Евгений Григорьевич Толмачёв Отпуск на грани

© Е. Г. Толмачёв, 2026

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2026

Моим родителям посвящаю

Возвращение коня Лютика

Лет, может, сорок назад в селе Ромашкино жил такой Гаврила Васильевич – колхозный ветеринар. И как-то раз из города приехала на служебной машине с шофёром корреспондентка газеты. Дождливая осень расквасила грунтовку, машина села на брюхо и беспомощно вращала колесами, увязая глубже. Молодая, энергичная корреспондентка, чем-то похожая на деятельных героинь советских кинолент, решила идти пешком. Она пробиралась сквозь осеннее марево, вдыхая густой воздух и втихомолку ругая советскую власть за бездорожье. Под ногами жадно чавкала грязь. Ругать советскую власть она могла только за глаза… Сейчас на склоне лет женщина с упоением вспоминает то время. Помнит, как до конторы довёз её на подводе разговорчивый, весёлый мужик в заношенном пальто. Память хранила, что спина возницы и круп коня были одной гнедой масти. И то, с каким теплом мужик относился к животному – ни словцом матерным не понукал, ни даже кнутом не замахнулся – убедило корреспондентку в том, что и крестьянин может оказаться интеллигентным… А ещё у коня было какое-то цветочное имя. Как у человека может быть лошадиная фамилия, так и у коня может быть цветочное имя. То ли Георгин, то ли Нарцисс…

…В общем, до конторы доехали. В тёплом кабинете, где пахло жареными семечками, взволнованный председатель Анатолий Егорович Хобот с тихой гордостью, нараспев рассказывал о перевыполненном плане и добросовестных колхозниках:

– Как говорится, трудится у нас работящая доярка Наталья Дубинкина-а, а есть очень хороший, непьющий механиза-атор Николай Фёдорович Поку-у-утний, ветврач Гаврила Васильевич Бу-у-гашев. Он, как говорится, вас к нам и довёз.

О ветеринаре корреспондентка вознамерилась написать небольшой очерк, но он засмущался. Только с конём его и сфотографировала.

…Этот самый Гаврила Васильевич был человеком доброго нрава. Хоть и ветеринар, а свиней и прочую живность резать отказывался. За это крепко посмеивались над ним. И конь, которого звали Лютиком, любил Гаврилу Васильевича. Как человек на селе нужный (скотину-то лечил), он любил выпить и не испытывал в том недостатка. Говорят, что животные не переносят пьяных. Например, колхозный бык Герасим гонялся за каждым, от кого разило самогоном, и даже одного пастуха покалечил. Как производитель Герасим был очень хорош, и руководство колхоза спустило ему это преступление. Скотина – что с неё взять… Но Лютик – это вам не Герасим! Конь был умён настолько, что мог строить свои лошадиные умозаключения и смирился с пороком Гаврилы Васильевича. И хотя коня считали беспородным, тем не менее, он был высок и хорошо сложен.

Лютик запомнил и осознал много слов, даже такое, как «протрезветь». И каждый раз, проезжая с хозяином по колхозу, радовался тому, что от работы люди трезвеют, а, значит, стремятся походить на него.

Гаврила Васильевич часто шабашил – то уколы делал, то роды у коров принимал, то поросят подрезал. Работы было много – в каждом дворе подсобное хозяйство.

– Ну, Василич, теперича кабанчик в рост пойдёт… Давай-кась налью.

– Если вонючий, я лучше перебьюсь…

– Обижаешь – как слеза!

Гаврила Васильевич настаивал на деньгах в исключительных случаях. Неловко себя он чувствовал, полагая, что если потребует денег, то о нём будут думать, как о скупом человеке. Жена Гаврилы Васильевича, высокая, с большими хваткими руками Пелагея, часто бранила мужа за бесхитростность. И он, бывало, сделав над собой усилие, брал за работу деньги.

