Энни Дайвер Ориентиры

Глава 12

Я встречаю еще одно безрадостное утро. Беззвучный режим прекращается в шесть утра вместе со звонком будильника. И примерно с этого же времени Соколов атакует меня звонками.

Этот неугомонный начинает меня пугать. Я дергаюсь каждый раз, когда он звонит. Из-за этого не могу уложить волосы и нормально накраситься, поэтому собираю хвост и слегка подкрашиваю ресницы и губы. На этом мои сборы заканчиваются. Я сбрасываю, но мои действия бесят Соколова еще сильнее. Он точно найдет меня и снова выведет на очередной бессмысленный и неприятный разговор, а я не хочу. И так начало рабочей недели нелегкое предстоит, не хватало еще в скандал ввязаться.

Вздыхаю и выхожу из дома, надеясь, что хотя бы закончу вовремя.

Захожу в отделение, дежурный сонно улыбается и кивает, смотрит на часы, изумленно трясет головой. Удивляю саму себя — прихожу на работу на сорок минут раньше, чтобы только не видеться с Соколовым. Прячусь, намеренно избегаю, потому что наши встречи ни к чему хорошему не приводят. Мы или выясняем недоотношения, или занимаемся сумасшедшим сексом. Да, тот оргазм у стены тоже считается.

Хватит. Кто-то должен набраться смелости и разорвать порочный круг, снова вернуть нас к тому времени, где мы были не терпящими друг друга коллегами, а не запускать механизм без кода отмены. Мы ведь сгорим в распутном желании, напрочь забыв, что не всем сказкам свойственно счастливо заканчиваться. Пашка утонет в моей драме, а я сильнее расковыряю еще свежую рану.

Сворачиваю в нужный коридор, глупо радуясь, что мне удалось пройти незамеченной. До обеда Соколов точно не явится в кабинет, а после он, возможно, уедет на вызов, и я смогу насладиться одним днем без его присутствия. Облегченно выдыхаю и расслабляюсь, но это катастрофически рано, потому что возле двери меня караулит несносный идиот, позвонивший за одно только утро четыре раза. О количестве ночных пропущенных и сообщений даже вспоминать не хочу.

— Доброе утро, Алёна Сергеевна, — отталкивается от стены и хмыкает, демонстративно глядя на часы. Просчитал, гад, — вы сегодня рановато.

Соколов терпеливо ждет, пока я подойду и открою дверь кабинета, а меня примораживает к полу. Не могу пошевелиться даже, придавливает досадой, внутри гложет чувство вины: не ответила вчера, а вдруг что случилось бы? С него бы сталось припереться ко мне среди ночи, а я уже успела узнать у дежурного, что Соколов все выходные был на выезде и о нормальном отдыхе слышал очень издалека. Боже, он мог элементарно уснуть за рулем и встретиться лоб в лоб с фонарным столбом! Надо было все же ответить.

А Пашка такой моей реакции будто и ждал — впивается взглядом, собирая каждую эмоцию. Мысленно рычу от досады, попавшись на удочку опытного опера. Конечно же, зубы мне заговаривает, хотя сам стоит здесь неизвестно сколько, выжидая. Он прекрасно меня просчитал. И ни черта не собирался рисковать собой. Просто довел меня до ручки и ловко расставил сети, в которые я попала.

— Проснулась рано, потому что один придурок названивал все утро и ночь и не дал выспаться, — останавливаюсь рядом, как ни в чем не бывало, хотя на самом деле готова пыхтеть от злости. Плевать, что вру напропалую, сейчас важнее оттолкнуть его от себя, а мне известно немного способов это сделать. — Так что утро мое точно не доброе, Павел Дмитриевич, — цежу сквозь зубы. Несоизмеримо бесит. Соколов останавливается прямо за моей спиной и, стоит мне открыть замок, заталкивает нас обоих в кабинет, замыкаясь изнутри.

Успеваю сбежать от него — Пашка настигает меня у рабочего стола, рывком разворачивает и зажимает между своим телом и столешницей. В нос бьет запах его одеколона — неконтролируемо тяну его сильнее, закрываю глаза, давая себе слабую передышку перед новым раундом, в котором Соколов уложит меня на лопатки в прямом и переносном смыслах.

