Полная версия:
Энни Дайвер Ориентиры
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Вторая его рука ложится на лобок, пальцы ведут ниже по половым губам, и я со смущением отмечаю, что происходящее мне слишком нравится. Соколов отбирает у меня право выбора, вынуждая подчиниться. Принимаю правила игры и шепчу его имя, когда становится слишком хорошо.
Он вводит в меня сразу два пальца, задавая какой-то совершенно ненормальный ритм. Бешеный, резкий — на грани грубости, но сейчас это именно то, что мне нужно. Эта дикость ото всех мыслей избавляет. Мне до невозможности нравится происходящее, насаживаюсь на пальцы, двигаясь навстречу. Соколов мычит, предостерегая, и сильнее горло стискивает.
Не пускает. Не дает в бездну сорваться. К себе против воли приковывает и терзает. Давит большим пальцем на клитор, продолжая мутить мое сознание и поднимать на такую высоту, с которой падать страшно. А я замираю и жадно вбираю все, что Пашка мне дает.
— Я хочу кончить, — шиплю и дергаю рукой, но останавливаюсь на полпути.
— Меня не подождешь? — спрашивает, а у самого пелена в глазах от удовольствия. Впервые вижу, чтобы мужчина испытывал такое наслаждение, доводя девушку до оргазма.
Внизу так мокро, что я почти ничего не чувствую, поэтому сильнее напрягаю мышцы. Хнычу, мысленно упрашивая Соколова не останавливаться. Он прекрасно понимает мои желания. Дает сполна, подводит к грани и замедляется, ожидая ответа.
— Я во второй раз догоню, — невозможно больше сдерживаться. Обхватываю одной ладонью его предплечье, а второй — свою грудь. Сжимаю меж пальцами сосок и дергаю бедрами. — Пожалуйста, Паш… — всхлипываю и прямо в глаза Соколову смотрю.
Его ведет так же, как и меня. Пашка наклоняется и впивается в мои губы, не прекращая движение рукой. А мне всего чуть-чуть не хватало до безумия. Тело электрические разряды пронзают. Дрожь сильнее становится, и я теряю связь с реальностью на несколько долгих мгновений. Мне хорошо, невыносимо прекрасно. В голове ни единой мысли, в сердце — вакуум, а в теле — блаженство, ни с чем не сравнимое. Я бы зависла в таком состоянии навсегда. Но имя, слетающее с моих губ, возвращает прямиком к Соколову.
Нахожу в себе силы открыть глаза и столкнуться с его карими, что жгут насквозь.
— Ты охренительно кончаешь, малыш, — улыбка шальная его губы растягивает. Пашка отстраняется, оставляя после себя холод и слабые импульсы, напоминающие о пережитом удовольствии. — Расслабься, — подмигивает, упираясь в меня головкой.
Соколов уже голый — когда только успел раздеться? — и я пялюсь, с восхищением отмечая широкий размах плеч, живот с едва заметными кубиками и мощные бедра. Он как картинка: можно смотреть и нельзя трогать. А я была бы не прочь по мышцам пальцами пройтись.
Приподнимаюсь на локтях. Хочу наблюдать за процессом. Тяну ладонь к Соколову. Он цыкает и отмахивается от протянутой руки. Целует снова так, что в обморок грохнуться впору, потому что невозможно одному человеку столько страсти и отчаяния в соприкосновение губ вложить.
— Нет! — протестую, когда Пашка меня под бедра подхватывает и переворачивает на живот.
— Сама виновата, — хрипит на ухо Соколов, телом своим в кровать меня вдавливая. — Расслабься, милая, — мочку нарочно губами задевает. — Ты маленькая для меня.
— Значит, у тебя не только самомнение гигантских размеров? — усмехаюсь и утыкаюсь лбом в покрывало. Я достаточно мокрая и пьяная, меня ничем не напугаешь. Поэтому я глубоко вздыхаю и только мычу, когда Соколов заполняет собой.
Чувство иррациональности происходящего не отпускает. Пашка шлепает по ягодицам. Вскрикиваю, дергаюсь, но руки тут же на талию ложатся и не дают пошевелиться. Соколов не торопится, смакует момент, и я затихаю, позволяя ему наслаждаться. Сама тоже тону в похоти, так до конца и не выплыв после первого оргазма.
