Евгений Григорьевич Толмачёв Отпуск на грани

Отпуск на грани

Искусственная ёлочка сияет в сказочно-праздничном полумраке, и вдруг в памяти вырастает высокая, под два метра, ель с маленькими, словно декоративными шишками. Запах смолы обитал в квартире и после того, как проходил старый Новый год, и отец тащил ёлку, пережившую свой звёздный час, на мусорку. Я и мама с печальным чувством собирали на полу пожелтевшие хвоинки. Это было последнее, что оставалось от долгожданного праздника. Отец называл мусорку в конце января «братской могилой ёлок». С тех пор мы каждый Новый год наряжаем искусственную…

…А всё начиналось очень хорошо! В начале августа 2024-го я взял отпуск после одиннадцати месяцев работы без отгулов и больничных. Эти три многообещающих недели решил провести в родном посёлке Ракитное за чтением и рыбалкой, с твёрдым намерением что-то написать. У нас в посёлке есть уникальный Юсуповский парк, в котором растут толстые, в несколько обхватов вязы, наверное, посаженные самими князьями Юсуповыми. Их дворец и поныне крепко стоит на возвышении и притягивает туристов со всей России. Парк раскинулся на холмах, а между ними, внизу лежат три пруда. Некоторые несведущие ракитянцы называют их техническими, мол, эти пруды появились вместе с Арматурным заводом, но на самом деле пруды были здесь задолго до основания предприятия. По берегам гуляли представители знатного рода, слышался смех, и, наверное, страстные признания, а в воду гляделись величавые лебеди. На одном из прудов Юсупов разрешал мужикам удить рыбу. Мне кажется, что у каждого пруда свой характер. Первый – зловещий, угрюмый, с глубинами до 9-ти метров, с холодными родниками. Его чёрные воды приняли не одну несчастную душу… На обрывистых берегах, как чуткие стражи, стоят дубы и вязы. Второй – мелкий, летом вода в нём зелёная, стерегут его покой молчаливые ракиты, а третий – лучшее место, где можно порыбачить. В водах этого пруда отражаются берёзки и старые, дикие яблони.

После поплавочной удочки и спиннинга я осваивал новый вид ловли – на донку, собрав одну снасть, на которую сразу удалось поймать леща на 1.5 кило. Сей факт вызвал волну доброй зависти среди местных доночников, в числе которых я был самым молодым.

– Ты глянь – какой бронзовенький! – мечтательно вздыхал один из завсегдатаев пруда, рассматривая фотографию леща в моём смартфоне. Этот человек, в возрасте за сорок, страдал сахарным диабетом, сидел на инсулине, и у него быстро садилось зрение, поэтому разглядеть он мог лишь сигнализаторы поклёвки, похожие на чупачупс, которые висели на леске возле ног. Потому ловил на донку.

– Да, ученик должен превзойти учителя! – не без напускной гордости сказал мужик. У него было три дочери, в которых он души не чаял, но при этом был о женщинах невысокого мнения и без устали рассказывал непристойные анекдоты, которые я не слушал.

И я у него ничему не учился. Однажды, спешно сматывая свои донки и торопясь куда-то по срочному делу, о котором напомнил внезапный телефонный звонок, он отдал мне пшённую кашу с чесноком – лучшую прикормку для ловли леща. Вот и вся учёба.

Если на его место кто-то садился, с принуждённой улыбкой и укором он говорил:

– Та-а-ак, а кто это мне прогул поставил!?

Больше остальных страдал от «прогулов» пенсионер Виктор Иваныч, у которого был свой, сколоченный лет пять назад, мосток. Старику удавалось ловить с него карпов на десять кило и амуров – на восемь. Утомительное вываживание амура мне довелось увидеть. Мосток Виктора Иваныча располагается как раз напротив моего излюбленного места. Обычно он приходит на рыбалку рано утром, часов в пять, когда над прудом курится густой туман, застилающий берег. В тумане бьёт крупная рыба. В разрывы тумана видно, как Виктор Иваныч катит велосипед, к раме примотан проволокой большой подсак, за спиной – рюкзак камуфляжного цвета, из которого торчат собранные донки. Рядом плетётся старый чёрный пёс. Виктор Иваныч неторопливо, с расстановкой «заряжает» и раскидывает донки, на ветке висит китайский приёмник, звучит радио «Русь». В ожидании своего трофея он потягивает кофе из термоса, а чёрный пёс преданно глядит на него. Однажды я видел, как вихрем, что распахнулись полы заношенного бушлата, нёсся Виктор Иваныч на велосипеде под звуки сирены ракетной опасности к своему мостку, на котором, к его горькому удивлению, уже кто-то нагло расселся.