— Какого хрена ты не берешь трубки, когда я звоню? — рычит, склоняясь ко мне, чтобы окончательно свести с ума. Толкаю его в грудь, но Соколову плевать на мои попытки отвоевать личное пространство — и на сантиметр не отодвигается, скорее, вжал бы меня в себя и припаял, чтобы больше никуда не делась.

— Потому что не хочу с тобой разговаривать, — шиплю в ответ разъяренной кошкой и снова толкаю. На этот раз почти получается: Пашка подается назад, но тут же возвращается и прижимается вплотную. Злой и сонный — отвратительное комбо.

— Что за бред, Алён? — опускает ладони на стол, бесповоротно отрезая меня от внешнего мира, в который всеми силами стремлюсь вырваться. Лишь бы от него подальше, потому что я больше не выдерживаю. Мне не сломить его сопротивление, хотя я еще отчаянно брыкаюсь, но уже признаю поражение.

— Это не бред, а констатация факта, — сажусь на стол, только бы подальше от него, но этим же загоняю себя в ловушку, потому что теперь придется разбросать документы, если я планирую сбежать от Соколова по столешнице. — Уходи, Паша, я не хочу тебя видеть, — рвано выдыхаю. Он смотрит недовольно, губы поджимает и чуть ли не вибрирует от злости.

— Хватит уже твоих игр, — наступает, давит морально и почти касается своим носом моего. Горячее дыхание обжигает губы. Упираюсь ладонями в его грудь скорее для вида, потому что знаю: не хватит сил оттолкнуть: ни физических, ни моральных. Чувствую, как бешено бьется его сердце, передавая сумасшедшие импульсы и мне, будто Соколов мой персональный источник питания, а я — севшая батарея на смартфоне. — Сдавайся, Алёна, — требует ответить.

— Ни за что, — бросаю, усмехаясь. Откуда столько смелости? Еще пять дней назад я рыдала из-за Родина и думала, что никогда себя не соберу, потому что была разбита вдребезги, а теперь ощущаю себя удивительно живой и вздрагиваю от прикосновений Соколова. Как он так быстро в мою жизнь проник?

— Ты уже это сделала, — улыбается победно, все еще не отпуская мой взгляд, опускает ладони мне на бедра и дергает к себе, вынуждая в грудь влететь. Становится между моих ног, и я испуганно их свожу, но выходит только сжать ноги Пашки. Попалась.

— На чем прокололась? — безоговорочно капитулирую. Соколов прав – мне не тягаться с ним, когда между нашими телами нет расстояния и когда я вижу, как горит его взгляд при встрече со мной.

— На доверии. Я давил и импровизировал, — ехидничает сволочь и отставляет разговоры в сторону.

Губы Соколова находят мои. Тону в бесконечной и отчаянной нежности, жадно хватаюсь за спасательный круг его рук. Жарко, мутно, запутанно. Тело бьет дрожь от контраста температур наших тел. Мне непростительно хорошо рядом с ним, настолько, что забываю даже о том, что мы на работе, в кабинете, куда в любую секунду могут ломиться коллеги. Целую его с не меньшим напором, сжимаю футболку на его груди и улетаю бесконечно далеко. Снова позволяю себе раствориться в нем, думая после выпариться и собраться по частям. Его страсть живительным раствором исцеляет душу, ладони знают мое тело слишком хорошо и пользуются, давая своему хозяину еще одно преимущество перед хрупкой мной, которую, как оказалось, легко сломать. Только Пашке это не нужно: он меня лечит, неосознанно становится таблеткой от одиночества, в приеме которых я назначила себе целый курс.

— И что?.. — останавливаюсь и прикрываю глаза, сдерживаюсь, чтобы не застонать, пока его губы ползут по шее, выводя линии поцелуями. — Трахнешь меня в кабинете на столе, как последнюю блядь? — хмыкаю, а ноги против воли обхватывают его бедра. Запрокидываю голову, подставляясь его касаниям — не могу противиться, с ним слишком остро, будто хожу по лезвию без страховки.

— Нет, Алён, как любимую женщину. — Одной ладонью Соколов поддерживает мою спину, а другой скользит по тонким капронкам под задранную юбку. Он разрушает меня своими словами. Я не готова быть обожаемой им до такой степени.

— Их не трахают, Пашка, а лелеют и любят, — снова испытываю его нервную систему на прочность — как бы медкомиссию через три недели прошел.

— Ты не хочешь, чтобы я тебя любил, — нарочно прикусывает кожу на шее под мое недовольное шипение. Слова режут больно и оседают где-то глубоко внутри.

