Энни Дайвер Ориентиры

Глава 9

Я цепенею, пока под кожей разгорается пожар от Пашкиных жадных ласк. Тело реагирует отлично от разума — оно сдается, потому что хочет этой необузданной страсти, хочет подчиниться мужской силе. С каждой секундой теряю контроль, а Соколов пользуется моментами моей слабости.

Припечатывает меня к себе, рука скользит по влажным лопаткам. Мое сознание плывет, опускаю ладони на его плечи, но вопреки ожиданиям Пашки не обнимаю, а мягко давлю, отстраняя от себя.

— Я не хочу, не надо, — ежусь, потому что моментально становится холодно. Я как горная ромашка на холодном ветру, оказываюсь не готова к условиям существования. Меня резко забросили в агрессивную среду, и я медленно погибаю.

— Зря, могли бы хорошо провести время, — слова бьют наотмашь. Хорошо провести время. Я, кажется, для всех лишь способ скоротать минуты в поисках лучшего варианта.

Облизываю губы, давая себе паузу. Мне нужно собраться с силами и выставить Соколова, который вообще не собирается уходить, раз до сих пор щеголяет по квартире в одном полотенце.

— Я не хочу проводить время. Хватит нам прошлого раза, пусть он будет единственным, — произношу, а в груди вместо облегчения кошки скребут. Что-то идет не так, надламывается еще сильнее.

Пашка хмурится, задумчиво чешет костяшкой пальца бороду, будто взвешивает мои слова. И что его там задело? Обычно все были в восторге и просили еще? Мне тоже понравилось, но больше не надо. Мы и так далеко зашли. И пусть нас с Женей ничего не связывает, но спать с его другом как-то… низко.

— Он не будет единственным, — хмыкает с такой уверенностью, что будь я чуть глупее, обязательно бы прониклась смыслом фразы и властными нотками в стальном голосе. — Ты же знаешь обо всем, — вздыхает, отодвигая признание, которое озвучил мне месяц назад на корпоративе.

Я тогда перепугалась до чертиков, дура влюбленная. Думала, что не смогу от Жени секрет хранить, а оказалось, что к тому времени Родин уже наслаждался вниманием беременной девушки, мчался к ней на всех парах, пока я сходила с ума. И сейчас я снова вспоминаю тот роковой вечер, после которого все пошло по одному месту.

***

Месяц назад

— Потанцуй со мной, — предлагает Соколов. Он сегодня звезда вечера, затмил даже юбиляра.

Женя уехал час назад. Он не отвечает на мои сообщения, хотя обещал вернуться через сорок минут и увезти меня к себе, чтобы снять мое красивое платье. А теперь мне и платье давит, и не нравится уже цвет, потому что я подбирала его под галстук Родина, которого тут нет, и теперь я как Фрида Кало без своего Ривьеры на костюмированной вечеринке.

Мы с Соколовым до сих пор в режиме холодной войны, которая с каждым днем выходит из острой стадии. Паша спокойнее, чем раньше, даже не закатывает глаза, когда я появляюсь в их с Родиным квартире. А теперь и вовсе предлагает потанцевать.

К черту все. Женя в последнее время постоянно куда-то пропадает по каким-то делам. То родителям помочь, то другу, то что-то отвезти-привезти. Я замучилась запоминать, поэтому ограничиваюсь короткими сообщениями, который с каждым разом становится все меньше.

— Пойдем, — подаю Паше руку и позволяю увезти себя в центр танцпола.

Проиграла почти половина песни, но Соколов не отчаивается — уверенно ведет меня в танце. Кружит под музыку так, что я снова превращаюсь в легкую на подъем и немного влюбленную в мир Лену. Ту, которая улыбается, когда пьет кофе по утрам, забравшись на любимый диван с ногами.

Со мной и правда, наверное, что-то не так, раз я превратилась в неврастеничку, которая каждую минуту проверяет входящие и расстраивается, не обнаружив там звонка от Жени.

— Ты хорошо танцуешь, — делаю комплимент полупьяному Соколову. Его взгляд плывет и теряет фокус. Он смотрит вроде на меня, но все равно выходит сквозь.