…В начале августа 24-го ракетная опасность звучала постоянно, а 6-го числа всушники и наёмники вторглись в Курскую область и захватили Суджу и окрестные деревни. В то утро я в интернет не выходил, новости не читал, взял снасти и отправился на пруд. Было как-то особенно тревожно, несмотря на то, что Белгородская область, считай, с самого начала спецоперации живёт в перманентном кошмаре, слышать непрекращающийся грохот вдали. Если по прямой, то бои шли километрах в тридцати от посёлка. Ночами наши тягачи с танками всё шли и шли в обход Ракитного в курское приграничье. Мои знакомые, чей дом располагается на отшибе, как раз у окружной трассы, не спали ночей, вслушивались в низкий, идущий, словно из-под земли тяжёлый гул, вглядывались в ночную мглу – наши? А может… В бесконечности августовского неба сияли бесчисленные, равнодушные к людскому страданию звёзды. У многих документы, сбережения, самые необходимые вещи были собраны. Сумки стояли в прихожих на случай, если придётся покинуть квартиры и дома. Люди жили в ожидании чего-то страшного, готовые в любой момент оставить всю прежнюю жизнь…

Одним утром, когда вдали непрерывно грохотало, на пруду рыбачили только двое – я и отец трёх дочерей. Вдруг у дамбы, разделяющей два пруда, остановился «УАЗ – Патриот» военной полиции. К нам направились трое вооружённых бойцов, которые вежливо поинтересовались, не слышали ли мы автоматную стрельбу? Взгляды у них были острые, чувствовалось напряжение. Они проследовали вдоль берега и растворились в густой растительности. Отец трёх дочерей торопливо смотал донки…

В ночь на 12-е маме позвонила подруга:

– Собирайтесь! Нацики обстреляли больницу! Мы едем в Белгород! – кричала она в трубку. Это было похоже на истерику.

– Какую больницу, где?

– Собирайтесь, ох, Господи!

В мою комнату зашёл отец и сказал, что видел некоторое время назад, как небо пересекли несколько огненных шаров. Я вскочил в шорты, выбежал на улицу, где стояла наша машина. Я вслушивался, но не слышал стрельбы. Мой обострившийся слух выхватил равномерный гул машин где-то на Пролетарской – центральной улице посёлка. Жители Краснояружского района спешно покидали свои дома, устремлялись в сторону Белгорода. К этому, словно горная река, потоку примешивались сотни автомобилей. Люди бежали из Ракитного и прилегающих населённых пунктов. Поток машин тянулся к областному центру. Около двух часов ночи я включил ноутбук. Интернет шумел, словно море в ураган. Официальные источники призывали не поддаваться панике, писали, что всушники пытаются прорваться в Белгородскую область, что ситуация хоть и тяжёлая, но контролируемая. Украинские каналы «разгоняли» отчаяние, делали вброс за вбросом, и можно было подумать, что в Колотиловке и Красной Яруге – вражеские танки. На дорогах царила неразбериха, произошло несколько дтп, в том числе смертельных… Семья маминой подруги ночевала в автомобиле у моста на Болховце (на въезде в Белгород). Вдоль трассы стояли машины.