— Ты чертова кошка, — хрипит, плавно наращивая амплитуду. Неторопливо входит, вынуждая почувствовать каждый сантиметр, и до невозможного медленно выходит, почти лениво толкаясь обратно.
Захлебываюсь в его нежности. Она такая искренняя, что сразу в сердце попадает и контрольным выстрелом в голову летит. Пашка настоящий, отдает себя в попытках меня вылечить. А я нагло беру, пользуюсь, заполняя себя им без остатка. Имя опять пробую, нас обоих доводя до исступления, потому что с новыми толчками в душе что-то отзывается.
Я больше не пытаюсь навстречу двигаться — позволяю себя трахать так, как Соколову хочется. Стоны только громче становятся, и шлепки наших тел хлесткие, будто мы в борьбе сталкиваемся, заранее проиграв друг другу. Пашке нравится подавлять, но он удивительно не ломает, а всю ответственность себе забирает, оставляя концентрированное наслаждение.
Соколов собой заполняет весь мой внутренний мир. Лопатки кусает до боли, едва не выгрызая из меня привязанность к Родину. Тянет за волосы к себе и губы жалит поцелуем. Языком во рту моем хозяйничает, не давая вдохнуть. Задыхаюсь Пашкой, его слишком много. Он напористый, останавливаться не хочет, сильнее вдалбливается с каждым размашистым движением.
Пальцы его позвонки мои пересчитывают, надавливая. Соколов меняет угол проникновения и, поймав мой низкий стон, из груди рвущийся, задерживает меня в таком положении. Давит на поясницу, снова по ягодицам шлепает, повторяя движение, пока звуки не сливаются в бесконечный гул, подпитывающий мое возбуждение.
— Паша. Паша. Паш! — летит с губ вперемешку со стонами, но Соколов и не думает прекращать пытку.
— В тебя хочу, — хрипит и кожу на шее губами втягивает.
Качаю головой. Сил ответить нет. Они все куда-то испаряются. Я будто буквы забываю, оставляя себе лишь те, что в имя Соколова складываются, и сладкое протяжное «м-м-м».
Пашка не отвечает, только ускоряется. Толкается рвано, часто, резко. До основания входит с глухим шлепком, отстраняется, и повторяет по новой. Отпускает меня, и я безвольно падаю на кровать, лбом в матрас утыкаясь.
Меня накрывает второй раз так же сильно, ярко и остро, как и в первый. Лихорадит, сознание плывет, и по телу волны хлещут. Я по инерции на член Соколова насаживаюсь, подпитывая второй оргазм. Ноги становятся ватными, а я — очень чувствительной. Внутри горит и пульсирует, и я подставляюсь, принимая удобную для Пашки позу. Он что-то шепчет о податливости и хорошем поведении, но слова его до меня будто через толщу воды доходят.
Я только Соколова чувствую в себе, его бешеный темп, жадные движения и агрессивную хватку. Он кончает на мою поясницу и, растерев ладонью сперму, падает рядом, тяжело дыша. Не смотрю на него, утыкаюсь лбом в крепкое плечо и ровнехонько дышу.
Что между нами произошло только что? Почему все было так хорошо? Почему я не думала о любви к Родину? И как, черт возьми, пропустила отсутствие презерватива. Хочется возмутиться и поколотить Пашку. Наорать, что воспользовался мною и чуть не довел до неотвратимого. Я приподнимаюсь, собираясь все ему высказать, но Соколов меня сгребает в огромные ручищи, носом трется о плечо и ключицы и тихо, но строго говорит:
— Молча полежи.
И глупая Алёна слушается, вместо того чтобы выставить Пашку из своей квартиры. Прикрываю глаза, успокаиваясь. Близость больше не пугает, Соколов не давит, только к себе крепче прижимает, будто я испарюсь куда-то. Дыхание его выравнивается, и под мерное сопение я проваливаюсь в сон, надеясь, что Родин мне не приснится.
Глава 4
Утро врывается в мое сознание мерзкой мелодией будильника. Причем не моего. Открываю глаза и тут же жмурюсь обратно. В горле сухо, слюна не помогает унять неприятное ощущение. Голова, кажется, треснет сейчас, а тело… меня будто перемололи и в похожу на меня девушку сложили.
Зачем напилась до такого состояния? Теперь буду полдня все, что произошло вчера, вспоминать.