Под вечер Лютик привозил сморённого в телеге или в санях (если зима, конечно) хозяина ко двору. В душе коня теплилось чувство жалости. Лютик предвидел, что хозяина будут ругать. Он наверняка отвёз бы его в другое место, если был бы твёрдо уверен, что там горит очаг, и пьяненького ветеринара примут как своего. У знакомых деревянных ворот Лютик начинал прядать ушами, бить копытом и ржать. Из избы выходили наспех одетые сыновья, а следом за ними, поправляя платок и бранясь, жена. Когда Гаврилу Васильевича вытаскивали, как сноп, из саней, он бормотал что-то бессвязное. Ослабевшими ногами ветеринар, утаскиваемый в избу, чертил по снегу. Лютик с тоской глядел на этот след, словно это было последнее, что оставалось на земле от его любимого Гаврилы Васильевича… Потом и его заводили в хлев, насыпали овса.

Тем временем в избе жена «угощала» проштрафившегося мужа скалкой по спине. Всесезонное пальто Гаврилы Васильевича лоснилось на лопатках и ниже.

– Вот короста такая! – приговаривала свирепая Пелагея, работая скалкой. – Сколько ты будешь горькую жрать!? В дому ни копейки…

Наверное, даже за двойными рамами можно было услышать гулкие хлопки, похожие на те, что раздаются, когда выбивают ковры. Гаврила Васильевич мычал и ворочался, словно полз куда-то в неведомые дали, и сквозь пелену хмельного полузабытья продиралась мысль, что будет он последней скотиной, если занесёт над гнедой спиной Лютика кнут. Сыновья молчаливо наблюдали картину отцовской казни, но внимательно следили, чтобы мать ненароком не «съездила» пьяненького по голове.

…Как-то на исходе лета у Гаврилы Васильевича прихватило сердце. И его отправили в поликлинику, в город. Лютик затосковал. От овса воротил морду, неохотно работал по хозяйству, с нетерпением ждал, когда крадучись волчицей придёт с востока ночь… По ночам ему снился горячо любимый Гаврила Васильевич. Будто едут они по залитым солнечным светом лугам в далёкий город лечить кому-то сердце своей добротой… В воздухе витал запах разнотравья. Лютику в дремоте чудилось, будто к хлеву, стуча сапогами, приближается покашливая Гаврила Васильевич. Конь сбрасывал дурман сновидений и храпел, носясь в тесном, пахнущем сеном пространстве.

Гаврила Васильевич, малость оправившись, с тоской вспоминал верного друга. Как с ладони хлебом кормил, как Лютик игриво толкал его в грудь головой.

«Господи, хоть ба его никто не обидел, – думал хворый ветеринар, ворочаясь бездонными ночами на топчане. – Не понимают жа люди, какой он умный и чуткий…»

Пелагея навещала мужа раза два.

– Как там конь-то мой? – с тревогой спрашивал Гаврила Васильевич. Он не произносил имя коня в разговоре даже с близкими. Словно берёг это имя от чужого глаза…

– Да как… Упрямится, – раздражённо отвечала жена. Наверное, потому, что испытывала ревность – не о жене и детях печётся, а о скотине…

Гаврила Васильевич таинственно помолчал и вдруг стал стягивать рубаху:

– Польк, забери-кась ему понюхать, а? Она лекарствами-то воняет, но и потом моим тоже… А я в пижаме буду. Пижама есть.

Пелагея с удивлением взяла в большие руки голубого цвета рубаху.

…Лютик возрадовался! Он смекнул, что хозяин где-то недалеко, и к нему нужно вырваться. Тогда хозяин обрадуется и быстрее пойдёт на поправку. Конь запомнил, что, когда говорили о Гавриле Васильевиче, то неизменно произносили слова – «город», «больница». Конь предполагал, что между ним и хозяином – заливной луг, река, лес… А там, если следовать по дороге, вот тебе и город. Лютик не страшился неведомых далей, и бежать можно было в любой день. Тем более, его не стреноживали – знали, что никуда не уйдёт. Но вместе со светлым чувством скорой встречи, в сердце коня невесть откуда забрался тарантулом необъяснимый страх. Может, память крови подтолкнула на ум стальные крючья с нанизанными тушами, каких-то чумазых людей, говорящих на непонятном языке…

