Энн Нельсон Разрушение

Раз... Два...

Звуки... Шорохи... Ветер... Он долго еще будет молчать?.. Биение собственного сердца...

Три... Четыре...

Желание выстрелить ему в голову растет с каждой секундой молчания... Только не об этом надо думать... Ветер... Ароматы... Бесполезно...

Пять...

Может позаимствовать у председателя его револьвер?.. Звуки... Ветер...

Шесть...

Твою мать...

Что, черт возьми, творится со мной весь этот месяц?

Невозможно собраться, невозможно сконцентрироваться. Контроль дыхания — контроль власти вокруг себя. Но я больше не могу жить тихо, как привыкла за все эти чертовы девять лет.

Проклятье!

Открываю глаза. Рейк продолжает стоять напротив, пристально наблюдая за мной. Терпению приходит конец, и я уже поворачиваюсь к столу, намереваясь схватить оружие, как вдруг он нарушает затянувшееся молчание.

— Тем вечером я отправился к вам домой, чтобы увидеться с твоими родителями. Внутри организации было неспокойно, интуиция подсказывала, что что-то произойдет, — он говорит медленно, с небольшими паузами. — Решил заранее предупредить их. Когда подъехал к вашему дому, вокруг стояла мертвая тишина. Я сразу почувствовал неладное. Поднялся по лестнице на четвертый этаж. Дверь квартиры оказалась распахнута настежь, оттуда тянуло запахом газа. Войдя внутрь, обнаружил тела твоей семьи. Затем появилась ты, выйдя из кухни в белом сарафане, сплошь покрытом кровью. Лицо, руки, волосы — все было в ней. Ты держала коробку спичек и постоянно твердила: «он убил их». Я так и не понял, кого конкретно ты имела в виду. Ты попыталась зажечь огонь, но я успел тебя остановить, иначе дом взлетел бы на воздух.

Рейк умолк. В его глазах боль, скорбь, отчаяние... И чертова жалость. Хочется убить любого, кто будет на меня смотреть как на слабое ничтожество.

Отставить. У меня нет права на истерику.

— Что произошло потом? — говорю слишком спокойно, хотя и сквозь стиснутые зубы.

Дыши, Серена. Дыши и держись за контроль.

— Ты металась, рыдала, сопротивлялась, утверждая, что обязана..., — он словно сглатывает ком в горле. — Обязана подготовить все к их приходу. Пришлось оглушить тебя ударом в шею. Потом позвал людей председателя. Они разобрались на месте, тебя отправили в клинику. Врачи диагностировали амнезию. Из-за фрагментарности воспоминаний председатель распорядился сохранить все в секрете. Позже, когда ты переехала жить сюда, я инсценировал автокатастрофу, официально положив конец твоей прежней личности. Затем вернулся сюда, в амбар...

— Где притворился незнакомцем и предложил стать моим наставником.

— Именно, — Рейк слегка наклоняется вперед, будто собирается приблизиться, однако одергивает себя и проводит рукой по волосам. — Это вся известная мне правда. Я все это время скрывал ее. Опасался, что возвращение воспоминаний причинит тебе страдания.

Я смеюсь. Громко. Нервно. Безумно.

— Спасибо, стало легче, — говорю издевательски аплодируя. — Ваше представление заслуживает номинации на премию «Оскар».

Кому предназначен этот жест с моей стороны — не разобрать. Интересно, как быстро можно уничтожить человека, если аплодировать во время его ломки? Кто первый проиграет — он или я?

Но Рейк не реагирует. Его глаза наблюдают за мной. Не как за жертвой, не для выявления слабости. В нем забота. Родительская, неприкрытая. Становится тошно. Хочется кричать. На полной громкости. На всю мощь. Но я не могу позволить.

Можешь...

Мотнув головой в противовес собственным мыслям, обращаюсь к мужчине передо мной.

— Ник тоже был вовлечен? — голос вновь становится жестким, холодным.

— Нет, Ник не имеет понятия. Об этом знали лишь трое: я, председатель и Томас.

Конечно, куда без верной шавки.

— Почему убили моих родителей? — сразу же спрашиваю.

— Твоя мать была хакером, превосходным. Скорее всего, дело в этом, но точной причины я не знаю.