В центре посёлка был развёрнут пункт распределения, из которого жители Краснояружского района отправлялись в пункты временного размещения. Тысячи людей покинули свои дома. Над Ракитным пролетали ударными группами боевые вертолёты, которые несли свои ракеты туда, где шли ожесточённые бои. Наш подъезд опустел. Отправившись за хлебом, я увидел, как по центральной улице проезжал БТР-82 с дополнительной защитой, на броне сидел солдат с автоматом, в бронеке, по всей видимости – бурят или якут. К вечеру и мы, захватив всё необходимое, уехали в деревню. Пробыли здесь неделю. В один из дней я взял спиннинг и отправился на реку. Перешёл ветхий мосток, под которым неторопливо Пена несла свои мелкие, прогретые сильным солнцем воды. Русло реки размыто, в том числе по вине невежественных людей, в трёх местах, и воды уходит больше, чем поступает. Поэтому мне пришлось перейти на другой берег, уже, стало быть, в Ивнянский район, где река чуть глубже. Местные зовут этот участок акватории рвом. Здесь стоит сладко-приторный запах разнотравья, о чём-то перешёптываются высокие камыши, сгрудились в задумчивости вербы. Утром отец с настороженностью и волнением рассказал, что на рассвете слышал странное жужжание.

– Смотри, если что, прячься в заросли, – провожая, напутствовал родитель. – Может, их диверсанты по лесам шастают.

В тишине первозданной природы, где приторно пахнут травы, и клокочет в водоворотах вода во рву, где-то над вербами я услышал отдалённое жужжание. Странный звук приближался, когда я выходил на открытую местность. Я укрылся в зарослях.

Возвращаясь без улова, на мостке, когда до противоположного берега оставалось метров двадцать, я вновь услышал приближающееся жужжание. Вдруг раздался сильный хлопок, мелкая рыбёшка, словно по команде, бросилась врассыпную, оставляя круги. В вышине, метрах в пятидесяти от меня расплывалось серое облачко, к которому тянулся тонкий, извилистый след ракеты…

Странное дело, только спустя некоторое время я постиг ужас того, что могло бы случиться… Жаль, что я не знаю имён бойцов из расчёта ПВО. Храни и помогай им Господь!

Наверное, ночь на 25-е августа выдалась для моего родного посёлка самой страшной со времён Великой Отечественной… Примерно в полночь тишину с треском расколол первый взрыв, минут через 15-ть противник ударил повторно. Несущие смерть боеприпасы разорвались там, где от пылающего вне времени Вечного огня дорога спускается вниз и поднимается вверх, к Свято-Никольскому храму. Пять человек погибли, был повреждён газопровод, огонь полыхал во тьме.

Утром я всем существом проникся тем, что в книгах зовётся гнетущей тишиной. Тишина, отзывающаяся в душе чувством обречённости, нависла над Ракитным. Пустынные улицы. Спуск от Вечного огня перекрыли «Камазом», поперёк тротуара были растянуты оградительные ленты. Суровые солдаты в полной боевой экипировке, с автоматами, таинственного вида сотрудники Следственного комитета. Казалось, что всё произошедшее – это кошмарный сон, но это была явь.

В числе жертв террористического удара был дядя Саша, который много лет назад подарил ту последнюю живую ёлку. Верю, что и в мире ином он такой же добрый и улыбчивый, верю, что впереди нас ждёт ещё один День Победы…

Витюша

Жил Витюша бобылём. Встречаются на белом свете люди, которым судьба со всех сторон вставила клинья – ни здоровья, ни таланта, ни хитрости, чтобы устроиться сыто и удобно в жизни. Только живи и терпи все невзгоды, покуда хребет не треснет… Его мать умерла давно. Это была, пожалуй, единственная женщина, которая относилась к нему с любовью и состраданием. Витюша поздно научился говорить, и то с матюков начал. В деревне рассказывали, что когда крестили его лет в шесть, то он испуганно кричал на изумлённого подвыпившего попа:

– Сволочь, утопишь!