О, нет.
Осознание произошедшего накатывает мерзкой тошнотой. Жар по телу бежит иголками, поджимаю губы и закрываю глаза, которые врезаются в Соколова, который в отличие от меня выглядит достаточно бодро. Он поднимается с кровати, быстро влезает в штаны и застегивает молнию. Смотрю на его спину и не понимаю, в какой момент меня угораздило упасть в его объятия и утешаться. Мерзко на душе, но не от того, что ночь с Пашей провела. С ним, наоборот, спокойнее было.
Он поворачивает голову, и я жмурюсь, попутно морщась от головной боли. Уходи уже, Соколов, мы не должны видеться. Творить безумства ночью — это одно, а вот мило беседовать утром уже совершенно другой уровень. И наши взаимоотношения не предполагают перехода туда, ведь у них короткий срок годности.
— Можешь не притворяться, я слышал, как ты проснулась, — издевается надо мной изверг. — И не делай такое страдальческое лицо, ночью тебе все очень даже нравилось.
— Ты обещал уйти до того, как я проснусь, — припоминаю наш странный разговор между поцелуями, от которых до сих пор горят губы. Закрываю лицо ладонями. Не надо меня разглядывать. Никакой романтики, никаких иллюзий. Это лишнее.
— А ты обещала не страдать, так что один-один, — без ножа режет правдой, летящей в лоб. Все же нахожу в себе силы посмотреть на утреннего мучителя. Паша надевает майку, и я короткое мгновение любуюсь подтянутым, хоть и слишком сухим на мой вкус, телом, а после, закутавшись в одеяло, делаю вид, что ищу свою одежду, которая соседствовала на полу вместе с его. — Может, по кофе? — он усмехается, бросает мне толстовку и выходит из комнаты. — Жду тебя на кухне, — как будто это я у него в гостях.
Невыносимый.
Пока Соколова нет, достаю из шкафа домашний костюм, надеваю и лечу в ванную. Паша только бровь приподнимает вопросительно, когда мы пересекаемся взглядами на пару секунд, а потом я прячусь за дверью.
Заявился ко мне он, а сбежать хочется мне. И кто меня после этого нормальной назовет?
Открываю кран и настраиваю воду. Становлюсь под душ и ровно дышу. Главное не начать жалеть себя. Не думать о том, что впустила Соколова, о том, что переспала с ним. Впереди сложный рабочий день, лучше сосредоточиться на этом. И не опоздать.
Быстро умываюсь, мою голову. Обматываюсь полотенцем, второпях массирую лицо руками, сгоняя отечность, и клею под глаза патчи. Усмехаюсь горько. При Жене не решалась демонстрировать свой уход. На Соколова же произвести впечатление не пытаюсь. Плевать. Он уже видел меня и пьяной в стельку, и растоптанной, и голой. Последнее можно считать самым скромным из всех.
Снова облачаюсь в костюм и, расчесав волосы, выхожу. Паша сидит на стуле, пьет кофе и невидящим взглядом смотрит перед собой. А я снова его оцениваю. Красивый, зараза. Волосы темные, лицо вечно серьезное, словно он недоволен чем-то. Но такая силища за версту от него ощущается, что не признавать его не получается. Вот и я прикусываю язык, не решаясь конфликтовать, потому что Соколов снова на моей кухне парадом руководит. Даже какие-то бутерброды сообразил и грязную посуду в мойку сгреб.
Сегодня меня это не бесит. Я в некотором роде благодарна. Пусть делает, если так хочется. Мои условия не изменились.
Сажусь напротив второй кружки. Как и вчера сидим, только без алкоголя и тоски. Она куда-то улетучилась, оставив после себя загадочное ничто, в котором мне придется бродить до конца жизни.
Кофе вкусный. С двумя ложками сахара и корицей. Опять Пашка давит вниманием. И когда только успел все выучить? Женя вот не мог. Подбородок начинает дрожать от воспоминаний. Так хорошо было с Родиным, а теперь я боль другим вытесняю. Жуткая эгоистка, но не могу отказать, когда Соколов сам соглашается на все.
— Тебя подвезти? — снова он меня удивляет, не акцентируя внимание на состоянии. Чувствует меня, что ли.
