Евгений Григорьевич Толмачёв Отпуск на грани

Где наше лето?

Это была моя первая поездка на море, которая что-то изменила во мне. Подобно тому, как восходящее солнце преображает море. Не Крым, не Сочи, а небольшой портовый город Бердянск, обнявший азовский берег. Дядя мой Михаил Иваныч, с которым и отправились в долгожданную поездку, в описываемое время работал главным агрономом фермерского хозяйства. Директор, расчётливый, хитрый делец, с жилплощадью за границей, платил большинству работников – местным аборигенам, прозванным дядей «анчоусами» – сущие копейки, но деваться им было некуда. Приходилось горбатиться на хозяина, пока вперёд ногами не вынесут за железные ворота фермерского хозяйства. Перспектив в провинции никаких – сахарный завод в руинах, глядит на мир глазницами битых окон, от колхоза остались остовы коровников, словно скелеты доисторических гигантов. Местные, кто пошустрее, уезжали на заработки, чтобы в «просвещённой» Европе вычищать нужники.

Семейная жизнь у дяди не сложилась, но в женщинах он не разочаровался. Для бабушки личная жизнь сына скрывалась за ширмой тайн. В летнюю пору он часто дома не ночевал. Не отпускали дядю ночи страды, держали сильными руками, глядели на раннюю лысину стозвёздными очами… Он рассказывал бабушке, что работали допоздна и ночевать пришлось в неудобстве с «анчоусами» в старом вагончике в чистом поле. Дремали под июльским звёздным небом комбайны, быть может, дремал и дядя с «анчоусами» под железной крышей вагончика. Кто знает – где он дремал и дремал ли вообще? Кричали сверчки, темноту пронизывали ночные бабочки с покрытыми жирной пыльцой крыльями. Подчас, видимые части невидимого целого по случайности попадались бабушке на глаза. Как-то припозднившейся весной мы с бабушкой сажали лук. На мне была дядина серая куртка, в карман которой бабушка насыпала сеянки про запас. С яблони, робко выпустившей молодые листочки, поглядывала на нас синичка, перекатывая в горлышке хрустальные шарики:

– Сюить, сюить…

Проплывали курчавые облака с синими днищами. Громадные тени бежали к лесу, уползали за реку, за горизонт, наверное, туда, где лежит тьма вечная… Дул холодный, пронизывающий ветер, но в затишке солнце пригревало уже по-весеннему. Когда в пакете у бабушки сеянка закончилась, она запустила узловатую руку с почерневшими от земли ногтями в карман дядиной куртки. И вместе с сеянкой вытащила презерватив… Бабушка обомлела. Неловкость и жгучее недоумение застыли в свежем весеннем воздухе.

– Это не моё! – замахал я руками.

Вечером после работы дядя, развалившись на диване, смотрел по телевизору мелодраму. Бабушка, человек волевой и решительный, почему-то с виноватым видом пододвинула стул и завела разговор, с напряжением глядя на узорчатую ковровую дорожку и пожимая от волнения руки:

– Миша, ну, если она жиночка хороша, работяща, то приводь еи до нас, будем яко-сь вместе крутиться…

– Мама, Вы хотите ещё малость пожить?

– Шо-о-о? Ще якась шлёндра прыйдэ та будэ мэнэ притеснять? Та я еи сама-а-а со свиту сжив-у-у!

…Лежал я на том же диване, смотрел по телевизору сериал.

– Женичёк, ты телевизор смотришь? – благостно поинтересовалась из своей комнаты бабушка.

– Смотрю, бабушка.

– Да выключи ты его к чёртовой матери, – громко, но всё же благостно сказала бабушка. – Иды лучше к бабушке, бабушка тоби казочку расскажет про дядю твоего ридного… Иды, иды, детка.

Я вошёл в комнату. Пахло травяным чаем, в углу белело старинное распятие из слоновой кости, над кроватью вознеслась фотография бабушки и покойного деда.

– Садись, садись на стульчик, детка, я тоби казочку расскажу. Появилась у твого дяди якась лярва! Как телефон зазвонит, он с ним ховается от матери ридной…

Теперь я знаю, от кого унаследовал тягу к сочинительству.

…В Бердянск приехали ранним утром, когда большое солнце из недосягаемой глубины неторопливо, величественно восходит над горизонтом, когда море задумчиво поёт старую песню. И, если вслушаться, сбросив путы гнетущих мыслей, позабыв о тревогах, то как бы случайно почувствуешь, как в глубине души шевельнётся тоненький росток, связывающий жизнь с вечностью… В утренние часы, когда закрыто большинство заведений, народу на пляже мало. Мёртвый пляж. Озорной ветер гоняет по набережной пакеты, стаканчики одноразовые. Море шумит в дремоте, волны лижут бетонные плиты, на которых по вечерам собираются парочки. Лишь местный голубоглазый художник с курчавыми седыми волосами пишет карандашами портрет разнеженной дамы, за которую заплатил её спутник.