— А ты прекрасно выглядишь, — делает ответный комплимент. Ну вот куда он-то? Я отвратительная в этом платье и в чертовом одиночестве. Оно мне не идет. Мне идет быть рядом с Родиным.

— Спасибо, — так и подмывает узнать у Соколова, куда запропастился его друг, но я прикусываю язык. Не хочу давать лишних поводов Паше подшучивать.

Последние аккорды взрывают нас обоих. Движения становятся резче. На последней секунде Соколов вжимает меня в себя. Слишком близко, я против таких танцев.

Не успеваю ни вдохнуть, ни произнести мигом появившуюся в голове речь о пристойном поведении, как ощущаю легкое прикосновение губ. Уворачиваюсь, поцелуй мажет по щеке, а меня начинает трясти от ужаса.

Я толкаю Пашу в грудь. Какого черта он делает? Решил таким образом отомстить за все наши перепалки? Это низко и мерзко, на нас смотрит добрая половина коллег. Тяжело дышу. Я готова разрыдаться, потому что прекрасный вечер превращает в омерзительный. Родина нет, Соколов сходит с ума, а я против воли превращаюсь в изменницу.

Разворачиваюсь резко, пользуясь Пашиной растерянностью, и бросаюсь к клатчу, который остался на стуле. Дрожащими пальцами достаю телефон и вызываю такси. Нет, к черту этот день, он определенно отвратительный.

— Алён, стой! — Соколов несется за мной, а я бегу прочь из ресторана, наплевав на обещание Жене дождаться его. Домой ко мне приедет лучше, но здесь ни на секунду не задержусь. Злость кипит внутри, повышая температуру в теле. В глазах рябит от головокружительной ярости — замираю ненадолго, но этих секунд хватает Пашке, чтобы догнать меня.

Соколов хватает меня за запястье и насильно разворачивает лицом к себе. От прикосновения внутри взрывается негодование, горячей лавой расплескивается вокруг, врезается в Пашку, но он только смотрит на меня пристально и дышит тяжело, жадно, словно пытается надышаться про запас. Будто задохнется, если меня отпустит.

— Я хочу уйти, — рычу и дергаю рукой, но куда там с силой опера тягаться. Соколов тянет меня на себя и перехватывает ладонями плечи, несильно встряхивает. — Отстань, Паш! — не оставляю попыток сбежать, силюсь высвободиться — тщетно.

— Не отстану. Сбежишь — глупостей наделаешь.

— А так их наделаешь ты! — рычу от бессилия и часто моргаю, потому что в глазах щиплет от внезапно подступивших слез. — Какого хрена ты целоваться полез? — не сдерживаюсь и все же спрашиваю. Какого черта мне это интересно? Забыть, вычеркнуть и надеяться на благоразумие Паши.

— Алён, — обреченный вздох не сулит ничего хорошего. Большие пальцы гладят голые плечи, и я только сейчас понимаю, что замерзла и теперь дрожу, потому что руки у Соколова слишком горячие, будто он специально подстраивается, чтобы меня отогреть. Смотрю в бессовестные глаза, в которых ни капли вины и целое море обожания, и невольно содрогаюсь. Не может быть. Он набирает в легкие воздух, чтобы сказать оглушающую правду. Хочу исчезнуть или хотя бы зажать ему рот ладонью, но не дотягиваюсь даже до груди, потому что он все еще меня держит.

— Нет-нет, молчи, — молю, и слезы-предатели катятся вниз, встречаясь на подбородке. Качаю головой и шепотом повторяю как мантру: — Молчи-молчи…

— Ты мне нравишься очень, — уголок его губ дергается, а я слышу, как с его души с грохотом падает камень, придавливая меня. — Выпил лишнего, вот и полез целоваться, — Паша горько хмыкает, я глотаю слезы и думаю, зачем мне нужна была эта правда. Не нужна ведь.