— Нет, — кофе застревает в горле. Тошно от самой себя становится. Пашка и так и эдак, а я все мысли о его друге в голове гоняю. Вспоминаю, как на этой кухне сидели, как целовались и занимались сексом. С Женей все казалось особенным. А теперь мне особенно больно. — И давай без лишней заботы, ладно? То, что было ночью, там и останется.
— Без заботы так без заботы, — пожимает плечами и, допив кофе, встает. Он так быстро воспринимает мои слова, что я с трудом успеваю осознавать. А как же вечный Соколовский протест? Почему он вдруг сменил тактику? И вроде полегчать должно, но только хуже становится. Хочется в кровать забраться, калачиком свернуться и прорыдать еще дня два. — Не провожай, — он идет в прихожую, а я впервые в жизни слушаюсь Пашку.
Без него холодно становится и одновременно свободно. Соколов будто все пространство собой занимал. Но в этом пространстве мне было удивительно комфортно.
Он закрывает дверь, и я обхватываю ладонями плечи, надеясь не развалиться от удушающего одиночества, давящего гранитной плитой. Сколько там времени до работы осталось? Надеюсь, получится выделить пару минут на жалость к себе.
Смотрю на пустую чашку, которая напоминает о незваном госте. Я снова ощущаю на теле руки Соколова. Жадные, сильные — он совсем другой, и это радует и пугает. Наверное, окажись он похожим на Родина, я бы так и продолжала думать о Жене. А теперь в мыслях только то, что переспала с его лучшим другом. Ну вот как меня угораздило так влипнуть? Зачем поддалась, позволила себя соблазнить?
Мою чашки с особым усердием, они, кажется, становятся еще белоснежнее. А потом наконец заставляю себя дойти до зеркала. Пора собираться, на замазывание следов почти бессонной ночи уйдет прилично времени, и я уже решаюсь соврать на работе, что приболела, и попросить один день отлежаться. Но, конечно, не делаю этого, иначе меня сожрут с потрохами за прогул, потому что у нас не принято болеть, зато вполне нормально задерживаться на работе и выполнять неадекватные прихоти руководства.
Игнорируя машину, еду на работу на автобусе. Не хочу стать жертвой гаишников, да и голова раскалывается так, что сосредотачиваться на дороге невозможно. Успеваю даже в магазин зайти и прихватить шоколадку, чтобы выпить отвратительный, но бодрящий кофе из автомата, потому что одной чашки оказалось мало.
У входа в отделение стоят мужчины. Я знаю каждого, но особенно хорошо двоих, которые курят и о чем-то говорят. Стоит мне приблизиться, как эти двое поворачивают головы в мою сторону. И это как удар под дых. Я горю в чувстве вины перед Родиным, потому что не должна была заниматься сексом с Пашей. А еще я теперь не знаю, как себя вести с Соколовым, когда на моей коже следы нашей страсти.
— Доброе утро, — роняю торопливо и прячусь за дверями. И носа не покажу из кабинета до конца рабочего дня.
Глава 5
Захожу в кабинет и вздыхаю с облегчением. Здесь пока никого нет, Лика приходит на работу на час позже, а Светлана Семеновна вообще когда захочет, потому что начальнице предпенсионного возраста правила уже не писаны. Она работает дольше, чем наш полковник, на работу его принимала, поэтому к ней особое отношение.
И обычно меня это бесит, но сегодня я радуюсь, что могу какое-то время побыть одна и немного успокоиться. Пальцы дрожат, и я не с первого раза щелкаю выключателем. Снимаю плащ и вешаю в шкаф. Здесь никого, и от тишины взвинчиваются нервы. Не даю себе впасть во вчерашнее состояние. Сажусь в кресло, включаю компьютер. Смотрю в крохотное зеркальце, которое лежит в верхнем ящике стола. Глаза красные, мешки такие, что всю мою тоску уместят. Ладно, черт с ним. Сейчас залипну в таблицах, и никто ничего не заметит.
Подпрыгиваю от страха, когда кто-то стучит в дверь. Идиотка. Продолжаю себя мучить. Спать с Соколовым было ошибкой, но вот впадать из-за этого в истерику — верх тупости. Я не хочу превращаться в ненормальную, которая оглядывается на каждый шорох. Было и было. Мы достаточно взрослые, чтобы понять, что на одном разе все закончилось.