Накануне отъезда гендиректор вознаградил дядю солидной премией. По натуре Михаил Иваныч был профессионалом до нутра. Прижимистый, он считал каждую копейку. Одевался просто. Носил, спустив ремень под выпячивающийся живот, брюки классического покроя, вышедшие из моды тупоносые туфли, выгоревшую под летним солнцем жилетку с карманами и картуз. Ох и посмеивался я над этим картузом, называя кулацким! В дядином посёлке на старом, укрытом мрачными тенями забвения погосте, отчудившимся от нового ухоженного кладбища непролазными зарослями злой крапивы, чертополоха и лозы, затерялась могила некоего Свиридона. Свиридон погиб в 1918 году, едва встретив двадцать третью весну. Старожилы рассказывали, что сын зажиточного мужика Свиридон был смертельно ранен в перестрелке с большевиками, расстреляв обойму и утащив двоих в мир загробных теней. Мёртвого, какого-то чужого Свиридона раздухарённые перестрелкой бойцы провезли на подводе по улицам. Память Свиридона не предали забвению приезжие родственники – поставили синий металлический памятник в форме пирамиды с чёрно-белой фотографией. На снимке – лихой Свиридон в белом картузе. И у дяди спустя практически век примерно такой же. Дядин картуз и невольное наблюдение за людьми из глубинки – неопрятными, живущими в труде за копейки, пьющими и одетыми как придётся, порождали мысль, что провинциальная жизнь старит человека раньше времени:

«Неужели дядя, которому нет ещё и сорока, если бы жил и работал, например, в Питере или в Москве, одевался бы, как старик?»

Внешне кряжистый, лысоватый, с цепким взглядом Михаил Иваныч чем-то походил на медведя. Любил меня, как сына, но ограничивал в удовольствиях юношества, вероятно, опасаясь, чтобы я не вырос человеком сытым, отупевшим от праздности. Не разделял увлечения западной рок-музыкой. Я слушал Royal Hunt, Deep Purple, Iron Maiden, Metallica и других тяжеловесов. Дядя, послушав песни этих исполнителей на моём плеере, брезгливо поморщился. Ему по душе было творчество Юрия Антонова.

Во всём Михаил Иваныч придерживался порядка. Дома, в комнате его, книги, документы – всё лежало на своих местах по полочкам и стопочками. И если, к примеру, я брал что-нибудь почитать из художественной литературы, преимущественно русской классики, или справочников о вредителях и болезнях растений, и после прочтения ставил книгу на полку вверх тормашками, то дядя с негодующим молчанием исправлял ошибку невнимательности. Он даже укутывал мобильник в носовой платок. Но у Михаила Иваныча была и тёмная сторона – стоило выпить, как превращался он в сумасброда. В нём пробуждался вулкан срасти: неодолимо влекло к женщинам. Дядя не скупился на спиртное и закуски, рассказывал смешные, скабрёзные истории, придуманные самолично. Пребывал в центре всеобщего внимания. А на следующий день бичевал себя. Мог часами лежать в постели в мучительном молчании и мысленно пересчитывать потраченные деньги.

Михаил Иваныч уверился, что «жизнь свою прожил процентов на тридцать». После института однокурсник приглашал его в Москву на успешное предприятие, но дядя не решился оставить пожилых родителей, так и прирос к посёлку, не разорвав пуповину, накрепко связывающую его с провинциальной жизнью. Руководил «анчоусами», лысел, раздавался в талии от жирных беляшей из столовой фермерского хозяйства.

– Ты понимаешь, есть мечты, устремления, книги и фильмы о том, как важно переменить судьбу, а есть обстоятельства! – несколько раз за время пути затягивал дядя свою классическую арию. В голосе звучала обречённость, и что-то холодное, унылое прикасалось к моей душе, наверное, впервые:

«Неужели когда-нибудь и я буду укорять себя в том, что прожил жизнь свою не так, как следовало бы прожить?»