Лютик пересёк луг, переплыл глубокую реку. Огромный сом, растревоженный волнением воды, поднялся из своей ямы и длинным, холодным усом коснулся рассекающего тяжёлую воду копыта. Лютик продрался сквозь лесную чащу, в которой по его следу бежали три исхудавших волка, в бессильной злобе лязгая зубами. Но с пути его сбили цыганские кобылы…

Сыновья Гаврилы Васильевича всю округу исколесили верхом на колхозных лошадёнках, участковый на мотоцикле по дорогам пылил. Словно неведомая чёрная сила скрыла ото всех Лютика.

Печальная весть застала Гаврилу Васильевича в родной избе, свалилась на лысеющую голову стальным обухом.

– Дру-у-уг ты мо-о-ой, где жа ты тепе-е-ерь? – плакал он в хлеву. – Что за лиходе-е-ей тебя пойма-а-ал!?

Крупные, как горох, горючие слёзы катились на потёртый хомут.

И Гавриле Васильевичу вспомнилось, как учили с младшим сыном «Песнь о вещем Олеге». Слов, конечно, мужик не помнил, но остро чувствовал, что было у князя на душе. Снились мужику острые крючья, свистящие злобно плети, жалостливое ржание…

Горе горем, а жить нужно дальше… Вернулся Гаврила Васильевич на работу после недолгого больничного. Но на лошадей не мог глядеть без нутряной сосущей боли. Пелагея настаивала коня купить, чтобы в хозяйстве был.

Но Гаврила Васильевич почему-то не торопился с этим делом, не попадается, мол, подходящего – то зубы стёрлись, то спина провалена…

Едва ли ни каждая ночь приносила ему видения… Будто в предутренних сумерках стоит у ворот Лютик и храпит, и стучит копытом, и зовёт Гаврилу Васильевича.

– Иду, мой милай! – вскрикивал мужик, отринув сон, и бежал к воротам.

Пелагея тревожилась. Однажды ведунью привела, чтобы «пошептала» над замороченным мужем. Гаврила Васильевич такой скандал поднял, что Пелагея обомлела – никогда с ним подобного не бывало.

– Да чтоб тебя черти взяли-и-и с конём с эти-им! – разрыдалась жена. – Совсем ужо сдурел, наказание мой-о-о!

…Холодные туманы стояли над селом, осень золотом осыпала деревья. В гусином крике дрожало что-то щемящее, прощальное. И вновь под утро привиделось мужику, что призывно заржал его Лютик у ворот. Хотел было вскрикнуть, иду, мол, дорогой, но осёкся, взглянул на дремлющую Пелагею. Перекрестился. И опять почудилось, что конь его храпит за окном.

«Всё… Конец… Дошёл я до ручки, ужо взаправду мерещится», – обречённо подумал Гаврила Васильевич.

Вдруг подхватился он и, как был в рубахе и кальсонах, так и ворвался из нутра избы в холодное осеннее утро, остро пахнущее небесной высью. Как в беспамятстве, отпирал Гаврила Васильевич ворота и бросался исхудавшему Лютику на шею, покрывая поцелуями её, расписанную шрамами от плетей, словно знаками злобы человеческой. Чувствовал Лютик, как ровно и мощно несла их с Гаврилой Васильевичем Земля…

Морской волк

Неизвестно, кто дал ему такое прозвище – Морской волк. Может, друзья, а может, сам придумал, но появилось оно потому, что Лёха полгода ходил на судне близ берегов Камчатки и ловил крабов, чтобы заработать денег. Там, на краю Земли, он, как ему казалось, переосмыслил свою жизнь, решил, что понапрасну растрачивает бесценные годы молодости. Лёхе было тридцать два года.