Не дождавшись моего приглашения, незваный гость открывает дверь. На пороге показывается Родин, и мое сердце летит в бездну. Выглядит он помято, но явно лучше, чем я. У мужиков вообще фантастическая и абсолютно ненужная им способность — умыться холодной водой и стать красивым.
— Привет, Лен, — голос виноватый, как у напакостившего ребенка. Сердце мое на части рвет сожалеющим взглядом. Неужели я так жалко выгляжу?
— Чего тебе? — выходит чересчур резко, но извиняться не буду. Он будто нарочно продолжает рану ковырять демонстративным беспокойством. Сам же вчера правдой уничтожил, так зачем сегодня бродить по пепелищу?
— Хотел узнать как ты? — Женя вздыхает и, прикрыв дверь, останавливается около нее. От меня сегодня исходит враждебная аура, и он, видимо, считывает. — Я понимаю, что это все слишком резко получилось, но не хочу, чтобы ты расстраивалась.
О, нет, нет, нет. Только не приторная жалость. Родин был инициатором расставания, а теперь приходит с грустным выражением лица и прикрывается заботой. Не хочу. Не надо. Не могу видеть его.
— Но я расстроена, представляешь? Так бывает, когда у любимого мужчины есть другая, беременная от него женщина, — подскакиваю с места, осматриваю стол, надеясь схватить что потяжелее и запустить в сторону Жени, но там только ручки и листки для записи на клейком крае. — Давай закроем эту тему. Между нами нет больше ничего общего, у тебя скоро будет семья и счастье, а я продолжу жить своей жизнью. И не надо, пожалуйста, этой вины.
Мой истеричный монолог производит впечатление, только не совсем то, которое планировалось. Выслушав его, Родин должен был уйти, но он, напротив, шагает мне навстречу.
— Давай я отвезу тебя домой. Скажем, что отравилась, а? Тебе нужно отдохнуть.
— Мне нужно, чтобы за меня никто ничего не решал, — выставляю ладони перед собой, защищаясь. Не надо ближе, я ведь уже не выдерживаю. — Все, Жень, я поняла, что ты благородный, да и никогда козлом не считала. Но вот эти попытки в заботу — это лишнее. Оставь их для матери твоего ребенка.
— Ладно, — он трет лоб и тихо хмыкает. Моя болезненная уловка срабатывает, хотя мне на стену лезть охота от одной только мысли, что сегодняшний вечер Женя проведет с ней. — Звони если что, я сегодня на месте, передумаешь — отвезу домой.
— Хорошо, — киваю, чтобы только он отвязался, хотя знаю, что ни за что не наберу номер.
Женя больше не убеждает ни в чем, соглашается и, пожелав хорошего дня, выходит из кабинета. Я же гадаю, как в оставшиеся пятнадцать минут собрать себя по кусочкам.
Выходит скверно. До обеда я то и дело украдкой стираю слезы. Хорошо, что в кабинете только Лика. Она задает мало вопросов — я сама все рассказываю, ища утешения. Хорошо, что подруга не осуждает, только обнимает и заваривает чай с лимоном.
Но наша приятная атмосфера разрушается с приходом Светланы Семеновны. Она как всегда недовольно фыркает, заметив нас с Ликой у одного стола. Ей вообще не нравится, когда люди на работе заняты чем-то, кроме работы.
— Если у вас мало работы, вы всегда можете заняться архивом, а не ждать плановой проверки, — произносит извечную фразу, от которой у меня уже развился тик.
— И вам хорошего дня, Светлана Семеновна, — улыбается Лика, игнорируя все попытки начальницы на нас надавить. — Чаю хотите? Как раз только закипел.
Ага, ей только с цианидом. И то не факт, что этот яд не нейтрализуется под количеством ее собственного, сочащегося вокруг.
— Нет. На работу я прихожу работать, а не чаи гонять. И вы, Елена Сергеевна, могли бы поменьше отвлекаться, чтобы мне не приходилось выслушивать от Мальцева, что у нас ужасная кадровая осведомленность о грядущих перестройках, — она скрупулезно поправляет пальто на плечиках, убирает его в шкаф, к слову, персональный, это мы с Ликой ютимся в одном. А потом подвязывает тонкий шифоновый шарф на шее и поправляет волосы, собранные в прическу при помощи литров лака экстра-фиксации.