С нами прибыл его друг и коллега, главный инженер Игорь Груздинский, человек громадного роста и чудовищной тучности. В молодости, когда учился в Политехе, он занимался культуризмом. Постарев, Игорь Алексеич растолстел, и весил, как признался сам, сто пятьдесят килограммов. Он любил поговорить со мной о музыке, кино. Приехали ранним утром, когда большое солнце неторопливо и величественно, как судьба, восходит на горизонте, а море задумчиво поёт старинную песню. От вокзала к дому, где дядя заблаговременно забронировал комнату, нас на старой 24-й «Волге» подбросил таксист, которого я возненавидел за десять минут в дороге. Таксист был несусветным матершинником – рассказывая о достопримечательностях Бердянска, непрестанно вставлял в речь непотребные слова. С показным радушием встретила нас хозяйка, пенсионерка тётя Нина. Вся какая-то разлатая, на медузу похожая. Когда она показывала удобства, то из-за виноградной лозы, усеянной каплями росы, за нами с плотоядным интересом наблюдал её муж – худой, сутулый, желчный старик, презиравший постояльцев. Презирал отдыхающих за беззаботность, за то, что ему постоянно приходилось что-либо починять и опорожнять бак биотуалета. Муж хозяйки делал всё с остервенением, скрепя жёлтыми съеденными зубами. С остервенением орудовал молотком и пилой, с остервенением поправлял штакетник. По ночам отвязывал чёрного пса, ненавидевшего подвыпивших постояльцев. Во снах своих чёрный пёс с наслаждением вонзал жёлтые клыки в мякоть икроножной мышцы отдыхающего.

Комната нам досталась светлая, просторная. Пахло свежим бельём. На столике в вазе – гладиолусы.

– Я занимаю диван, а тебе отписываю кровать, – объяснил дядя.

Сидел я на кровати и глядел на стену перед собой, на которой красовался квадратный кусок обоев с изображёнными сказочными персонажами – Буратино, Красной шапочкой, Трубадуром. Почему-то захотелось домой к отцу и матери.

– Ну что, путешественники, обосновались? – вошёл к нам Игорь Алексеич, пригнувшись в дверном проёме. Он расположился за стеной, сложенной из ракушечника.

– А что мы будем делать? – спросил я в нерешительности.

– Как что? – басом изумился Груздинский и улыбнулся. – Пойдём купаться, студент.

– Давай, собирайся, – скомандовал дядя. – Хватит сидеть над сумкой, как на вокзале.

Никогда в жизни я не видел моря. Море волновалось. Волны у берега перемешивали песок и осколки ракушек. Пляж, куда мы отправились на такси, находился на Косе, где располагалась база отдыха «Прибой». Здесь и море глубже, и отдыхающих мало. Не сравнить с городским, замусоренным пляжем. На берегу по-турецки сидела девушка в синем купальнике и медитировала, глядя на восход. Я засмотрелся на её бёдра. Мимо прошёл Игорь Алексеич и, словно крейсер, двинулся в волны. За ним с разгона отчаянно врезался в волну дядя. Искупавшись, я сидел на песке и задумчиво глядел вдаль, туда, где, словно буёк, покачивалась голова Груздинского. Этот гигант мог колыхаться на волнах часами.

Утомившись в борьбе с волнами, дядя лежал на покрывале, положив голову на руки, а я размышлял о том, что какое это счастье быть молодым, когда вся жизнь впереди… Но для чего человек приходит в этот мир? В душе что-то неразрешимое ворочалось, искало ответов:

«Пройдёт время, не будет ни исполина Груздинского, ни дяди, ни меня, ни этой незнакомой девушки в синем купальнике. Останется солнце, море, ветер. Жизнь всё так же будет стремиться куда-то… Есть, наверное, смысл в том, что я впервые здесь? И что же изменится в мире после нас, если он не заметит нашего пребывания и нашего исхода?»

Чтобы сбросить с себя флёр печали, я настроился думать о кожаной куртке, которую мечтал купить. Наподобие такой, как носит Джеймс Хетфилд из «Металлики». Дядя знал об этом желании. Не одобрял. В кумиры рок-музыканта я не возводил, но хотелось произвести впечатление на одногруппниц. На неё, у которой каштановые волосы и нежный взгляд. До начала учебного года оставалось недели две.