— Не хочу, — соглашаюсь и все же сдаюсь, позволяя стону сорваться с губ. Он заводит меня до такого предела, что я уже не могу думать ни о чем другом. С позором признаю, что в эту минуту мне нужен Соколов, невыносимый грубиян и безнравственная скотина. Ерзаю и тянусь к пряжке ремня, теряя терпение. У нас не так много времени до начала рабочего дня, а еще придется приводить себя в порядок. Соколов довольно улыбается и поднимается к моим губам. Целую его первой, потому что возбуждена до предела его близостью и дерзкими движениями. Настолько, что уже не думаю об уровне социальной ответственности, о котором говорила буквально несколько секунд назад. Соколов перехватывает мои ладони, не позволяя расстегнуть ремень, оттягивает губу зубами и выпускает из мягкого плена.

— Ладно, — он утыкается своим лбом в мой, тяжело дышит и поглаживает большим пальцем мое запястье, а мне несоизмеримо больно становится, будто катком проехали или в груди дыру вырезали. Знаю же, что ни черта он не хочет останавливаться, провоцирует, надеясь, что сдамся наконец, но меня накрывает обидой. — Ты права, лелеять я сейчас не способен, — оставляет поцелуй на кончике носа вопреки словам и выпрямляется. — До вечера, — Соколов поправляет одежду и выходит из кабинета, оставляя меня в полном раздрае.

Что только что произошло? Почему мне понравилось и почему я хочу, чтобы он довел начатое до конца?

Глава 13

У меня еле получается досидеть до обеда. Лика то и дело бросает обеспокоенные взгляды и пишет сообщения, спрашивая, что случилось и почему я выгляжу так, словно меня с утра пораньше по голове чем-то тяжелым огрели. Правильнее, правда, будет сказать — отогрели. Кожа горит, словно по телу все еще блуждают руки Соколова.

Лика тащит меня на обед в кафе неподалеку, потому что у нас в меню еще и сплетни, которые лучше обсуждать без знакомых лиц вокруг. Она ждет пояснений, а я не знаю, что ей рассказать. Точнее, как рассказать обо всем. Это похоже на сумасшествие — Соколов зажимал меня с утра в кабинете. Ну кто вообще делится такими подробностями?

— У нас обед закончится, пока ты родишь, — закатывает глаза подруга.

— Соколов опять, — вздыхаю и закрываю глаза. — Не спрашивай ничего, он просто псих, который решил, что теперь я свободна и он может очень активно действовать, — мне удается уместить все в довольно короткую формулировку.

— Так и?..

— Ну что, Лик? — запрокидываю голову и досадливо мычу. Не хочу, чтобы в душу лезли, я не готова.

— В чем проблема, если ты теперь одна? Паша на тебя давно слюни пускает.

— Он его друг! — выпаливаю самое очевидное, и сама усмехаюсь.

Будто меня только это волнует! Я несколько дней назад вышла из отношений, в которых сильно любила. Мне больно и плохо, я морально разбита, и эта связь с Соколовым выглядит по меньшей мере лицемерно, а я не хочу прятаться за масками. Я хочу выстрадать все и с чистым сердцем идти дальше, если это вообще возможно. А бросаться из одного омута в другой — затея проигрышная.

Лика смеется моему заявлению и качает головой, снисходительно, но по-доброму глядя на меня. Да, дура немного, но какая есть.

— Он мужчина, в первую очередь, — поясняет очевидное и, воспользовавшись моим замешательством, продолжает: — Во вторую, очень привлекательный. В третью — он тебя хочет. В четвертую — ты его тоже, иначе бы не краснела тут, так что даже не отрицай. И только в пятую очередь Паша — друг Родина, но кто вообще дойдет до пятого пункта, когда есть первые три? — закатывает глаза подруга. — Бери пока дают, Лен. Вы люди взрослые, никто жениться вас не заставит, а заниматься сексом запретить не смогут. Наиграетесь — разойдетесь. Тебе, может, только на пользу с другим время провести. Уже почти и не думаешь о Жене.

Я вздыхаю, уязвленно понимая, что Анжелика права. Все мои мысли занял Паша, вытеснив Родина, будто его там и не было. Только боль в груди, напоминающая, что я любила сильно, но этого не оценили.

— На словах все легко звучит, — фыркаю обиженно, все же отбрыкиваясь от правды.