– Вроде недавно исполнилось двадцать, а уже тридцать два стукнуло! Где я эти годы разбазарил?! – часто удивлялся он. И в этом искреннем удивлении чувствовалась некая потерянность, тоска по ушедшим в неизвестность годам юности, словно спешил человек на пароход, уверенный, что через считанные минуты отойдёт от берега и направится туда, где за промозглыми туманами всё хорошо и покойно, но на контроле выяснилось, что билет потерян. Вот такое снедало чувство – жгучее, болезненное.

Лёха был сыном разорившегося бизнесмена, который одним из первых начал не без успеха вести в городке предпринимательскую деятельность. В детские годы Лёха ни в чём не нуждался. Напротив – когда в школе ещё не было компьютерного класса, а многие Лёхины одноклассники видели ПК только в американских фильмах, у Лёхи компьютер уже был. В сущности, он был парнем неглупым, одевался по моде, по ночам катал девчонок на отцовской иномарке. Вскоре появился собственный автомобиль, который Лёха разбил, попав в аварию.

Он много чего разбил. Ломал руку, ключицу, разбивал голову, новый мотоцикл и подержанную иномарку. Лёхе не везло, а может, он был безответственным. Или какая-то страшная сила, несущая горе, крушение, через Лёху подбиралась к его семье… Росли долги. Ходили слухи, что его отец увлёкся азартными играми. Все причины такого драматичного развития событий неизвестны, но магазин пришлось продать. Отец начал попивать, мать пошла в уборщицы. Наступило безденежье. Ужасающие перемены в жизни этой семьи произошли за какие-то два-три года. Лёхе хотелось жить, как прежде. Он всё ещё считал себя золотым мальчиком, и, когда ему на бирже труда предлагали идти работать на свинокомплекс, он отказывался, считая, что работать там ниже его достоинства. Лёха уезжал в областной центр и устраивался в какие-то фирмы – то риелтором, то торговым представителем, но нигде дольше нескольких месяцев не задерживался. Обладатель привлекательной внешности, он знакомился с девушками, но ни с кем не завёл серьёзных отношений: то он, получив своё, бросал, то его, зачастую остававшегося с пустыми карманами, бросали.

Так жил Лёха, и, когда безденежье навалилось сильнее, а ближайшие перспективы не сулили никаких перемен к лучшему, он улетел на край Земли, на Камчатку. Бескрайние морские просторы, тяжёлый физический труд, отдалённость от соблазнов, величественная природа Дальнего Востока, суровые сопки, на могучих плечах которых лежит небо, солёный сырой воздух, пробирающий до костей, сделали своё дело – очистили душу человека от скверны.

Несколько раз он видел бурых медведей на побережье: медведицу и медвежат. Только работал и размышлял. В минуты отдыха, лёжа в кубрике, когда приятная слабость проникала во все мускулы, думалось легко и просторно. Во снах Лёха часто видел молодых родителей, видел, что он маленький, идёт с ними куда-то, идёт, и ему хорошо и беспечно. Мысли о родителях, об их бедственном положении волновали сердце, может быть, впервые в жизни. Становилось жаль отца и мать, терпевшую унижения на работе, – начальница устраивала скандалы и грозила уволить за постоянно мерещившуюся ей кражу моющих средств.

– Вот вернусь и заживу по-другому, как человек, – говорил себе Лёха. – Скоро стукнет тридцать три, а у меня ни своего дела, ни положения в обществе, ни семьи.

Почему-то в его мечтах появлялся образ Наташи – девушки, которая жила с ним на одной улице и работала учительницей в школе. Наташа не ходила ни в пиццерию, ни, тем более, в бар. Только сидела над книгами, справочниками. Раньше он её не замечал, а теперь в мыслях милым казалось ему её лицо, её очки, придающие Наташе наивный вид. Доброе искреннее чувство разрасталось, обласкивало душу, словно лучи восходящего над угрюмым морским простором солнца. Косматые длинноногие крабы с тяжёлым хрустом сыпались в трюм, пахло морем. Лёха думал, что так его бесценные дни жизни улетают в небытие.

