– Эй, мороженщик, – сказала Эмма, появившись вдруг из ниоткуда, – улетела твоя Марта, да?

– Отстань, не до тебя сейчас.

– Смотри, как красиво летит, – закатила глаза Эмма, – а я ведь тебя предупреждала! Я предупреждала!

«Что же это за день такой, – подумал Борко, – все друг друга о чем-нибудь предупреждают».

– Теперь у нее другие приоритеты, понял? И у Витана тоже… – вздохнула Эмма, глядя, как Марта переходит дорогу, – если бы ты видел, что они там у фонтана…

– А что они там у фонтана? – спросил Борко.

– Да так… – подмигнула Эмма, – но тебе об этом лучше не знать. Ну… Я пойду. Счастливо оставаться!

«Ага, – подумал Борко, – счастливо! Есть у них другие слова или нет? Только прощаться умеют!»

Теперь и он тоже не знал, как дождаться вечера. Наверное, все мы не можем чего-нибудь дождаться. Иногда очень хочется последовать совету Пикассо, наесться желтой краски и спать, пока не наступит вечер, пока не придет лето… Возможно, это не совсем правильно, и нам следовало бы радоваться каждой минуте и каждому часу нашей мимолетной, как говорят философы, жизни. Впрочем, это бывает очень непросто… Иногда время ползет со скоростью черепахи, на которой стоят три слона…

Тогда меня посещают страшные мысли. Я и сам не замечаю, как из доброго дяденьки превращаюсь в хладнокровного убийцу времени. Я придумываю для него самые жестокие пытки и казни. Но время смотрит на меня изо всех уголков моей комнаты и смеется надо мной! Оно выбирается изо всех капканов, которые я для него расставил. И сколько бы я ни срубил голов на плечах у этого пройдохи, вместо каждой отрубленной головы вырастают три новые и принимаются еще громче смеяться надо мной…

Мурашки вдруг пробегают у меня по спине… Я зарываюсь головой в подушку, я листаю мои старые комиксы, протираю пыль на полочках и учусь играть на калимбе, чтобы только не видеть растущего вокруг меня времени, но оно ерошит мне волосы и кусает меня за пальцы. «Не думай о нем, и оно исчезнет», – говорю я себе, но от этого еще больше думаю и никак не могу остановиться.

А когда наконец наступает вечер или приходит лето, я оборачиваюсь назад, и все это длинное, как удав, время вдруг сжимается в одну крохотную точку, которая мне кажется такой милой, такой чудесной точкой, что я рассматриваю ее со всех сторон и не могу наглядеться.

Не исключено, что и Борко рассуждал в этом духе, потому что, когда речь заходит о времени, мы все становимся немного философами. Только, в отличие от меня, он знал, чем себя занять, ведь он был художником, а художники, как известно, знают что-то такое, чего не знают все остальные.

Дома его встретила бабушка Перуника, она как раз приготовила сарму10, чтобы внук мог как следует подкрепиться перед ее очередной лекцией о братьях Миладиновых11 и о других наших гениях, но на этот раз ему было не до лекций. Он молча разулся и пошел в свою комнату, никому не сказав ни слова.

– Вот до чего парня довело ваше женское воспитание, – сказал папа, – совсем раскис!

– Наше женское воспитание тут ни при чем, – возразили мама с бабушкой, – это, может быть, самое лучшее воспитание на свете! Просто ему немного грустно.

– Надо его было с детства отправлять в туристические походы! Чтобы он учился выживать в лесу! Но теперь-то уже поздно – поглядите, каким неженкой он вырос.

– Сдался тебе этот лес, – сказала мама, – лучше я испеку его любимый шоколадный пирог!!

– Хмм, – нахмурился папа, – тогда я подарю ему штангу и две гантели!

– А я – мои старые носки, – добавил Милче.

– Хорошо, хорошо, – успокоила всех бабушка, – чудесный план. А после все идем на мою лекцию о братьях Миладиновых…

Борко ничего этого не слышал. Он заперся у себя и принялся рисовать. Так он делал всегда… когда не делал чего-нибудь другого. Раньше у него было миллион идей для картин, панно, коллажей, мультфильмов… Он рисовал все: от видимого до невидимого, от обычного до чудесного. Все шкафы и все ящички в его комнате были доверху наполнены рисунками. Здесь были и пейзажи, и натюрморты, и батальные сцены, и даже совершенно новые, еще неизвестные широкой общественности жанры. Борко рисовал на всем, что попадалось ему под руку. На бумаге и на картоне, на полу и на потолке, на щеках и на пятках… Говорят даже, будто одинокие божьи коровки иногда приходили к нему на балкон и просили нарисовать у них на спине какое-нибудь пятнышко, чтобы им не было так одиноко. И Борко, само собой, не отказывал им. Напротив, он иногда так увлекался, что вместо одного пятнышка рисовал целую сотню, и вот уже по его балкону ползали не божьи коровки… Там бегали самые настоящие леопарды! Только с крылышками.