Лет до сорока жил Витюша вдвоём с отцом, Афанасием Гаврилычем, бывшим продавцом сельмага, известным по молодости своей жадностью: прятал в сарае в слежавшееся сено банки с тушёнкой и ивасями, чтобы жене и детям не достались. А когда умерла жена, прозрел, осознав ответственность за судьбу неблагополучного младшего сына. Старшие-то дети давно разъехались, жили в городе. Афанасий Гаврилыч придумал себе занятие на старости – взялся писать историю колхоза, который развалился лет десять назад, а земли его отошли во владение агрохолдинга, да вести учёт мёртвых душ: записывал, кто из односельчан и когда отошёл в мир иной. Некоторые старики приходили к нему. Просили заглянуть в красную записную книжку, дивились на имена и даты и, восхитившись каллиграфическим, кудрявым почерком Афанасия Гаврилыча, наказывали, чтобы он их не забыл, когда придёт час. В день смерти Афанасия Гаврилыча Витюша корявенько внёс в отцовскую книженцию последние сведения… А когда старший брат и сестра после похорон уехали, плакал, зажав рот заскорузлой ладонью с грязными ногтями, под которыми чернела кладбищенская земля. Старушки, жившие по соседству, поджаливали Витюшу. Но большую заботу проявляла бабка Мотя – отдавала сироте помутневшие солёные огурцы в банках или сигареты, забытые приезжающими в гости сыновьями. Витюша ценил доброту, однако разок бабку обсчитал на сто шестнадцать рублей, когда пошёл на почту заплатить за газ, воду и электроэнергию себе и заодно бабке. Купил сигарет. Это вскоре забылось.

Стараниями брата дали сироте третью группу. Когда-то давно, когда Витюша работал в колхозе скотником, его на рогах поносил племенной бык, травмировал ему ногу и голову. После этого несколько раз с несчастным случались приступы эпилепсии. Врачи запрещали пить, но Витюша прикладывался к бутылке. Играл с мужиками в карты, проигрывал, за что получал «на погоны» щелки по лысине, ну и, конечно, прихрамывая, бегал «на точку». В глубине души он презирал собутыльников. Любил общаться с детьми или со стариками, то есть с теми, кто не мог его обидеть.

С детьми Витюша легко находил общий язык. Например, разговор начинался так:

– Жень, июль-ку – самый тёплый месяц по погодным условиям!

Летом на лугу детвора гоняла в футбол. Издали на эту забаву с любопытством поглядывали из разлатого гнезда молодые аисты. Среди играющих выделялась сутуловатая высокая фигура Витюши, который, прихрамывая, самозабвенно гонял резиновый мяч, крича:

– А-ну давай, давай на меня, пасуй, пасуй!

Хитрые на выдумку и острые на язык деревенские мужики дали Витюше прозвище Гарринча.

Зимой Витюша захворал. Рассказывал, что в горле свербит, в груди болит. По ночам боялся спать, потому что, как ему казалось, на чердаке кто-то зловеще вздыхал, ходил и стучал. Иногда страх был настолько силён, что не давал сомкнуть глаз, но, когда перед утром в окна через занавески из плотной жёлтой ткани пробивался мутный свет нового дня, ночные мороки растворялись и неохотно покидали жилище Витюши до вечера… Бывал он у брата в городе, но недолго. Брат боялся жену, а она с пренебрежением относилась к приезжему родственнику, потому что он редко мылся и разговаривал по-деревенски – «куды», «сюды». Дошло до того, что обедать брат водил Витюшу в столовую на В-ском бульваре. Витюша боялся города, шумных улиц. Белокаменный монастырь с собором, у ограды которого сидели на холодном сером тротуаре нищие, окружали высотные новостройки из бетона и стекла. Сирота оглядывался на оборванных нищих и про себя удивлялся, что среди них есть ещё молодые мужчины и женщины. А когда увидел старика с разодранной штаниной, с виднеющейся раздутой от гангрены бордовой с чёрными пятнами голенью, ему стало дурно.

Приезжий боязливо поглядывал на городских, смущаясь, тихо, невнятно, что его переспрашивали, говорил женщинам на раздаче, что ему положить, а когда ел, то втягивал голову в плечи, словно боясь щелка по лысине, и глядел в тарелку. Он чувствовал себя лишним.