«Хватит! Больше так жить нельзя, – рассуждал Лёха. – Пора переломить, пока не поздно…»

Во время ненастья, когда за бортом ходили серо-зелёные громады моря, гривы ретивых, свирепых волн вскипали, ему стало страшно, что вдруг он чем-то заболеет и умрёт здесь, вдали от дома, так и не начав той новой жизни, о которой возмечтал, или судно пойдёт ко дну, или в какой-нибудь из роковых дней произойдёт несчастный случай – прибьёт снастью… Так иногда случается. Лёха не знал молитв, но машинально стал твердить едва слышно:

– Господи, помоги, Господи, не дай мне пропасть…

В застёгнутом нагрудном кармане куртки лежал билет на долгожданный самолёт. Дома всё осталось по-прежнему – отец топил свою печаль в алкоголе, мать работала уборщицей. За часть заработанных Лёхой денег перекрыли крышу, поклеили новые обои, вставили в холодной материной комнате пластиковое окно. Мысли о новой жизни почему-то не имели той искренности и силы, какими они обладали вдали от дома. Жизнь шла так, как прежде. Морской волк, так теперь величали Лёху друзья, вившиеся вокруг него день и ночь, ходил по улице в тельняшке – герой из героев. Угощал друзей, за выпивкой рассказывал правдивые и не совсем истории из своего полугодового приключения на краю Земли.

– А в шторм ваша команда попадала? – спрашивал один из друзей.

– Бывало, и не раз! – отвечал подвыпивший Лёха.

– Страшно, наверно, было?

– Да ни фига!

Лёха купил подержанную иномарку и умчал в областной центр, потому что через сайт знакомств нашёл там подругу. Но эти отношения, как и предполагалось, вскоре прекратились. Потом была вторая, третья подруга. Неизвестно, сколько бы Лёха куражился, но однажды летом пришло письмо от бабушки по материной линии, которая жила в Томской области, в одной из деревень, срубленной среди тайги. Старушка сообщила, что захворала, и попросила, чтобы родственники приехали её навестить. Лёха, для которого дорогие воспоминания о невозвратимом детстве были крепко связаны с бабушкой, собрался в путь. Дома поговорили о том, чтобы он уговорил бабушку, которая всегда твердила, что помирать будет в родной избе и никуда не уедет, переехать, а потом, если получится, продать усадьбу.

Путь был долгим – поезд, автобус, попутка. Бабушка, как заметил Лёха, сдала. Но по приезде внука повеселела, жизненных сил у старушки прибавилось. Да и Лёхе жизнь в бревенчатой избе с голубыми наличниками здесь, у истоков своего рода, казалась гораздо лучше, чем дома. Он вновь настроился на спокойный лад, хотя временами скучал по жизни, из которой приехал, по всем её соблазнам. И, чтобы побороть тоску по куражу, занимал себя трудом до усталости. Нравилось колоть дрова, растапливать печь, слышать, как потрескивают, занимаясь пламенем, чурки, нравилось копаться в огороде, хлопотать по хозяйству, как в своё время делали его дед, прадед, сидеть вечерами на крыльце, дышать чистым воздухом и глядеть на стоящий поодаль неприветливый и в то же время манящий лес. Вспомнились давно позабытые легенды, которые рассказывала бабушка, о таинственных пещерах, о затерянных в тайге озёрах, по берегам которых жили староверы, а теперь остались лишь мёртвые, полуразрушенные поселения, где много лет не ступала нога человека и торжествовала нежить.

– Ба, а помнишь, мы когда-то с дедом ходили на озеро рыбу ловить, там у него ещё лодка была? – как бы между прочим спросил Лёха, когда они с бабушкой уже погасили свет и собрались спать.

– Помню, внучек, – ответила старушка. – Ты тогда, можить, класс у пятый ходил.

– А далеко это? Я уже и не вспомню, – допытывался Лёха.

– Можить, час итить. Ты никак вздумал в тайгу направиться? Вот тебе мой сказ – выкинь из головы. Дед твой каждое деревцо знал, по солнцу направления угадывал, а ты потеряесся, сгинешь. Сиди вот лучше со мной, старой. И мне веселее будет.

Лёха промолчал. Он отвернулся к стене и вскоре уснул тем спокойным и глубоким сном, как могут спать люди, освобождённые от тревог. Спустя несколько дней он всё-таки бабушку обманул: то ли память крови его поманила в тайгу, то ли взыграл в нём авантюрист, который, бывало, укладывал Лёху на больничную койку травмпункта, – неизвестно. Утром сказал, что пойдёт помочь дальнему родственнику деду Фильке, живущему на другом краю деревни, починить крыльцо, а сам втихаря взял заготовленный топор, дедовскую финку, в тряпичную сумку положил полбуханки хлеба, бутылку воды, спичек в карман и поспешил навстречу приключениям.

Когда он вошёл в лес, то в голове бесшумно, как сова, шевельнулась мысль – не вернуться ли? Но неведомое чувство подтолкнуло Лёху переступить незримую черту, и он пошёл, делая затёсы, как когда-то учил ныне покойный дед. Поначалу путь казался лёгким. Деревья стояли редко, по мягкому мху в резиновых сапогах было мягко ступать. Вязаные бабушкой носки грели ноги. Прошло часа два, а заветное озеро всё не появлялось. Лес изменился, деревья будто бы сгрудились, небо затянуло низкими тучами, стал накрапывать дождь.

– Ладно, ну его это путешествие, – сказал Лёха вслух. – Надо домой поворачивать. Не туда забрёл. С дедом мы скоро к озеру добирались. Это ж насколько я километров углубился?

Он повернул, как ему казалось, обратно, долго шёл, но не мог найти зарубок на деревьях. Остановился, озираясь, и вновь побрёл наугад. Менял направление и спешил в другую сторону, транжиря драгоценные силы. Пробираясь через топь, где из-под сапог брызгало чёрной жижей, устал. Присев на поваленное гнилое и потому скользкое дерево, Лёха ощутил, как под сердцем собирается холодок, словно к телу прикоснулись лезвием ножа. Дождь накрапывал, становилось холоднее, лес мрачнел, пахло сырым мхом, гнилой древесиной.

– Нужно согреться, – решил Лёха и принялся искать сухие ветки, чтобы развести костёр.

Как назло, всё, что попадалось под руку, было сырым: вчера тоже моросило. Кое-как насобирав веток, стесав с деревьев топором кору, он развёл костерок и долго сидел, глядя на огонь. Мгла то отступала, то вновь надвигалась, будто танцевала вокруг костра. Так и не обогревшись, Лёха, который никогда прежде не оказывался в подобном положении, засуетился, запаниковал, затоптал костёр и поспешил двинуться в верном, как решил, направлении к деревне. По солнцу ориентироваться было нельзя, потому что тучи навалились на верхушки сосен и елей. Лес был один и тот же, и человек, не знавший этого мира, живущего своей отдельной жизнью, умеющего с поразительной точностью отбирать лишь сильных, обрекая на гибель слабых, остановился и закричал от отчаяния, а потом сел на сырой мох и заплакал.

– Прости меня, дурака, – шептал он, утирая слёзы рукавом куртки, вспомнив наставления бабушки о том, что лес не прощает ошибок…

Просидев так неизвестно сколько времени, Лёха поднялся и побрёл, чувствуя, насколько он ослаб за эти часы: суставы и спину ломило, мысли разбегались, словно мыши. Был только страх и ненависть к самому себе.

– Вот и всё, хана тебе, думал, ты крутой, да? – скрежетал Лёха зубами. – А вот хрен тебе. Ни фига ты не стоишь, дешёвка! Как и все мы со своими понтами. Это не по сайтам знакомств лазить. Всё, короче, можно здесь ложиться подыхать.