— А на деле еще проще. Заходишь в кабинет и говоришь: Соколов, я тебя хочу, сегодня после работы едем к тебе. Он только порадуется.

— Я ему фигни какой-то наговорила, поэтому он выставит меня быстрее, чем я рот открыть успею, — откусываю огромный кусок круассана и наслаждаюсь вкусом хрустящего теста в сочетании с соленой рыбой.

— Так ты на уровне ширинки открывай, чтобы он только томно вздыхал, — откровенно ржет надо мной Лика, не стесняясь привлекать к нашей паре внимание громким смехом. — Ладно, я шучу. Но Паша в любом случае от тебя быстро не отстанет, подумай, надо ли ему сопротивляться.

Надо.

Вслух не озвучиваю, Лика опять подумает, что я выделываюсь, но я понимаю, что сдаваться Соколову нельзя. По крайней мере, легко и просто. Он же тогда в моей жизни кипучую деятельность разведет, я и глазом моргнуть не успею. Пашку нужно принимать дозированно, иначе велик риск потери адекватности, потому что выдержать весь Соколовский напор одномоментно не хватит никаких в мире сил.

Мы заканчиваем обед и встаем. Я поправляю юбку, с прискорбием признавая, что она безнадежно помята. Лучше бы мне, наверное, до конца дня сидеть на месте, если я не хочу получить нагоняй от Светланы Семеновны. Она вообще любит докопаться к чужим недостаткам, даже черную точку на лице высмотрит.

— Может, в туалет зайдем? — спрашивает Лика, моментально бледнея. Взгляд ее стекленеет, и я хватаю ее за руки.

— С тобой все в порядке? — прикладываю ладонь к щеке, но она ровно такой же температуры. Не знаю, зачем это делаю, но я оборачиваюсь, игнорируя попытку Лики утянуть меня в противоположную от входа сторону.

Меня ломает моментально. В глазах щиплет, в легкие перестает поступать кислород, а тело прирастает к полу. Это странно и больно, горько и мучительно — видеть любимого мужчину с другой женщиной. Родин входит в кафе в компании хрупкой брюнетки. Они улыбаются друг другу и держатся за руки. В глазах Жени столько теплоты, что я хочу разрыдаться и вдребезги разбиться прямо здесь. Он смотрит на нее с заботой и нежностью. Влюбленно. Он любит свою беременную девушку, а я промерзаю до костей.

Я думала, что розовые очки слетели с моих глаз давным-давно, но чувствую себя так, словно они прямо сейчас разбились стеклами внутрь. У меня не остается сил на слезы, но в глазах стоит пелена. Кусаю губы до боли, но она ни за что не сравнится с той, что жрет меня изнутри.

— Лен, отомри, Лена, — встряхивает меня Лика, и я наконец отвожу взгляд в сторону, отчего-то стыдясь того, что наблюдала за тем, как Родин ухаживает за девушкой. — Ну он все-таки козлина, — не стесняется в выражениях подруга, она всегда недолюбливала Родина.

— Прекрати. Он ведь не знал, что мы тут будем. Пойдем, — мы создаем слишком много суеты, а еще выглядим бельмом на глазу, стоя посреди зала.

Я тащу Лику к выходу, пока она разъяренно шипит, проклиная Родина. Она часто так делала, поэтому я привыкла и не обращала внимания. Сейчас каждое слово будто мне летит. Я не знаю, как отделить себя от них, но пропускаю все через себя, понимая, что ничего из этого я Жене не желаю, как бы плохо он со мной ни поступил.

Я глотаю слезы на входе в отделение, где сталкиваюсь с Соколовым, но не удостаиваю его и взглядом — лечу к кабинету, игнорируя глупую физиологию в виде мурашек. Меня трясет от того, что приходится заталкивать эмоции. Я не могу закрыться в туалете на час и прорыдаться, а потом выйти как ни в чем не бывало. Я не могу даже пару случайных слез обронить, потому что непременно найдется кто-то сопереживающий, который обязательно решит поинтересоваться, что у меня случилось.

Меня разрывает на части от невозможности остаться наедине с собой. Случайная встреча бьет по мне сильнее, чем я предполагала. Женя с ней, это точно. Он не скажет, что совершил ошибку, бросив меня. Не пришлет больше цветы, когда задержится на смене и сорвет наше свидание. Я забуду вкус его губ и больше не усну в его руках. Меня выбрасывает с райского острова в бескрайний и злой океан без спасательного жилета. И я тону.