На следующий день отправились на рынок. В торговом павильоне пахло солёной рыбой, в картонных коробках копошились темно-зелёные с желтинкой крабы, привезённые с Чёрного моря, слышалась речь торговцев, покупателей, пёстрый, словно ласкутное одеяло, говор висел в солёном воздухе. Дядя купил домашнего вина, толстый кусок жирной сёмги, помидоров, красного болгарского перца, а Игорь Алексеич – три бутылки водки. Его невозможно было напоить. Водка лилась, словно в пропасть. Но несмотря на грузность, ел Игорь Алексеич мало для такого-то размера брюха. Как-то вечером сидели мы на песчаном берегу и задумчиво смотрели на сине-зелёные волны, слушая таинственный шёпот прибоя, чувствуя его лёгкое дыхание. Море было вокруг, и море было в нас… Казалось, что уходящий день уносил с собой что-то важное для нас. Наверное, частицу жизни. Завтра все мы станем на один день ближе к неизведанной черте. Время неумолимо. Против Груздинского – этого языческого бога, если взглянуть со стороны, я казался тростинкой. После долгого молчания Игорь Алексеич вдруг, глядя на море и завораживающий багровый закат, предрекающий на завтра ветер, обречённо сказал:

– Перемелет нас эта громадина, не останется ничего.

Заходящее солнце, море, печальный взгляд Игоря Алексеича… С застарелой грустью он рассказал про свою болезнь. Про то, что зимой ляжет в больницу, что ему «попутно вырежут кусок жира килограммов на десять…» И может быть, впервые в жизни я всерьёз задумался, а есть ли на земле счастливые люди? У каждого что-то да не так. Игорь Алексеич тяжело поднялся и неторопливо зашагал у самой воды к душевой. Казалось, что за ним следует что-то неотступное, роковое. В походке большого человека угадывалось, что ненасытная болезнь разъедает его изнутри. Волны равнодушно слизали глубокие следы…

…На рынке у красивой женщины в бирюзовом жакете я поинтересовался, где в городе можно найти хороший магазин одежды.

– А вам что нужно?

– Кожаная куртка.

– Тогда поезжайте на К… бульвар, там есть дорогой магазин кожи и меха, я там одеваюсь.

Бутик действительно оказался дорогим. Здесь пахло кожей. Вещи из Италии, Турции. И кожаная куртка. Вожделенный чёрный с синеватым отливом кожан со стального цвета молнией. Примерил – как раз. На мгновение увидел себя на главной сцене рок-фестиваля! Но стоил кожан пятнадцать тысяч. У меня с собой не было таких денег. Родители мои, люди среднего достатка, приучили беречь копейку. Дядя с брезгливым выражением посмотрел на ценник, оценивающе взглянул на куртку, въедливо проверил замки, потрогал подкладку и сказал:

– Пойдём.

…На следующий день дядя сорвался. Называл он это – «кубрячить». На выпивку его подбил ещё один знакомый – бывший участковый, начальник охраны фермерского хозяйства, который приехал в Бердянск своим ходом. Он уже много лет неизменно отдыхал здесь. У этого человека была странная, с моей точки зрения, фамилия – Тютюн… Помню, шли мы с дядей в магазин.

– А вон наш участковый – Тютюн, – кивнул дядя на промелькнувшую за вишней милицейскую фуражку.

– … да у нас тоже участковых не все уважают… – после короткого молчания сказал я.

Тютюн угостил дядю вином местного производства. И началось. Дядя жёг! Перепил парней, набившихся в знакомые, лапал девок – мимолётных попутчиц, травил похабные анекдоты, угощал и, смеясь, совал деньги в лифчик грудастой девахе. Лысина дяди побагровела от солнца и водки. Михаил Иваныч неистово плескался в море, совершал стремительные рывки, как морской окунь, преследующий мелюзгу. Окосевшие, парни сидели в бессилии на берегу. Наверное, им было тяжко. Глядел я со стороны и чувствовал себя отверженным, мысленно порицал дядю. Когда Михаил Иваныч выходил на берег, то вдруг качнулся и чуть было не упал. Дядю рвало. Я отвёл его в уборную.

– Давай скорую вызову?

– Не надо, не вызывай.

Михаил Иваныч стоял в душевой под струями прохладной воды, приходя в себя.

– Вот так, племяш, повезёшь ты дядю родного домой в гробу, – сказал он трагическим тоном.

Вспомнив, каким героем он был полчаса назад, а теперь вдруг решил ложиться в гроб, я не сдержал насмешливой улыбки.

– Что-о? – обиделся дядя. – Я сказал, в гробу!

– В гробу, в гробу… Мой дядя так любил кубрячить, что не на шутку занемог!

– Да ну тебя…

– Что «ну тебя»? Позвал с собой на море, а сам кубрячишь с кем попало.

– Я тебя на море привёз?

– Привёз.

– Я слово сдержал?

– Сдержал и что?

– Какие ко мне вопросы?

Я пошёл прочь. Лицо пылало. В мыслях заевшей пластинкой вращался навязчивый, мною придуманный напев:

«Я так хочу своего дядю накорячить, чтобы он не мог кубрячить!»