Воображение его никогда не подводило. День и ночь он был готов искать новые формы и сочетания цветов. Он рисовал за столом, на столе и даже под столом! Рисовал вниз головой и стоя на руках. Рисовал под водой, на ветру, на горячих углях! Ничто не могло помешать ему – ни шторм, ни буран, ни цунами. Повсюду он находил красоту: и в полевых мышках, и в городской суете, и в машинном масле, и в вишневом компоте. И так было всегда… Всегда, но только не в этот раз.

Вот уже несколько дней подряд он работал лишь над одной картиной. Он собрал в охапку все свои старые наброски, убрал их в бабушкин комод и закрыл на ключ. «Нужно будет их сжечь, – сказал он себе, – потомки не должны узнать, что когда-то я тратил время на подобного рода безделки. Я сожгу их где-нибудь далеко за городом вместе с тетрадками по математике, физике… вместе со всеми тетрадками».

Больше его не занимали другие миры и планеты, плевать он хотел на идеи кубистов, фовистов и сюрреалистов. Теперь у него была только одна идея и только одна забота – закончить до своей смерти ее портрет… В том, что осталось ему недолго, он даже не сомневался. «Как только портрет будет закончен, ко мне в гости придут Никола Мартиновски и Лазар Личеноски12, придут и скажут: „Борко! Ну ты даешь! Мы бы так не нарисовали! Пойдем теперь с нами на седьмое небо художников, ты это заслужил”. Бабушка с мамой, само собой, будут плакать, папа и Милче всплакнут немножко, но Марта… Марта будет прямо-таки рыдать! Она прибежит ко мне на кладбище, растолкает всех, бросится прямо на гроб и крикнет: „Борко! Любимый! Прости меня!” Слишком поздно… Великого Борко уже не будет на этой земле. От него останутся лишь картины. Портрет его возлюбленной войдет в историю и всем Мартам будущего будет служить предостережением – не оставляйте своего Борко!..»

Так думал наш вдохновенный художник, стоя за мольбертом и размахивая кистью, как некогда Марко Королевич13 размахивал булавой. Краска летела во все стороны, и вместе с ней пролетало время… Одна техника сменяла другую, за одним смелым мазком следовал другой, еще более смелый. Если бы вы только видели этот портрет, вы бы сразу поняли, что все мировые школы живописи для того только и существовали, чтобы он воплотился из небытия.

Когда день уже клонился к закату, Борко распахнул дверь своей комнаты и вышел в коридор, где его как раз поджидала мама с шоколадным тортом, папа с гантелями и бабушка с братьями Миладиновыми.

– Сюрприз! – сказали они, и Милче подбросил вверх свои старые носки, но Борко даже не посмотрел на них. Он обулся и пошел в парк. В последнее время все дороги вели именно туда.

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в красный. Борко тогда было не до красот природы, но если бы он посмотрел наверх, то увидел бы там и рубиновый, и багровый, и даже кирпичный цвет. Но он смотрел себе под ноги и шел туда, где его никто не ждал. Шел, сам не зная зачем, – просто он не мог по-другому.

Теплый ветер трепал его черные шелковистые волосы. Из доверчивых и когда-то веселых глаз смотрели безлунные ночи. Птицы пели в кронах деревьев. Праздник жизни, шумевший вокруг него… Что он был такое по сравнению с печалью, поселившейся в сердце юного мастера?

«Злая, злая моя судьба, – думал он, – наверное, надо мной тяготеет древнее проклятье. Каждый, кто возьмет в руки палитру и кисть, обречен на скитания и непонимание… Но чем я заслужил этот удар судьбы? Этот удар исподтишка! Я поднимался на вершины блаженства, я почти что был на Парнасе, на Эвересте моего искусства, и вдруг… Словно бы темнота окутала меня со всех сторон. Как будто бы вдруг стало холодно, и все солнца во вселенной погасли… И все это из-за тебя, Марта…»