Дрожь не проходит даже спустя полчаса. Сознание мутится, я перестаю соображать и уже в восьмой раз перечитываю строчку. Шмыгаю носом и набрасываю на плечи палантин, хотя в кабинете всегда было жарко.

— Елена Сергеевна, а вы не заболели? — раздается упрекающий голос Светланы Семеновны. Она терпеть не может, когда кто-то из нас уходит на больничный, ведь тогда на ее плечи ложится больше работы.

— Не знаю. Но после обеда я и правда себя не очень хорошо чувствую.

— Идите, наверное, домой, нечего нас тут заражать. Отлежитесь, и послезавтра выходите.

Единственная причина, по которой можно хоть как-то терпеть Светлану Семеновну — ее патологический страх подцепить вирус. Болеть самостоятельно она ненавидит еще сильнее, чем отпускать на больничные нас, поэтому в случае подозрений на простуду, отправляет всех в добровольно-принудительный отгул, который потом обязательно вычтет работой в выходной или вечером.

— Спасибо, — ничего другого она не примет в качестве ответа, а я и правда с ног валюсь по непонятной причине.

Выключаю компьютер и, попрощавшись, ухожу, надеясь, что мне хватит сил доехать на машине, чтобы не пришлось бросать ее у отделения на несколько дней.

Холодный воздух бьет в лицо, остужая. Я прихожу в себя на пару коротких мгновений. Сознание проясняется, и я почти хочу вернуться в кабинет, как вдруг меня резко ведет, будто помутнение отступило, чтобы обрушиться с новой силой. Я хватаюсь за перила, но рука скользит, а колени подкашиваются.

Я едва не падаю. Подворачиваю ногу, но все же удерживаю себя над землей. Дурацкий день. Сначала Соколов со своими неугомонными желаниями, потом Женя. И все так сразу наваливается, что я не уверена, хватит ли сил разгрести все в ближайшее время.

Сев в машину, осознаю, что не доеду сама. Я с парковки выехать нормально не могу: ноги не слушаются и перед глазами плывет. Ругаюсь на саму себя, на чертову восприимчивость и вызываю такси. Будь я не такой влюбленной дурой, доработала бы спокойно половину дня и уехала на своей, а теперь же придется бросать на стоянке на два дня.

Мне настолько грустно оставлять машину, что я медлю, даже когда вижу, что меня уже ждут. Надо выходить, потому что за пять минут ожидания не стало лучше, я все такая же помятая и несобранная, еще вдобавок нога ноет. Иду к желтому авто, чувствуя, как в спине жжет то ли от осколков разбитого сердца, то ли от обострившейся невралгии. Ощущение, что под кожу несколько игл загнали в один момент. И дышать тяжело.

Открываю дверцу и боковым зрением замечаю фигуру на крыльце. Меня магнитом туда тянет, и я оборачиваюсь, упираясь даже с такого расстояния в немигающий взгляд Соколова. Он затягивается медленно и красиво, набирает полную грудь смешанного с табачным дымом воздуха и выдыхает в сторону, образуя быстро рассеивающееся облако. Сердце ускоряет бег, и меня снова ведет. Часто-часто моргаю и прячусь на заднем сидении за тонированным стеклом, наконец-то расслабляясь.

Глава 14

Алёна вроде просто на такси уезжает, а такое ощущение, что сбегает как можно дальше. В груди неприятно зудит, будто Милославскую насильно из меня выдирают, но это чувство давно стало перманентным. Я слишком долго живу с ним. Ровно с того момента, как понял, что по уши влюбился в девушку друга.

Мерзкое ощущение. Липкое и грязное. Ну что стоит член в штанах держать и губы не распускать, когда видишь симпатичную девчонку рядом, так еще и несвободную? Легче легкого. Она просто превращается в табу, вставая в ряд с сестрой. Так я думал, пока сам не вляпался.

Мы с Милославской друг друга недолюбливали, сколько себя помню. Она перевелась к нам три с половиной года назад, и с первого дня ее появления между нами разгорелась холодная война. Я тогда отбивался от настойчивого внимания младшего лейтенанта из следственного. Дамочка была хваткая, активно искала мужа и решила, что в кандидаты я подхожу идеально. В общем, получилось с Алёной познакомиться не в то время и не в том месте.