— Почему именно в ту ночь, когда я сбежала из дома?

— Удачное стечение обстоятельств.

От его ответа меня передергивает. Он бьет по самой болезненной иллюзии, что все это не было спланировано.

Иллюзия... Я все еще пытаюсь за нее держаться.

Но я уже знаю правду. Чертовы воспоминания. Сглатываю ком в горле, но не останавливаюсь.

— Кто знал, что ты едешь к родителям?

— Не знаю.

— Кто-то следил за родителями?

— Не знаю.

Черт, как же раздражает, выводит из себя.

Успокойся. Держи эмоции под контролем. Как ты привыкла.

— Знаешь, кого я имела в виду, говоря «он их убил»?

— Нет, ты повторяла одно и то же. Проснувшись позже в клинике, ты все забыла. По распоряжению председателя решено было оставить случившееся в тайне.

Стою неподвижно, всматриваясь в его лицо. Все, сказанное сейчас Рейком — лишь прожектор, слепящий правдой. В его словах слишком много искренности, вины и проклятой жалости, между которыми нет места лжи.

Я до сих пор вижу его лицо так ясно, словно это было вчера. Мужчина, чья душа выгорела изнутри дотла. Он нес в себе ту самую удушающую пустоту — абсолютный вакуум, который образуется, когда человек сам подносит спичку к своей живой оболочке. Сжигает ее без остатка, лишь бы больше никогда не чувствовать ни боли, ни любви, ни вины, оставаясь ходячим мертвецом среди живых.

На меня снова накатывают недавно вернувшиеся воспоминания.

Шум. Боль. Отчаяние. Жажда смерти.

И в итоге остается лишь темнота.

*****

Девять лет назад, в ночь трагедии

Я трясу их за ледяные плечи, хватаю за руки — тщетно. Как бы я ни трясла хрупкие тела, как бы ни прижимала к себе — они не двигаются. Не реагируют.

Они же еще теплые! Под моими пальцами сквозь тонкую ткань рубашки Леонарда едва уловимо бьется остаточное тепло. Значит, точно живы! Просто спят. Мой брат Леонард, всегда вскакивавший от малейшего шороха. Моя мать Анна, чьи ресницы должны были дрогнуть от звука моего голоса. Мой отец Кириан, чья широкая ладонь обязана была накрыть мою в ответ.

Моя семья...

Что-то ледяное и мокрое впиталось в платье. Почему так холодно? Почему так мокро? Не должно быть так. Я должна была вернуться и увидеть их лица. Их глаза. Осуждающие за долгое отсутствие, но бесконечно принимающие. Со всей их колючей, шумной любовью. С той пугающей искренностью, которая порой сводила с ума, заставляя сбегать из дома, но такой отчаянно, до слез любимой.

А сейчас же я смотрю на блеклые радужки глаз, в которых лишь темнота, вцепившаяся в душу острыми когтями, разрывающая ее на куски.

Просыпайтесь! Просыпайтесь! Просыпайтесь! Ну же!

Пожалуйста, проснитесь...

Пожалуйста...

Голос! Я слышу за своей спиной голос! Отец очнулся? Мама?

Оборачиваюсь и вижу... Это не они... Кто это? Он чужой... Я не могу рассмотреть лицо. Я не могу рассмотреть его лица, внешность. Она распадается на фрагменты, стоит лишь сфокусировать взгляд. Вместо черт — только густая, осязаемая тень, клубящийся антрацитовый дым, из которого выступают лишь острые, ломаные очертания плеч. Настолько неправильный и инородный для этой комнаты, что само пространство вокруг него кажется выцветшим и плоским.

Не важно кто это. Важно, что здесь кто-то есть.

Он поможет? Поможет их разбудить? Пожалуйста...

— Оказывается, есть еще одна.

От его голоса мурашки по телу... Он стальной, холодный... Безжизненный... Словно сама смерть... Почему он такой спокойный? Почему ничего не делает?

Он же должен мне пом...

— Хочешь мятную конфету?

Внутри что-то обрывается. Я не вижу, но чувствую эти безжизненные глаза, мертвый голос. Серая масса. Мертвый голос, заставляющий ощущать себя как под крышкой мраморного надгробия.