— В мои полномочия не входят такого рода уведомления, — выдаю скоропалительно, тут же прикусывая язык. Нельзя такое говорить. Горгона настроена выпустить своих медуз, а я слишком печальна, чтобы выдержать удар.
— Считай, что уже вошли. Мальцев согласен, что не мне нужно бегать по этажам и собирать подписи, поэтому с четырех начнешь обход, — кресло натужно скрипит, когда полнотелая Светлана Сергеевна садится в него. Она слишком долго водит рукой по системному блоку, ища кнопку включения, но от этого напряжение взвинчивается сильнее.
— У меня сегодня…
— Если есть претензии, выскажи их полковнику, — перебивает меня старая грымза, и я замолкаю. Претензий много, но она права: обращаться стоит напрямую к руководству, а пока я составлю письмо, которое ни за что не отправлю, потому что в любом отделе кадров есть такая древняя дракониха, готовая сожрать тебя только за то, что ты пришла на работу в юбке на полсантиметра выше колен.
— Хорошо, — улыбаюсь натянуто и возвращаюсь к работе. Нужно успеть заполнить табель, чтобы утром на свежую голову перепроверить. И морально подготовиться ко встрече с Родиным и Соколовым.
***
Четыре часа наступают слишком быстро, и меня не спасает ничего — приходится идти, улыбаться всем и объяснять, за что каждый ставит подпись в строчке напротив фамилии. Это утомляет и жрет слишком много времени. Я не понимаю, почему нельзя оставить эти документы у дежурного на проходной, чтобы каждый входящий-выходящий расписался. Все равно половина даже не запоминает.
Марш-бросок по этажам заканчивается за пять минут до конца рабочего дня. Я успеваю услышать несколько комплиментов и даже задержаться на чашку кофе в следственном, а потом останавливаюсь возле кабинета, в который последние месяцы я наведывалась слишком часто и вовсе не по работе.
Ладони потеют, а сердце заходится в лихорадке. Я не готова видеться с Женей, не могу даже представить, как окажусь между молотом и наковальней. Вариантов нет, я нарочно оставила так мало времени. Стучусь тихо, ведь всегда можно соврать, что никого не было на месте и прийти в другой день. Хотя бы завтра утром, когда я высплюсь и не буду сутулиться.
— Войдите, — слышу глухое и толкаю дверь, не оставляя шанса передумать.
В меня врезаются две пары глаз, да так резко, что впору бежать. Я словно дичь на прицеле двух охотников, и кто убьет меня первым — вопрос времени и сноровки.
— Привет, Лен, — улыбается Родин, поправляя кожаную куртку на плечах. У него всегда странная привычка сбегать раньше с работы. Она меня порой раздражала, потому что меня раньше никто не отпускал, но теперь я радуюсь, что Женя не задержится надолго. — Что-то случилось?
— Распишитесь в приказах, — не даю свернуть в личное. Теперь между нами исключительно деловые отношения.
— Давай, — Родин подхватывает ручку со стола и быстро черкает небрежные автографы.
— Удачно ты зашла, и правда пора домой собираться, — произносит Паша, глядя на часы. А мне в его словах мерещится намек, который быстро сходит на нет, когда я встречаюсь с безразличием с его стороны. Оно неожиданно больно царапает, но я напоминаю себе, что все правильно. С Соколовым меня связывает только случайный секс, и это далеко не крепкий фундамент для приятельских отношений.
А вот с Женей связывало гораздо больше, но находиться с ним в одном помещении сравнимо с пыткой. Родин, будто назло, читает шесть страниц, не спеша передавать мне документы. Странный, конечно, подход — сначала расписаться, потом читать, но я не тороплю. Давлю каблуком в пол и верчу стопой.
Я точно лишняя в этом суровом мужском кабинете. Когда-то мы здесь целовались с Женей и нас застукал Пашка. Это, кажется, было в другой жизни, теперь же обстановка давит. Здесь все строго и брутально, и мои потрепанные эмоции раздражающе по-девчачьи выглядят на фоне, поэтому собираю всю волю в кулак и натягиваю на лицо самую бесстрастную маску, которую только способна выдать.
Во всей ситуации радует одно — Соколов ведет себя так, словно между нами ничего не произошло. И это очень вовремя. Не то чтобы я собиралась сражаться за Женю и писать сообщения его бывшей-нынешней, просто не стоит афишировать все, что между нами произошло.