— Соколов, ты идиот? — гнусавлю и шмыгаю носом совсем не как леди, на что Паша качает головой и медленно ведет вверх по плечам, устраивает ладони на шее и стирает слезы. Слишком заботливо, так что я хочу скорее избавиться от них, разорвать порочный контакт. — Я встречаюсь с твоим другом, а ты ко мне пристаешь! Что ты за друг-то такой? Женя же тебя братом считает!

— Нормальный друг, — рявкает он, мгновенно закрывая скользкую тему. — С этим я сам разберусь, не волнуйся.

— Тогда и с симпатией своей разберись сам, — шлепаю его по предплечьям, требуя свободы. — Мне она не нужна.

***

Пашка смотрит на меня выжидающе, будто дает время вспомнить все, каждую его эмоцию прочувствовать. Я и правда его понимаю. Но принимать не готова.

— Это ничего не изменит, Соколов, — вздергиваю подбородок с вызовом, будто не стою перед ним в одном полотенце. — Если твои вещи не высохли, можешь поспать на диване.

— Ладно, — отступает, превращаясь в пай-мальчика.

— Я оденусь и принесу постельное.

Паша кивает и больше не возражает. Не пытается меня продавить, не говорит больше ничего — молча садится на диван и ждет, пока я, снова прячась в ванной, надеваю пижаму, а потом возвращаюсь и расстилаю пахнущее кондиционером белье.

Кажется, буря отступает. Мы желаем друг другу спокойной ночи, я, отвернувшись, закрываю глаза, прощаясь с сумасшедшим днем. Я настолько вымоталась, что у меня нет сил думать о Жене, о ночевке Соколова в моей квартире и неправильности происходящего. Это все тонет под наступающим сном, тело расслабляется, я чувствую, как напряжение уходит из мышц. В таком состоянии хорошо и все кажется лучше, чем есть на самом деле. Вот ремонт у соседки снизу сделаю, и вообще заживу без тягостных обязательств.

Матрас проминается от осторожного вторжения. Я знаю, что это Пашка. Не хватило ему терпения держаться от меня подальше в пределах одной комнаты. Но выгонять его обратно на диван у меня нет сил. Ложусь удобнее, вскользь ощущаю прикосновение к спине, но не реагирую на него, проваливаясь в сон уже до утра.

Глава 10

Хорошо. Это первое, что приходит в пребывающее в полудреме сознание. Мне снится погожий день. Весна, и мы гуляем в парке, взявшись за руки. У нас все замечательно, целуемся украдкой и смеемся. Улыбаюсь. Он меня обнимает, и жар передается по всему телу, концентрируясь на талии. Горячая ладонь касается кожи. Я с шумом втягиваю воздух.

Колючее предвкушение расползается по телу, мне нравится происходящее, а еще приводят в восторг пальцы, которые пробираются под кромку пижамных шорт, прогоняя сон. Будоражит, с какой осторожностью мягкие движения вводят меня в наслаждение.

Я завожу руку за голову, касаюсь колючей щеки, поднимаюсь выше, глажу волосы и пропускаю их сквозь пальцы. Боже, я умерла и попала в рай? Обожаю утренние ленивые ласки, когда первое, что видишь спросонья — нежность и медленно тлеющая страсть, такая непривычная, но пробирающая до дрожи.

Моего плеча касаются губы — шиплю от удовольствия, выгибаюсь в пояснице, подставляясь ласкам. Пальцы кружат внизу, надавливая на чувствительные точки. Помогаю второй рукой, накрывая сверху и мягко направляя, задавая нужный ритм. Он быстро схватывает, и вот я, так и не вынырнув до конца из сна, проваливаюсь в другую реальность.

— М-м-м, вот так, Жень, еще, — прошу, но вопреки мольбам все прекращается.

— Сука! — раздается гневное за спиной, и мне становится холодно настолько сильно, будто на меня ведро ледяной воды вылили и выставили на мороз. Я подскакиваю в кровати и смотрю на спину Соколова, уносящегося прочь из комнаты.

Боже, боже, боже. Это катастрофа. И мне не так больно от реальности, что все это со мной проделывал Соколов, как страшно от того, что он может натворить в порыве собственного бешенства. Несусь за ним, настигая в дверях ванной. Сердце колотится на разрыв, я не знаю, что делать в таких ситуациях, как его успокаивать и надо ли вообще.

Мне тоже больно, потому что я все еще с трудом соотношу сон, наши с Женей утра и Соколова, который рвет и мечет.

— Паша, прости, — цепляюсь за его плечо обеими руками и не даю спрятаться. Зачем? Что делать с ним буду? Этими вопросами не задаюсь, потому что сейчас кажется, что если я не объяснюсь, то окончательно потеряюсь в своих страданиях, которые разрастаются в геометрической прогрессии.

Назвала одного мужика именем другого. Дурость какая-то. Я просто сонная была, вот и все. У меня нет проблем с памятью, всего лишь сон слишком сладкий был, и я не отличила реальность от фантазий. Низ живота предательски тянет, напоминая о несостоявшемся сексе. Мне не нравятся эти ощущения, они доставляют дискомфорт, но сейчас они последнее, о чем стоит думать.

— Все сказала? — грудная клетка тяжело вздымается и опускается, по скулам ползут желваки, ноздри гневно раздуваются, а сам он напряжен настолько, что каменеет. Я не хотела его обижать. Оттолкнуть — возможно, да, но не обижать, еще и так грубо.

— Нет, — убедившись, что он больше не собирается от меня прятаться, отпускаю его плечо и отхожу, упираясь лопатками в стену. Мой коридор не предусмотрен для ссор таких масштабов, он не вмещает всей злости. — Я не со зла это сказала, мне снился Родин, и я не сразу соотнесла, а потом…

— Замолчи, — он поворачивается ко мне лицом. Вижу ярость во взгляде. Соколов выглядит устрашающе, но я глупо не боюсь. Идиотка, наверное. Любая адекватная женщина в моей ситуации уже бежала бы за чугунной сковородкой, я же молча наблюдаю, думая, что он просто не услышал и нужно повторить.

— Паш…

— Рот закрой, Алёна, пока я ничего лишнего не сказал, — ему хватает всего одного шага, чтобы застать меня врасплох. Он опускает ладони по обе стороны от моей головы. Дыхание обжигает кожу. Мне невыносимо жарко. Все дрожит от аномального ужаса. Я не знаю, что он предпримет в следующую секунду. Точно ведь не придушит, но от внушительности его фигуры трясутся колени.

— Послушай, я… — касаюсь рукой его груди, и этот жест запускает какой-то механизм. И ни один из нас понятия не имеет, как он работает.

— Я же, блядь, попросил! — рычит сквозь стиснутые зубы и тыльной стороной кулака бьет по стене над моей головой. — Заткнуться, замолчать, ни слова больше не произносить, Алёна, какого хрена это для тебя так сложно, а? — сверлит взглядом, в котором нет ничего, кроме разочарования.

— Прости, — одними губами, потому что в горле пересохло от нашего напряжения. Мы два оголенных провода, а еще мы слишком близко, так что точно скоро произойдет короткое замыкание.

— Прощу в первый и последний раз, — кивает, и вроде должно стать легче, но он не расслабляется. Только костяшками по моим ключицам ведет, опускается ниже, сдвигает пижаму в сторону, так что бретелька сползает к локтю, оголяя грудь, — но ты будешь кричать.

— Что? — спрашиваю испуганно и упираюсь ладонью в его грудь. Шиплю, потому что сосок оказывается зажатым между его пальцев. Я ни черта не понимаю, что он делает.

— Имя мое кричи, — бросает отрывисто. Ведет руку ниже, легко раздвигая пальцами влажные складки и проникая внутрь.

— О-о-о, — озарение мешается с удовольствием и выливается в короткие предыхания и тихие всхлипывания.

— Я жду, — толкается, медленно выходит и повторяет действие, пока я расползаюсь по стене, потому что после чрезмерного напряжения мне очень хорошо. По телу всполохами бегут искры, я концентрируюсь на темноте глаз, которые утопить в своей черноте меня хотят.

Пашка нигде больше меня не касается, только рукой. Никакой близости, ощущения сильного тела, горячей кожи и никаких поцелуев. Я не привыкла к такому, но необычный опыт отзывается в груди, где все еще бешено тарабанит сердце. Кусаю губы, жмурюсь и обхватываю обеими руками шею Соколова, но он не дает к себе прижаться.

— В глаза смотри.

Я, кажется, умру прямо сейчас от того, насколько это неправильно хорошо. Я не должна сдаваться, не должна чувствовать сумасшедшего желания, не должна гореть от грубых ласк, но все это происходит здесь и сейчас. Боюсь. Боюсь открыть глаза и встретиться с бурей. Я не выдержу, уже захлебываюсь наслаждением и сжимаюсь с каждым резким толчком.

Сдаюсь. Снова пропадаю, встречаясь с взглядом, в котором столько всего невысказанного таится. Пашка уверенно ведет меня к грани, я уже ни черта не понимаю и едва держусь. Он заботливо поднимает мою ногу и заводит на свое бедро, сжимает кожу почти до боли и срывается на дикий темп.

— Боже…

— Давай. Иначе я остановлюсь.

Я едва слышу. По телу поднимается теплая волна оргазма. Хватаю воздух, которого становится мало, фокусируюсь на лице Соколова, мужественном, красивом. Он усмехается и нарочно замедляется, подкрепляя действием свои слова.

— Нет, нет, пожалуйста, Паша, — я глажу его щеки, цепляюсь за плечо и подаюсь бедрами вперед. — Паша-а-а-а, да, да-а-а, — он возвращается к прежнему ритму и уже не противится нашей близости.

Обнимаю его, прижимая к себе крепко-крепко, будто приклеить хочу. Он утыкается в мою шею носом, кусает кожу и хрипло говорит:

— Моя, ты только моя, поняла? — слова добивают. Это уже не то что контрольный в голову — это бомба, срабатывающая моментально. Меня разрывает на части от сильного оргазма, который столпом колючих искр врезается в кожу. По щекам катятся слезы и, отойдя от сумасшедшей волны, я тихо всхлипываю, все еще подрагивая от пережитых ощущений.

Не от него я хотела услышать эти слова. Совсем не Пашка герой моего романа, но сейчас в сказанное хочется верить — глупо поддаться и часто-часто закивать, соглашаясь со всем. Мне больно. После взлета к удовольствию я с глухим ударом разлетаюсь в клочья, ударившись о землю.

— Прости, Алён, — он мажет губами по шее, — прости, что напугал, — кусает мочку уха и продолжает снова меня распалять. Я не знаю, как вообще способна выдерживать этот сумасшедший напор. Он собирает губами мои слезы, явно чувствуя себя причастным к мини-истерике. — Тише, тише, — целует лоб, уголки губ и снова опускается к ключицам. Руки его уже давно гладят, а не сжимают, тянут и давят. Он успокаивает меня после того, как сам вспылил. Невыносимо.

— Заткнись, Соколов, — в моей голове это звучало приказом, в сущности выходит мольба. — Просто помолчи, — в нашем молчании и так слишком много всего.

Глава 11

Пашка истолковывает мою просьбу замолчать по-своему — затыкает рот поцелуем. Не знаю, как он умудряется вкладывать в каждое столкновение губ столько эмоций, но меня разрывает на части. Нам обоим больно от безответной любви. Я для Соколова наркотик — только жизнь отравлю, подарив короткие мгновения эйфории.

— Отпусти, — это самая настоящая пытка. Я горю в его руках, без конца прокручивая мысли о другом. В утреннем свете все опять кажется ошибкой и безумием.

— Нет, я же предупреждал, — усмехается горько, так что я морщусь, словно проглотила горелую карамель.

— Я не хочу, — нахожу в себе силы оттолкнуть его. Ноги еще ватные, колени подкашиваются, и я снова оказываюсь в плену сильных рук Соколова. Он закатывает глаза, но больше никак мою драматичность не комментирует. — Извини, — прошу простить то ли за свою неуклюжесть, то ли за то, что нужный ему ответ дать не могу.

Будь моя воля, я бы утонула в страдании и жалости к самой себе.