Мир вокруг замирает, жизнь останавливает свой поток.

Секунда, когда вселенная начала трещать по швам.

А кто я? Что я тут делаю? Почему мне так холодно? Почему стою на коленях? Нужно согреться... Нужно включить плиту... Спички... Где-то должны быть спички... Я должна вернуть тепло... Избавиться от холода...

Мама, папа, братец... Я согрею дом... Чтобы нам было тепло... Темнота... Почему так темно?.. Я это исправлю... Огонь осветит комнату... Он поможет... Покажет, куда мне идти... Поможет согреть дом к их приходу...

Хочу к ним... К моей семье...

Больно... Шея... Почему так темно... Почему...

*****

Память возвращается ко мне волнами, словно повторяя тот ужасный миг, когда я наблюдала, как кровь струится из раны Эзры. Боль пронзает голову, подобно острым осколкам стекла, впивающимся внутрь черепа.

Когда на меня попала его кровь, я словно вернулась в ту самую квартиру, в те минуты, когда пыталась их разбудить. Еще одна волна воспоминаний прострелила сознание, когда Эзру подключили к аппаратам поддержания жизни. Перед глазами стоял образ матери, мужчины с жвачкой и спички, которую я держала. Все повторяется, вновь и вновь.

— ... рена...

Голова раскалывается, внутри все сжимается. Кажется, я умираю. Лицо Эзры расплылось перед глазами, стеревшись из памяти. Образ родителей тоже исчез. Цвет глаз матери, оттенок волос отца... даже брата не вспомнить. Их образы растворились в тумане, став тенями моего страшного сна, где каждый его момент — предупреждение, а не вымысел.

— Серена...

Вновь открытая рана постоянно кровоточит и остается только задыхаться от этой боли. Как убежать от воспоминаний? Как опять все забыть?

Тот голос, холод, удушающее равнодушие...

Я хочу все забыть, все стереть.

Хочу стать пустотой.

— Серена!

Взгляд наконец-то фокусируется. Прямо перед собой вижу Рейка. Он тянется рукой, пытаясь коснуться моего плеча. Реагирую мгновенно — быстро разворачиваюсь и ногой бью его точно в подбородок. Увидев, как он отлетает назад, осознаю произошедшее. Я ударила его. Нет, не так. Я защищалась. Мой чертов организм решил, что Рейк — опасность.

— Серена...

Он не реагирует на кровь, выступившую на его разбитой губе — лишь смотрит на меня с потерянным взглядом, словно перед ним что-то, причиняющее ему боль. Острую. Достигающую до самых костей.

— Заткнись! — рявкаю я, выплевывая каждое слово, будто заклинание. — Сейчас не смей ничего говорить. Надо было давно рассказать правду. Почему промолчал? Ты же из-за этого сказал остерегаться председателя? Ведь именно он скрывал этот проклятый секрет? — не ожидая ответа, продолжаю ледяным голосом. — Ты почему-то позабыл упомянуть и самого себя, верно, Рейк?

Подхожу вплотную. Он застыл, молча глядя на меня. Ничего конкретного не вижу в его взгляде, кроме хаоса чувств. Я такая же. Внутри меня кипит злость, бешенство... Вина. Настоящая агония, которая постепенно приобретает форму смерча.

Но сорваться сейчас нельзя. Не перед ним, кто снова будет смотреть на меня через призму жалости.

— Молчание — тоже поступок. И за него всегда платят позже.

Выдавив фразу, стремительно миную его. Нет, буквально вылетаю. Ноги несут меня прочь, на улицу, к свежему воздуху. Необходимо немедленно оказаться снаружи. Стоило выйти на открытое пространство, как тут же захотелось глубоко вдохнуть, но легкие отказываются наполняться кислородом. Вместо них проникает яд.

Чувства не стихают, как в первые дни после возвращения памяти. Напротив, они усиливаются, разрываясь изнутри. Рвутся наружу, терзая каждую клеточку тела. Страх парализует сознание. Если не удастся совладать с ними, смогу ли выбраться живой?

Вернувшиеся воспоминания словно пробудили во мне демона. Он стремится овладеть мной окончательно, готов покинуть пределы сознания.

Едва удерживая эмоции, стремглав мчусь в единственное спокойное место в этом проклятом доме — свою комнату. Здесь нет опасности, никто не помешает остаться одной, сбросить маску и попытаться восстановить дыхание.

Это только иллюзия выхода...

Оказавшись там, сразу бросаюсь к своему отражению. В зеркале — только серое пятно. Размытый силуэт. Раньше я видела в нем мамино лицо. Теперь там лишь черная вода. Почему она поглотила все?

Внутри натягивается струна памяти. Она вибрирует от невыносимой, глухой боли. Это было мое топливо все эти годы. Топливо из ненависти к себе за то, чье именно место я занимаю своим существованием.

Отдай.

Рука касается зеркала. Холод стекла кажется холодом вскрытых вен. Лицо матери должно быть там, но его нет. Есть только моя собственная слепая паника.

Верни мне ее.

Удар костяшками о поверхность выходит слабым. Бессильным. Будто надежда вытекла из меня вместе со словами.

Но эхо умирает в оглушительной тишине, что бьет по барабанным перепонкам и заполняет собой все мысли.

— Ответь мне! — крик вырывается из горла. — Дай мне боль, дай картинку, хоть что-нибудь, чтобы помнить! Не стирай это…

Позволь мне увидеть... Позволь вспомнить...

Ничего...

Пустота...

Резкая боль пронзает пальцы, распространяясь дальше. Смотрю вниз и обнаруживаю капли крови на руке, красного, знакомого цвета.

Такого же, как и тогда...

Возвращаю взгляд вверх и встречаю собственное отражение — разорванное стекло с сетью трещин, исходящих от большого удара справа. Теперь моя фигура раздроблена на фрагменты, единое целое разрушилось.

Понимание приходит не сразу — с опозданием. Я только что разбила чертово зеркало. Я не справляюсь. Поддаюсь эмоциям, больше себя не контролирую. Нет, нет, нет! Так нельзя. Я никогда не отходила от выверенной формулы. Никогда.

Врешь...

Из горла вырывается надсадный крик, единственная задача которого — замедлить падение, когда все вокруг леит к чертям. Снова смотрю на свое отражение. Нет. Там нет меня. Лишь холодная пустота.

Ничего больше нет.

Этот дом — клетка без воздуха, где я начинаю задыхаться. Мне нужно убраться отсюда. Нужно убраться отсюда к чертовой матери, чтобы наконец-то вздохнуть.

Глава 3. Серена

Въехав в город на своем спорт-каре, некоторое время бессмысленно кружу по знакомым улицам. Словно пассажир собственной машины, наблюдаю, как все выстроенное мною годами стремительно разрушается перед глазами. Я не выдерживаю этого наплыва эмоций.

Почему со мной это происходит?

Я просто хочу понять. Мне нужно выпустить эти чувства, дать волю тому, что разрастается во мне как смертельная болезнь.

Покидаю центр и сворачиваю на дорогу, ведущую в трущобы. Наблюдаю, как черная иномарка съезжает прямо за мной. Тонированные стекла скрывают пассажиров, расстояние соблюдается идеально, однако каждая моя смена полосы отражается немедленным повторением моего маневра.

Такая себе слежка.

Председатель нанял новичков или же это не наши? Вряд ли первый вариант — солдаты Морроне проходят тщательную подготовку. Если не справляются и делают осечку — их устраняют, так и не допустив к операциям. Значит чужаки. После того, как мы похитили «офицера», люди Блоссома пытались несколько раз устроить западню, но из этого ничего не вышло. Впервые за последние месяцы я выехала без охраны, что является отличной возможностью для них.

Стоит ли попросить их помочь мне выпустить пар?

Не успев толком задуматься над рациональностью своего поступка, внезапно решаю изменить планы и направляюсь прямиком в доки — территорию Блоссома. Туда, куда путь закрыт по понятным всем причинам. Подъехав к открытому и одновременно пустынному месту, глушу мотор. Без долгих размышлений покидаю автомобиль, оставляя дверцы распахнутыми, и двигаюсь пешком к стоящему поодаль гаражу. Здесь моим преследователям будет легче всего настичь меня. Оружия у меня никакого, кроме ножа. Даже не потрудилась достать из бардачка «глок». Хотя, уверена, он мне не понадобится.

За спиной слышится приглушенный звук шагов. Дилетанты. Может, помочь им немного? Приседаю, делая вид, будто завязываю ослабшие шнурки кроссовок. Шаги все ближе. Нет смысла считать их число — понимаю, что противников вполне достаточно, чтобы нанести удар. Это как раз то, что мне нужно. То, что нужно, чтобы заставить кипящую кровь во мне успокоится. Они останавливаются неподалеку, фута за три, рассредоточиваются вокруг, образуя полукруг. Значит, вслепую нападать не хотят?

Что ж, хорошо.

Заканчиваю свое выступление и выпрямляюсь. Один... Три... Всего девять. Все крепкого телосложения, хорошо натренированные. Те, кто готовы убить по приказу. Кончики пальцев начало покалывать от нахлынувшего адреналина.

— Решили развлечься, мальчики? — слегка наклоняю голову набок, оценивая стоящего напротив парня.

Среди собравшихся только от него исходит уверенность власти, следовательно, он и есть лидер.

— Принцессе Морроне следовало бы помнить, что вторгаться на охраняемую территорию без сопровождения опасно, — его тон полон сарказма, осанка расслабленная, демонстрируется полное спокойствие.

Этот парень явно не понимает, что его ожидает.

— Так вы знаете, кто я, — усмехаюсь.

— Полная дура, по всей видимости.

— Non è bello chiamare una ragazza stupida.2[2]

— Сумасшедшая баба, — бросает он своим людям, оставаясь неподвижным. — Уберите ее отсюда, но не убивайте.

Только после приказа его люди переходят в наступление. Безумный оскал на моих губах только растет по мере наступления недоносков, решивших, что я слабая мишень. Из девяти, включая их главаря, вперед выходят лишь двое. Один пытается нанести удар сверху, но моя реакция мгновенна: разворачиваюсь и резким ударом ноги с разворота сбиваю его с ног. Поворачиваюсь к следующему и наношу несколько примитивных приемов в виде джеба3[3] и хука4[4].

Еще раз окинув взглядом двоих дилетантов, которые сейчас пытаются подняться на ноги, перевожу его на тех, кто остался стоять на месте. На всех лицах замешательство, кроме одного — самого главного из них, который прямо сейчас стоит с сигаретой в руках. В его глазах любопытство.

— И это все, на что вы способны? — нагло усмехаюсь, почти провокационно.

— Значит, обучена?

— Много чему, милый. Подойди ближе и узнаешь, — говорю, чуть наклонив голову.

Он ухмыляется, а остальные мгновенно хватаются за оружие, наставляя стволы на меня. Одна секунда — и мое тело превратится в дырявое решето. Я не неуязвима, уклониться от стольких выстрелов невозможно. Но возбуждение от того, что будет, если они так и останутся стоять с огнестрелом, поражает каждую клетку тела.

— Господа, разве вам был дан приказ убить меня? — задаю вопрос, полный вызова, хотя внутри кипит гнев.

Нужно куда-то выплеснуть накопившуюся злость, нужен какой-нибудь повод. Боль для меня стала как религия, пытки — медаль за выстроенную силу. Но не сейчас. Сейчас хотелось лишь одного — чтобы они помогли забыть. Хоть на минуту, хоть на мгновение. Я пришла сюда за адреналином. За ощущением, которое испытывают дети на аттракционах. Тут нет места страху — есть только возбуждение, которое пройдет без последствий. А их не будет.

Главарь подает сигнал, и подчиненные моментально прячут оружие, однако тут же устремляются ко мне, сохраняя на своих лицах мерзкую ухмылку сплошь из высокомерия. По-прежнему считают меня легкой целью. Действуя исключительно инстинктами, не обращая внимания на тактику и стратегию, я погружаюсь в состояние, где существует лишь тело, движимое собственными законами.

Нападаю первой, не задумываясь ни о последствиях, ни о точности ударов. Чувствую резкую боль в костяшках пальцев, порезанные ткани, сотрясения от полученных ударов. Три удара подряд выводят из строя первого противника, затем другого, третьего...

Резкое жжение вспыхивает в бедре. Клинок. Холодное лезвие прорезало кожу, вошло глубоко внутрь мягких тканей. Игнорирую рану, позволяя внутренней ярости поглотить страх и боль. Кто-то хватает меня за волосы, я мгновенно разворачиваюсь и атакую уязвимую точку. В руке сжимаю окровавленный нож, капли крови стекают по его острию. Неважно, чье это кровотечение — мое или чужое. Продолжаю методично наносить удар за ударом. Металлическое прикосновение к коже — кто-то вооружен ломом. Что ж, и это проходили. Отбираю металлический инструмент, швыряю его на землю и одним быстрым движением валю врага наземь. Стоя над телом, вонзаю клинок ему в сердце. Точно, без осечек. Он мертв.

Остался последний — тот самый главарь.

— Не знал, что женщин учат сражаться наравне с мужчинами, — в его глазах оценка, как у судьи, что выносил вердикт, только в голосе вместо усмешки ярость.

Естественно. «Сумасшедшая баба» только что уложила его людей.

— Женщин готовят и не к таким испытаниям, — отвечаю, склонив голову набок и небрежно зачесав волосы назад, изучая его реакцию. — Последнее время все больше ваших людей следуют за мной по пятам. Мне нужно знать. Кто именно отдал приказ. Папаша или его мелкий сосунок?

— Думаешь, я так легко все расскажу?

— Предпочитаешь продлить прелюдию? Хорошо, можем еще потерять время. Но ты все равно заговоришь.

— Ты только что боролась с лучшими из лучших, — холодно комментирует он, оценивая мое состояние. — Тебе не победить меня. Ты уже выдохлась.

— Проверим? — провоцирую его жестом руки, приглашая приблизиться.

Он незамедлительно атакует. Его удары гораздо точнее, внимание сконцентрировано. Если выбывшие были обычными рядовыми солдатами, то этот один из верхушки. Наш поединок превращается в обмен ударами, отражениями и контратаками. Поглощенная происходящим, забываю о ключевом факторе: у меня нет оружия, тогда как у него оно имеется.

Как будто прочитав мои мысли, парень достает пистолет, целится...

Хотя я могла бы избежать выстрела, не двигаюсь с места. Тело застывает. Направленное на меня оружие воспринимается как спасительный канат, способный освободить от той симуляции, которой оказалась вся моя чертова жизнь.

Может, стоит все-таки хотя бы раз остаться на глубине, вместо того, чтобы всплыть? Возможно, тогда все сотрется. Здесь нет никого, кто мог бы меня спасти. А я не заслуживаю спасения. Только смерти.

Стоит только закрыть глаза...

Раздается выстрел. Открытые глаза фиксируют картину: фигура моего потенциального избавителя лежит передо мной на земле, из его головы тонкой струйкой вытекает кровь. Его взгляд тускнеет, жизнь угасает вместе с моей возможностью уйти из этого мира.

Кто?! Кто. Мать вашу. Это сделал?!

Оборачиваюсь и вижу их — тех, кого весь месяц избегала. Ника, который с замешательством смотрит на происходящее, держа пистолет в руке. Лиама, в глазах которого восторг и восхищение. Джулл, стоящую позади и прикрывающую рот руками, в ее глазах испуг.

Есть еще один. Он стоит за их спинами, в тени. Кажется, его лицо размывается подобно кровавой линии, медленно спускающейся вниз по лицу покойника. Как кровь, медленно струящаяся из моих открытых ран, которые слабо, но уже дают о себе знать.

Но я знаю этот взгляд. Узнаю из тысячи.

Тот, кого я убила.

Кого потеряла навсегда.

Сердце сдавливает болезненной судорогой. Почему эта пустота снова заставляет страдать? Чувство реальности ломается. Я не хотела его больше видеть в своей жизни, не хотела чувствовать на себе его взгляд. Он — отрава. Его близость — угроза. То, что я испытала на той долбанной крыше — моя чертова слабость. Из-за него я перестаю верить даже себе. То, что изначально казалось незначительным, сейчас превратилось в ножи.

Но я не могу не задаться вопросом. Предательское сердце живет по своим законам.

Он действительно жив? Его сердце бьется? Мне надо проверить. Надо узнать наверняка, вдруг он — одна из тех иллюзий, которые преследуют меня.

Нет, нельзя. Черт! Надо остановиться.