Незаметно, как это бывает в тайге, сгустились сумерки. И откуда-то из глубины души, сквозь ржавчину копившейся годами ложной, сытой самоуверенности, заблуждений на свой счёт, сквозь страх и душевный беспорядок, просочилась ясная мысль:

«Надо держаться. Сейчас вот хлеба пожую и воды выпью. Только бы силы остались, должен же я как-то выбраться. Не сдавайся, Лёша, терпи…»

Одежда отсырела от пота и мороси. Холод пронизывал насквозь, тело ломило, но Лёха, собравшись, нашёл сухое место под старой елью, набрал подходящих веток, какие потолще срубил топором, и трясущимися руками поднёс спичку – не получилось. Со второй, третьей, четвёртой попытки костёр затрещал. Вмиг лес сделался ещё более жутким. Человек лежал на боку, свернувшись калачиком, натянув воротник куртки по самую бейсболку, и глядел то на огонь, то в темноту.

«Этому лесу тысячи лет, – думал Лёха. – Перемелет он мою жизнь, как мясорубка, и всё. Ничего не останется. Ничего. Кусты останутся, а меня не будет… Ещё и бабушку за собой на тот свет утащу. С ума сходит теперь».

Он думал, что его с этой вековой елью роднит общая судьба, дескать, простояло дерево, может, лет сто, и теперь они встретились. Только для чего он лежит здесь? Вверху среди ветвей раздался шорох – вспорхнула сова. Лёха поднял голову, прислушался. Он как бы посмотрел на себя взглядом таинственного, сурового мира, и увидел маленького, ничтожного, скрючившегося, словно сучок, человека.

«Пустота, ничего не останется», – подумал Лёха сквозь пелену надвигающейся дремоты, которую прогоняли укусы насекомых. Полчища гнуса вились вокруг него. В ушах стоял противный звон.

То Лёхе казалось, что он задремал, то он и вправду проваливался в тревожный сон, как в яму. Организм человека отключился, чтобы сохранить силы для борьбы за жизнь.

С рассветом тьма отступила, лес изменился. Теперь он не казался таким зловещим, но его вековое спокойствие внушало всё тот же неистребимый страх перед гибелью. Краем пробудившегося сознания Лёха ощутил пришествие нового дня. Он чувствовал себя так, словно пробыл в тайге несколько дней, но выяснившееся небо и солнце вселили робкую надежду на спасение. Лёха брёл по тайге, цепляясь за ветви, царапавшие руки и лицо, продирался сквозь валежник, упал, разодрав штаны, полз, лежал на спине, измождённым взглядом помутневших глаз устремившись ввысь. Рука машинально искала в кармане потерянную спичечную коробку. В голове тяжело ворочались мысли.

«Если не выживу, что изменится? – размышлял он. – Ничего. Будет то же солнце, небо, деревья, меня не будет только».

Все прежние ошибки, всё, что когда-то казалось важным, стало незначительным, мелким. Есть только бабушка, мать, отец и он. И больше ничего. И надо ползти, пока остаётся хоть немного сил. Впиваясь грязными пальцами в сырой мох, он полз, а над ним перепархивала с ветки на ветку и тревожно посвистывала какая-то птица. Вдруг он уткнулся носом в след медведя, напитанный болотной влагой… Несколько секунд, оторопев, Лёха смотрел на отпечаток когтистой лапы, как бы что-то соображая. Подёрнутыми пеленой боли глазами обшарил пространство впереди себя: следы уходили вперёд. И подхватился, чувствуя, как сердце порывисто шумит в ушах. Рванул в противоположную сторону, упал перед приваленной ветками обглоданной тушей лося. Голова растерзанного животного смотрела на человека угасшим большим глазом с зеленоватым отливом, в углу которого запеклась слеза… Бормоча несвязное, Лёха на четвереньках пополз прочь. На жалкое уползающее существо глядел издали из-за кустарника, шевеля влажными ноздрями, хозяин тайги. Медведь с простреленным ухом, наказавший за роковой выстрел неудачливого охотника, с хрустом вырвав рёбра, простил его. Но за что?