– Поезжай-ка ты, Витёк, домой, – сказал брат, когда возвращались из столовой. – Пожил недельку и хватит. У тебя там дом. Ну что ты будешь ютиться в нашей квартире? В доме-то лучше. Я б и сам в деревню перебрался, на простор, только работа не даёт.

– Ютиться, – ворчал Витюша. Он считал, что лучше терпеть пренебрежение невестки, чем жить одному. – У тебя ж три комнаты, дочка с мужиком отдельно живут.

– Нет, Витёк, ну какая жизнь в городе? Шум, гам, нервные все. Поезжай.

– И поеду-ку, чтобы меня не стеснялся, – обиделся Витюша. – Идите вы знаете куда! Я ж не виноват, что никому не нужон.

– Ну почему ж не нужен. Мы тебя в санаторий определим.

– В санаторий? Какой санаторий? Куды?

– Да в хороший, тут недалеко. Будут за тобой ухаживать. Может, найдёшь там себе бабу. А то сколько можно одному-то, ну?

…Вторую подряд зиму отправляли сироту не в санаторий, а в городскую больницу недели на три. Было там несколько палат, отведённых для бомжей и прочих горемык. Когда за Витюшей приезжала «буханка» с красным крестом, провожать сходились бабки, живущие по соседству. Витюша, убитый горем, словно его увозили на заклание, растерянно глядел на старух, произносивших тоскливые речи, что даже водитель «буханки» доставал сигарету и задумчиво курил, а молодая медсестра для приличия не поспешала.

– Баб, вы тут следите, не забывайте, – мямлил сирота, влезая на подножку машины, оглянувшись. – Баб, вы тут глядите, чтоб не растащили.

– Мы будем глядеть, не волнуйси.

Витюша был в драной шапке-ушанке, в старой братовой шинели не по размеру, в которой тот пришёл из армии, местами битом молью красном шарфу, в дутышах на синтепоне и держал в руке облезлую сумку с вещами. О чём он думал, глядя в окно машины на занесённые снегом белые поля, голые чёрные деревья лесополос? Бог его знает.

…Февраль лютовал и ковал доспехи для последней битвы с весной. В печной трубе завывала вьюга. На окнах между миром свирепой зимы, жить которой осталось недолго, и натопленным мирком людей сплелись на стекле хрустальные узоры. Бабка Мотя варила суп. В тесной кухоньке пахло луком и морковью. Во вторник бабка никого в гости не ждала. Вдруг раздался лай дворового пса и стукнули двери в сенях. В зеркале отразилась облепленная снегом фигура с вещевой сумкой. Это вернулся Витюша, принеся с собой морозного воздуха. Попросился ненадолго, потому что в его доме полопались батареи. Бабка налила гостю горячего супу.

– Баб, а можно я ишо посижу? – робко попросил он.

– Да сиди, сиди, – ответила бабка, обрадовавшаяся, что помогает в нелёгкую минуту.

Насидевшись, гость спросил разрешения прилечь в зале на диван. Сердобольная бабка Мотя достала из скрыни новое тёплое одеяло с вышитыми розами, которое ей в подарок на День Победы привёз в красивом пакете глава сельской администрации. Витюша освоился – включил телевизор. Посмотрели с бабкой, сидевшей с благодушным видом рядом на стуле, передачу про женитьбу, и от сытости и тепла его разморило. Спал так, как не спал давно, а выспавшись, попросил вечерять. Бабка пожарила картошку и доверила Витюше ключ от погреба, где он выбрал себе понравившуюся банку помидоров.

Прошёл день, второй. К бабке пришла соседка Настя, Витюшина ровесница, которая на похоронах Афанасия Гаврилыча задумалась во время отпевания и свечкой подожгла стоящему впереди деду рубаху. Дед встрепенулся, прервав молитвы священника трёхэтажным матом, но обошлось – люди потушили. С тех пор дед возненавидел Настю за то, что односельчане с её-то подачи дали ему прозвище Каскадёр.

– Витькя, тот вон, – пыталась сформулировать претензию недалёкая Настя. – Что ты, тот вон, лежишь? Шёл бы, тот вон, хату растоплять, а то, тот вон, приютился у бабки, тот тебя вон!