Тот унылый вечер я провёл, не выходя из комнаты, вознамерившись завтра уехать на поезде. Под окнами с ящиком инструментов несколько раз прошёл угрюмый, желчный муж хозяйки. Стучал молотком. Почему-то захотелось поговорить с этим стариком. Быть может, не такой уж он и вредный? Ночью не спалось. Окно глядело на соседский участок, где в кирпичной беседке, увитой виноградом, устроили попойку постояльцы. Разошлись за полночь. Я слышал, как пришли дядя и Игорь Алексеич, голоса в комнате за стеной стихли. Скрипнула дверь, послышался шорох пакета. В лунном свете обозначилась знакомая фигура. Михаил Иваныч словно впивал в себя лунный свет. Я сделал вид, что сплю, дядя неслышно подошёл, присел на край кровати. Утомлённо, упершись локтями в колени, он глядел перед собой и вздыхал, а после, шелестя, поставил что-то у кровати и лёг на свой диван. Кричал за окном сверчок, вдалеке звучала музыка, чтобы уснуть, я представлял, как борт одинокого ржавого судна, нашедшего последний приют на мелководье, трогают волны. Первая волна, вторая… Когда солнечные лучи ласково скользнули по лицу, я проснулся и увидел стоявший возле кровати фирменный пакет из магазина.

Перед отъездом сходил напоследок к морю, было немного грустно, но я чувствовал, как в сердце вызревает радость, которая сдула печаль с моей души, словно ветер пух с одуванчика. Хотелось поскорее домой. Голос моря, которое будет жить спустя тысячи лет, слышался позади меня. Что море хотело сказать? Через несколько часов Бердянск о нас позабыл. В комнате, где ещё пахло дядиным одеколоном, хозяйка в ожидании очередных постояльцев сменила бельё, поставила в вазу свежие цветы, отчаянно яркие в своей прощальной красоте. Её желчный, нелюдимый муж стучал молотком в летней кухне. В прошлом остался многолюдный городской пляж с бесчисленными аттракционами, коса, отель «Монсеньор», одинокое ржавое судно, бесценная часть жизни…

С тех пор прошло немало лет, но та самая кожаная куртка и сегодня мне впору. Потёрлась, правда, местами. Только я её уже не надеваю. Так, гляну – чернеет в шкафу, и всё. Нестерпимо больно от того, что куртка пережила близких мне людей. Видимо, так и должно было быть. Видимо, это приговор неумолимого времени. Разве мог я подумать тогда, что по истечении лет буду тосковать, тщетно взывая:

– Дорогой дядя, покойная бабушка и сошедший в могилу Игорь Алексеич, где наше далёкое лето?

Как жаль, что ничего не вернуть.

Убоп Иваныч

Развелись они, когда уже внуки в школу пошли. Причина самая заурядная – пьянство. Устин Иваныч крепко прикладывался к бутылке, жена и не выдержала. Лопнуло терпение. Трёхкомнатную квартиру продали, решив разъехаться. Навсегда.

– Мне твои вонючие деньги не нужны, – кричал Устин Иваныч. – Подавись ты ими. Мне хоть куда, лишь бы тебя не видеть. Испортила ты мне всю жизнь!

– Это ты мне испортил, сволочь!

– Да подавись ты своими деньгами, я их и не возьму от тебя! Не нужны! Обойдусь!

На этот их последний скандал, на резкие жесты равнодушно глядели настенные часы с изумрудным циферблатом.

Не нужны так не нужны – по пьяному делу Устин Иваныч согласился на сумму, на которую ему купили комнату в общежитии на первом этаже. Секция – убитая, населённая пауками и слизнями, унитаз течёт, канализационный смрад и полумрак. Но комната – ухоженная, светлая. С чистенькими обоями, массивной железной дверью и пластиковым окном. Доживала здесь свои тихие годы старушка, а жизнь города стремилась куда-то уже без неё, как и без многих других людей…

Но Устин Иваныч не собирался жить на манер долгоногих пауков, прячущихся по углам, и жирных слизней, решив изменить свою жизнь. Клин вошёл в сознание, что даже пить бросил. Из-за жгучей обиды и ревности. Как-то вечером, возвращаясь из магазина с чекушкой во внутреннем кармане облезлой дерматиновой куртки, случайно узрел он свою бывшую, шедшую под ручку с благообразным, седым, слегка сутулым мужичком. От вида положительных довольных людей его переклинило. Сам не свой вернулся Устин Иваныч домой, мерилшагами расстояние от окна до кровати и рассуждал вслух: