Горьян Петревски Марта

14

Аргонавт времени

Да, бывает такое, что всем вокруг хорошо – всем, кроме тебя. Иногда даже камням завидуешь, потому что они ничего не чувствуют. А ты все чувствуешь… Так бы, кажется, и превратился в какой-нибудь камешек на дороге или в морскую гальку, чтобы лежать себе тихонько и ни о чем не беспокоиться. Кругом ходят люди, проплывают киты, а ты и знать этого не знаешь, потому что ты простой камешек на дороге или морская галька…

В крайнем случае можно было бы стать каким-нибудь жуком, бабочкой или птицей. Говорят, они тоже намного счастливее нас… Или даже не счастливее – они ведь даже не догадываются, что есть такие слова: «счастье», «несчастье», и, наверное, в этом их счастье. Они могут летать, куда захотят, и не переживать из-за всякой ерунды вроде влюбленностей.

Будь я на их месте, я бы летал мимо моей школы и хихикал… Только представьте, какое у вас было бы лицо, если бы на уроке математики вы посмотрели в окно и увидели там меня в виде бабочки, которая хихикает…

Это было бы очень интересно, согласитесь? А то что-то скучно стало в последнее время. Марта и Борко совсем про меня забыли, только о себе и думают… Ну и друг о друге, само собой. А что будет, когда они совсем вырастут?

Нет, мне это все не нравится, надо это все бросить и написать книжку про камни или про жуков… С ними, по крайней мере, все понятно. А с этими мальчиками и девочками? Тьфу! Черт ногу сломит. Но да ладно… раз уж я сказал А, надо сказать и Б.

Уроки для них обоих превратились в настоящее мучение. Борко просто не мог находиться с ней в одном классе. Он даже хотел было перевестись в другой или притвориться больным… «Я ненавижу ее, – повторял он себе, – я не помню, как ее зовут! Она самая противная девчонка во всей школе, во всем городе…» Но стоило ему только посмотреть на нее, как его мысли тут же приобретали совсем другое направление.

А Марта… Марта пыталась разобраться в том, что с ней происходит, но это было не так-то просто. «Может быть, я и вправду самая противная девчонка в городе? – спрашивала она себя, заметив, как он на нее смотрит. – Мы ведь еще в первом классе пообещали друг другу… но да мало ли что там было в первом классе?! И все-таки… нужно будет перед ним извиниться. Только вот зачем? Он меня даже слушать не хочет. Разве я виновата, что появился Витан? Конечно, все это очень неожиданно… Но ведь по-другому, наверное, и не бывает.

Витан просто волшебный!!! И почему мы с ним раньше не познакомились? С ним можно говорить обо всем на свете, и он… Он иногда так замечательно молчит в ответ! Все чаще и чаще молчит. А было бы очень хорошо, если бы он поддерживал меня, как Борко, если бы он нашел для меня адрес моего папы… А еще лучше было бы, если бы он узнал его номер телефона! Наверное, я слишком многого хочу…

Вчера вечером он меня как будто совсем не слушал! Может, что-то случилось? Витан был такой веселый, а теперь он так часто хмурится, и у него на лбу появляется длинная морщинка, похожая на волну в Охридском озере, на холодный рассвет или трещинку на льду…»

Марте, как и всем остальным, было жарко. Очень жарко. По-моему, если уж приходится учиться в мае, если это, правда, необходимо – лучше всего было бы заниматься в бассейне или в Охридском озере. А так… вместо математики думаешь о том, как придешь домой и выпьешь целую бутылку воды, приложишь ко лбу холодильник и до самого вечера так пролежишь.

Каждый спасался как мог. Ацо и Гоце, например… Честно говоря, даже не знаю, как назвать то, чем они занимались.

– Сейчас ты будешь морем, – сказал Гоце, – а я буду туристом. Ты будешь шуметь мне в ухо, а я буду отдыхать.

– Почему это я должен шуметь тебе в ухо, а ты отдыхать? – не понял Гоце. – Давай наоборот!

– Нет, давай лучше сделаем так: я дую в твои уши, а ты в мои – тогда у нас получится два моря! Так будет прохладнее!

– Не буду я тебе в уши дуть! Ищи дурака! Давай лучше, как обычно, будем изображать туристов.

Эмма тоже не отказалась бы от путешествия, но, видно, все путевки были такие горячие – обжечься можно, поэтому она только обмахивалась тетрадкой, как веером, скучала и шумно вздыхала. Казалось, еще немного, и она увидит белого кролика, но ей уже было все равно. «Да хоть мамонта, – думала она, – только бы глаза мои не видели всех этих квадратичных функций».

– Так, так, так, – улыбнулся учитель математики Матагута, – кто здесь хочет послужить величайшей из наук?

Никто не ответил. В классе вдруг стало тихо-тихо, так что было слышно, как где-то далеко шумит море…

– Но как же так, дети? – удивился учитель, – У меня для вас есть премиленькое уравнение! И еще три задачки! Такие симпатичные задачки, вы таких никогда не видели!

После очередной паузы Эмма спросила:

– Извините, пожалуйста, можно выйти?

– О-о-о! У нас доброволец, – обрадовался учитель, – выходите поскорее к доске, вот вам мелок, юная леди. Записывайте уравнение!

– Я имела в виду… – сказала Эмма, но было уже поздно.

– Записывайте уравнение! – прощебетал Матагута. – Игрек равен икс в квадрате плюс… Что такое, Эммочка, почему вы не пишете?

– Я думаю… Я…

– И о чем же это вы думаете? – нахмурился учитель.

– Я думаю… может, мы лучше попросим Марту это решить. Она с удовольствием согласится. Правда, Марта?

– Ну уж нет, – возразил Матагута, – Марта уже в прошлый раз отвечала. Помнится, она нам доказала теорему Пуанкаре. И в позапрошлый раз тоже отвечала Марта. Замечательный был ответ! У меня до сих пор перед глазами числа Фибоначчи прыгают. Я их перед сном вместо овец считаю.

– Если хотите… – протянула Марта. – Если надо, то я могу вам еще чего-нибудь доказать.

– Нет-нет-нет, – затараторил учитель, – нам пока хватит. Такими темпами я засомневаюсь в своих математических способностях, – пробормотал он, – будьте так добры, Эмма, продолжайте, пожалуйста. Игрек равен… Ну что опять такое?

– Мне правда надо выйти… Мне нехорошо…

– Что с вами, Эмма?

– Я не знаю. Мне кажется, у меня аллергия на математику… Апчхи!

– Хватит выдумывать, Эмма! Ну что вы как маленькая, в самом деле!

– И голова кружится, и вообще…

– Хорошо, Эмма, выйдите, если вам так надо. Кто еще хочет решить уравнение?

– Премиленькое уравнение! – поправил его Ацо.

– Так-так-так, молодой человек! По-моему, вы хотите ответить!

– Да я бы с радостью… – поник вдруг Ацо. – Но… но… понимаете, у меня… У меня, в общем, семейные обстоятельства.

– Какие же у вас обстоятельства?

– Понимаете, дело в том, что у меня… у меня хомяк умер.

– Ах вот оно что. Хомяк у вас, значит, умер. Ну и что с того?

– Как что с того? – возмутился Ацо, которому вдруг стало от всей души жаль хомяка, которого он в глаза не видел. – Это ведь живое существо! Почти что член семьи! Да он же мне как родной…

– Ясно, – сказал Матагута, – а как насчет вашего соседа по парте? Надеюсь, у него никто не умер?

– Я бы тоже хотел на это надеяться, – всхлипнул Гоце, – но, к сожалению…

– Что на этот раз?

– Понимаете, Маршал Тито…

– Что? И вы туда же? Маршал Тито, царствие ему небесное, умер не на прошлой неделе!

– Да, я знаю, но я говорю о другом маршале Тито…

– О каком еще другом маршале Тито?

– Понимаете, у меня был ручной сурок…

– Стоп, стоп, стоп! Хватит! Вы сейчас у меня договоритесь! Кто будет отвечать? Может быть… – Тут он обвел класс пристальным взглядом… – Борко! Не хотите ли вы решить это простенькое, но очень симпатичное уравнение?

– Да, конечно… – пробормотал Борко, – теперь это уже не имеет никакого значения.

– Что значит «не имеет значения»? – удивился Матагута.

– В масштабе вселенной ничто не имеет значения, – объяснил Борко, – все пришло из праха…

– Все, все! Хватит! – замахал руками Матагута. – Сидите, сидите. Сегодня можете не отвечать.

– Как скажете, – пожал плечами Борко.

– Тогда, может быть, Виолета? – спросил учитель.

– У нее сегодня стоматолог.

– А Войданка?

– А у нее гастроэнтеролог.

– О господи! Что же мне с вами делать? Почему же вы так не любите математику?

– Не то чтобы мы ее не любим, – ответила за всех Марта, – просто нам сейчас есть о чем подумать, кроме математики. Разве у вас так не было в нашем возрасте?

– Хм… Много воды утекло с тех пор. К тому же я ведь несколько раз был в вашем возрасте.

– То есть? – оживились все, предчувствуя, что сейчас что-то будет. – Как это?

– И вы тоже несколько раз были в моем возрасте, – сказал Матагута, – если бы вы учили математику, вы бы знали, что все в мире вечно и прекрасно. А в основе всего лежат числа!

– Конечно, конечно, – шепнул Ацо, – а еще слезы простых, ни в чем не повинных хомяков!

– И сурков! – всплакнул Гоце.

– И самого Пифагора… – вдохновенно продолжал Матагута, – я знал самого Пифагора! Как сейчас его вижу. Какой ум… Ах… Какой размах мысли! Помню, мы вместе с ним ходили на море купаться. Он чертил на песке треугольники и плакал от умиления! И да, кстати, у него не было никаких штанов! Их еще просто не придумали…

– Да уж, – сказал Ацо, – мы, значит, его теорему тут доказываем, а у него даже штанов не было!

– Это просто возмутительно, – нахмурился Гоце, – просто…

– Замечательно… – протянул Матагута, – помнится, я был знаком с удивительным человеком – с великим Аль-Хорезми… Ах! Какой ум… Какой размах мысли! Он постоянно работал и ни секундочки не отдыхал. Само собой, я ему говорил: «Дружище, отдохни немножко. Пойдем лучше кофе выпьем. Знаешь, какой у нас в Македонии кофе? Шоколад, а не кофе!» Но великий Аль-Хорезми в ответ на все мои приглашения только головой качал и опять на звезды смотрел. Никак он без них не мог. Стоит посреди пустыни, пьет этот ночной воздух и шепчет по-арабски свои алгоритмы… Так я его и не угостил кофе. Но да ничего, даст бог, мы с ним в следующей жизни увидимся, и вот тогда…

«Никогда уже ничего не будет…» – подумал Борко.

– Будет, будет… – сказал учитель, зажмурившись, – удивительно все устроено в этом мире. Как-то раз я встретил одну пресимпатичнейшную особу…

– А вы уверены, – спросил Гоце, – что она была пресимпатичнейшая, а не премиленькая?

– Абсолютно уверен. Впрочем, нет… Она была премиленькая.

– Так какая же она была?

– Я вам уже все объяснил и дважды повторять не собираюсь (разве что в следующей жизни). Мы познакомились с ней пару веков назад на одной зеленой лужайке…

– С кем именно? – уточнил Ацо, который ни на секунду не забывал о том, что математика – это точная наука.

– Но как же? – заволновался учитель. – С той самой…

– Премиленькой? – спросил Гоце. – Простите, пожалуйста, что перебил вас. Я наверное, что-то пропустил: по какой формуле мы сейчас решаем?

– Что решаем?! – схватился за голову Матагута.

– Как что? Уравнения ваших жизней!

– Я… Я… – сказал Матагута, – кажется, я немного запутался. А вообще, дети, запомните раз и навсегда: жизнь – настолько сложная и прекрасная штука, что ее ни одним уравнением не передашь. Впрочем, если очень постараться…

Но никто так и не узнал, что будет, если очень постараться, потому что в класс вдруг вошла Эмма, и учитель встретил ее ласковой улыбкой:

– Вернулись? – спросил он.

– Вернулась, – ответила Эмма.

– Ну раз уж вы вернулись, вот вам мелок, и вот вам уравненьице… – пропел он, – чудесное уравненьице! Кто решит первым, тому расскажу о моей встрече с Декартом!

«Да уж, – подумала Эмма, взяв протянутый ей мелок, – надо было идти за белым кроликом. Все равно у нас не школа, а Страна чудес!»

– Вот именно, – поддержал ее Ацо, – и это еще называется «гуманная педагогика».

– Очень туманная, – кивнул Гоце, – ничего не скажешь.

15

Mama, ooh, ooh, ooh

– Так ничего и не скажешь? – спросила Бисера у Марты, когда та вернулась из школы.

– А что нужно сказать?

– Да хоть что-нибудь!

– Не хочется что-то.

– Ну хотя бы расскажи, как в школе дела?

– Там… – начала было Марта, но только рукой махнула, – долго рассказывать.

Каждый день она по нескольку раз заглядывала в почтовый ящик, надеясь найти письмо от папы. Но прошло слишком мало времени… Несмотря на то что Марта это прекрасно понимала, ей не терпелось поскорее получить ответ.

«В конце концов, он ведь умный и взрослый дядя, этот мой папа, – думала она, – мог бы уже хоть как-нибудь дать о себе знать. Было бы хорошо, например, если бы я проснулась, открыла глаза и нашла под подушкой письмо от него. Или если бы ко мне прилетала стая швейцарских голубей, и у каждого на лапке была бы для меня записка…»

Зная, как у нас работает почта, я считаю, что идея Марты с голубями не так уж плоха. Когда-то давным-давно, когда я еще учился в школе, я отправил одной моей однокласснице, которая жила на другом конце города, открытку и понаписал в ней страшные глупости вроде того, что жить без нее не могу и уже еле дышу от любви.

На следующий день после того, как я отправил эту открытку, моя одноклассница мне совершенно разонравилась. Разве ей так сложно было подсказать мне на уроке биологии, сколько костей в теле взрослого человека? Видимо, сложно. Она мне просто не оставила выбора, и в тот же день я отправил открытку другой моей однокласснице…

Так повторялось черт знает сколько раз, но факт остается фактом – я окончил школу, окончил университет, устроился на работу, но ни одна из моих бывших одноклассниц так и не получила открытку. И только когда я женился… они вдруг все заглянули в почтовые ящики и обнаружили там мои признания в вечной любви.

И вот тогда… я очень пожалел, что вообще научился писать, потому что мои бывшие одноклассницы одна за одной принялись звонить моей жене и пересчитывать мне ребра (вот где их познания в анатомии пришлись как нельзя кстати!). И чего только моя благоверная не узнала обо мне…

Я уже было решил: «Все, приехали… Она меня ни за что не простит», стал уже собирать вещи – хорошо хоть у моей жены с чувством юмора все в порядке. Она мне все помогла собрать, а потом от души посмеялась…

И вот она смеется, значит, смеется и уже немного плачет, как вдруг мне звонит мой бывший одноклассник, а потом еще один и еще… Они, оказывается, тоже получили открытки. Только на этот раз не от меня… И теперь уже моя спутница жизни стала вспоминать, где там ее чемоданчик, – хорошо хоть у меня с чувством юмора все в порядке – она собирает, а я разбираю. Она собирает, а я разбираю!

Вот только она все равно ушла. Не стала мириться с тем, что я ей изменял до знакомства с ней. Наверное, это даже правильно. Есть вещи, которые нельзя прощать.

С тех пор я никому не отправляю открыток. Если что нужно сказать, так я это сразу говорю, в лицо, ничего не стесняясь. А чтобы потом не жалеть о сказанном, я заранее думаю: «Ага, человек он неплохой, даже хороший, но через пару лет он скорее всего станет бездельником и грубияном, и в конце концов он мне страшно надоест, надо ему заранее об этом сказать, чтобы он не обольщался».

И знаете… это очень эффективный метод. Люди действительно перестают обольщаться. Более того, они перестают со мной общаться, и все становится просто и понятно – никаких недоразумений.

А ведь все началось с почты! Удивительно, как иногда наше настроение, а иногда и наша судьба зависят от того, как работает почта, от того, во сколько ложатся спать наши соседи, от того, наконец, сколько костей в теле взрослого человека – 25 или 205! Из-за каких мелочей… ну или не совсем мелочей мы иногда радуемся или грустим.

Кто знает, может, если бы македонская почта летала со скоростью молнии, то, что произошло с Мартой, могло бы и не произойти. К ней бы приехал папа и сказал: «Прости меня, дочка, я перед тобой очень виноват». А Марта сказала бы: «Ну, знаешь ли, папа, мне надо подумать, а пока я думаю, пойдем с тобой поедим мороженого». И все было бы хорошо.

Но македонская почта не летала со скоростью молнии, и с каждым днем Марта чувствовала себя все одиночее и одиночее. Наверное, так нельзя сказать, но именно так себя чувствовала Марта. Ей нужна была поддержка, забота, любовь, нежность, доверие… Ей нужен был настоящий друг, золотое сердце… И все это она искала там, где искать не было никакого смысла.

При всем желании Витязь никак бы не смог ей помочь. Ему бы для начала надо было в самом себе разобраться, но ему было не до этого… Фонтанные ребята уже начинали посмеиваться над ним. Они заметили, что Витязь как-то по-особенному смотрит на Марту, совсем не так, как на своих предыдущих девушек.

– Ну что, влюбился? – сказал ему как-то Джо. – Только о ней и говоришь.

– Не переживай, – утешил его Ник, – я тоже, бывает, влюбляюсь, но у меня это быстро проходит. Как простуда.

– Эх, сейчас бы лахмаджун14 навернуть… – облизнулся Пантера.

– Тихо, – оборвал их Витязь, – ничего я не влюбился! Все идет по плану, ясно?

– Ну смотри, капитан, – улыбнулся Джо, – не оплошай, а то ведь всякое бывает.

– Что значит «всякое бывает»?

– Сам понимаешь, надо отвечать за свои слова… Мы сделали все, как ты просил. Теперь твоя очередь… Мы ведь тоже хотим кого-нибудь спасти от «хулиганов».

– Я-то вам зачем? Парк большой, делайте что хотите, мне это больше неинтересно.

– Вот как… – протянул Джо. – Ну ладно… Не хочешь – как хочешь. Не знал, что ты у нас такой честный. Я тогда пойду сейчас к Марте и все ей расскажу.

– Только попробуй!

– А вот возьму и попробую, что ты мне сделаешь, а?

Витязь подумал, что и впрямь ничего не сможет ему сделать. Ник и Пантера в любой момент могли перейти на сторону Джо, а он не хотел потерять их, а точнее, свою власть над ними. И хотя про себя, а иногда и вслух он называл их идиотами, это все-таки были его идиоты, которые во всем и всегда его слушались.

Витязь чувствовал, что готовится переворот, что еще немного – и его выгонят из собственной компании. И что он тогда будет делать? Куда пойдет? Одним словом, этого нельзя было допустить.

– Ладно, – сплюнул он под ноги Джо, – все будет как в прошлый раз.

– Значит, мы снова будем смотреть твое кино, – спросил Пантера, – сцена поцелуя, да?

– Если я захочу, то будешь, а если…

– Нет, нет, нет, – покачал головой Джо, – так не пойдет. Мы что, зря старались? Мы хотим увидеть поцелуй вживую, а не на экране, как в прошлый раз, – кино свое будешь кому-нибудь другому показывать!

– Что ты сказал? А ну повтори…

– Что слышал! Если ты думаешь, что мы тебя боимся, то сильно ошибаешься. Времена меняются, понял? У тебя ведь нет никакого кино! Ты только и делаешь, что болтаешь. Никакой ты не режиссер! Думал, всю жизнь нам будешь показывать чужие фильмы и выдавать за свои? Мы тебя давно раскусили! И все почему?

– Потому что мы умные, – объяснил Ник.

– Но… – сказал Джо.

– Что «но»? – прорычал Витан.

– У тебя еще есть шанс. Доведи этот спектакль до конца.

– И мы будем тебе аплодировать, – сказал Ник.

– И целое ведро попкорна подарим! – подмигнул Пантера.

– Решать, конечно, тебе… Но ты ведь знаешь, что мы очень требовательные зрители… В общем, нам нужны билеты в первый ряд, правда, парни?

– Да! Вот именно! – крикнули Пантера и Ник. – Все-таки не каждый день такую зазнайку, как эта Марта, обводят вокруг пальца!

– А если я скажу «нет»?

– Тогда мы тебя исключим из нашего клуба фонтанных ребят.

– Разве, – спросил Ник, – у нас есть какой-то клуб?

– Тихо! – скомандовал Джо. – Ну так что? Ты с нами?

– Я… – засомневался вдруг Витязь, но, посмотрев на ехидное лицо этого подлизы, который непонятно когда успел так обнаглеть, сказал: – Хорошо… Завтра играем последнюю сцену.

Только вот Марта и знать не знала, что завтра все закончится. Ей, наоборот, казалось, что все только начинается. Если бы еще папа приехал… Если бы… Если бы… Если бы не вымерла птица моа, если бы каждый день, выйдя во двор, можно было найти там кошелек с тремя миллионами… Слишком много этих «если бы». Впрочем, и без трех миллионов Марта себя неплохо чувствовала. А по вымершей птице моа она, конечно, скучала, но, может быть, не так сильно, как по своему папе, которого она тоже никогда не видела.

Иногда ей было так обидно, когда она обо всем этом думала, что ей хотелось забраться на крышу и кидаться в прохожих черепицей. Конечно, она понимала, что этим делу не поможешь, но ведь надо было что-то придумать… Как-то объяснить всем, что они ходят на работу, перебирают какие-то бумажки, как ее мама, рассуждают о марсианах, рисуют, сплетничают, пока она, Марта, ждет ответа на свое письмо и, может быть, зря ждет. Нужно было это как-то объяснить…

– Так ничего и не скажешь? – снова спросила Бисера, но Марта только покачала головой и пошла к себе в комнату.

16

Нет химии

Даже не знаю, как мне рассказать о том, что произошло дальше. Слишком все это страшно. Будь на то моя воля, я бы и вовсе об этом не рассказывал. У меня, знаете, есть много хороших историй в запасе. С моими родственниками и друзьями что ни день случается что-нибудь забавное… Только вот мне не до смеха, и раз уж с Мартой произошло то, что произошло, я должен об этом рассказать. Из песни, как говорится, слов не выкинешь.

Ничто не предвещало беды. Прекрасная Анна, как обычно, смотрелась украдкой в зеркальце и думала: «Ах, ах, как я прекрасна… Как я совершенна… Как таблица Менделеева».

В классе шептались, по три раза перечитывали условие задачи и все поглядывали на часы: «Когда же домой? Ну когда уже?» Некоторые так внимательно смотрели на стрелки, что можно было подумать: они пытаются их заколдовать.

До каникул уже оставалось всего ничего, и даже Прекрасная Анна толком не понимала, что она делает в школе, для кого старается. Она тоже поглядывала на часы, и ей было немного жалко, что она умеет растворять пенопласт в ацетоне и раскрашивать розы с помощью аммиака, но не может просто взять и уйти с урока, потому что она учитель и ей нужно держать себя в руках.

«И о чем бы им еще рассказать? – спрашивала она себя. – Амфотерные гидроксиды? Нет, нет, это уже было. Мы ведь всю программу уже прошли. Тогда, может, повторить что-нибудь? Электроотрицательность? Эх… не сидела бы я сейчас здесь, если бы тогда не возникла эта дурацкая электроотрицательность между мной и тем симпатичным… Но нет, нет, нет, это совершенно непрофессионально. Нужно взять себя в руки…»

– Марта, что это ты бездельничаешь? – спросила она.

– Ничего я не бездельничаю, – сказала Марта, – я просто все в уме решаю.

– Конечно, конечно, Марта, не надо мне тут сказки рассказывать! Ты, конечно, очень умная девочка, лучшая ученица в классе, но все-таки… Надо ведь хоть немного стараться.

«Вот привязалась», – подумала Марта, а вслух сказала:

– Я и стараюсь, разве не видно?

– Что-то не особо… Я понимаю, лето не за горами. Ну и что? Мы все еще учимся! Это не только к Марте, это ко всем относится! Даже если у вас в журнале одни пятерки, это еще ничего не значит. Я ведь в любой момент могу там что-нибудь подправить, что-нибудь дорисовать…