Elizabeth Waite Закон притяжения

Глава 12. Записка

Вечерняя университетская суета обычно меня успокаивает — привычный гул, запах кофе из автомата, деловитость. Сегодня всё это звенит лишь фальшью. Я прижимаю папку к груди, как щит, пробираясь сквозь толпу. Нервы дрожат под кожей. Он должен быть здесь. Где-то. Вчерашний вечер обрывался тревожным пятном: Стас, исчезнувший в дыму от моего окна.

И вдруг — он. Появляется из-за поворота коридора, будто материализовался из самой тени. Я замерла, дыхание перехватило.

Он идёт… И от этого невероятно притягательно. Чёрные очки с зеркальными стеклами скрывают глаза, делая его лицо непроницаемой маской. Но под ними — резкая линия скулы, напряженная челюсть. И губа.

Разбитая, опухшая, с запекшейся тёмной корочкой крови на нижней кайме. Она выглядит как грубый штрих на его обычно холодном лице, напоминание о каком-то вчерашнем хаосе. Он сегодня одет в тёмню рубашку — не классической, а свободного кроя, из плотной ткани. Она была расправлена, но небрежно, как будто он только что натянул её на тело, не заботясь о складках. Воротник расстегнут на две пуговицы, открывая ключицы и намёк на линию груди. Один рукав был чуть закатан до локтя, обнажая предплечье с проступающими венами. Он идёт не шатаясь, а наоборот с какой-то хищной, усталой грацией, словно раненый волк, всё ещё чувствующий силу. Его присутствие разрезает утреннюю суету, как нож. Студенты начинают шептаться, будто уступая дорогу.

Его голова повернулась, зеркальные стекла очков скользнули по коридору, поймали меня. И ненадолго на мне остановились. Даже не видя его глаз, я чувствую фокус его внимания. Он тоже замер, вся его поза выражает не столько похмелье, хотя бледность кожи выдаёт его, сколько напряженное недоумение, смешанное с привычной настороженностью.

Адреналин ударил в виски. Страшно. Очень страшно подходить к нему сейчас, когда он выглядит как олицетворение вчерашнего ада, но я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Перегородила ему путь. Папка в моих руках дрожит.

— Стас, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось, но чётко. Он не вздрогнул, лишь слегка склонил голову набок, как хищник, оценивающий меня. Медленно снял очки. Его глаза… красные от бессонницы или чего похуже, опухшие, но в них не было мутности. Была усталость, боль.

Острый, пронзительный вопрос, заставивший моё сердце колотиться чаще. Он окинул меня взглядом с ног до головы — быстрым, сканирующим.

— Лиза… — его голос хриплый, как будто он простывший. Звук разбитой губы делал его речь чуть невнятной, но от этого только грубее, интимнее.

— Ты… что здесь делаешь?

Вопрос прозвучал не агрессивно, а с тем самым недоумением. Как будто моё появление здесь было последней каплей в его странном утре.

— Ищу тебя, — я отвечаю прямо, не отводя взгляда от его разбитой губы. Это завораживает и пугает одновременно. Мне нужна помощь. Кажется только твоя помощь.

Я судорожно вытащила из папки смятый листок. Тот самый список, написанный нервным почерком сегодня в четыре утра. Я быстро сунула ему в руку, случайно коснувшись его руки. Его пальцы показались мне очень горячими в этот момент, но я лишь махнула на свои мысли.

— Вот. Это то, что я хочу. Нет, что мне надо. И ты покажешь мне, как это сделать.

— Хм, надо, надо же, — усмехнулся он и развернул листок. Не глядя на него сначала, всё ещё вглядываясь в меня своими уставшими, но невероятно живыми глазами. Потом опустил взгляд, шевеля губами, читая: «Страстно поцеловаться… Напиться в баре до отключки… Перестать думать обо всем… Кайфовать от жизни просто так… Быть как все…» Он поднял голову. На смену недоумению пришло что-то вроде циничного изумления.

Уголки его разбитых губ дрогнули, будто он хотел усмехнуться, но боль не дала.

— Ты в своем уме, ботаник? После того, как я выгляжу? Он махнул рукой в сторону своего лица, его расправленная рубашка шевельнулась, открыв ещё сантиметр загорелой кожи на шее.

— Абсолютно!, — выдохнула я, чувствуя, как горят щёки. Его вид, его опасная аура только подстегивали. Я задыхаюсь здесь!

Я махнула рукой вокруг.

— Смотри на них!, — кивнула на группу студентов, которые орут от смеха, записывая что-то на стене. Они живут! Бездумно, громко, глупо! Напиваются, целуются под луной, носятся как угорелые! Они кайфуют! А я? Я ткнула пальцем в конспекты. Я — ходячая библиотека! Я только учусь, боюсь, просчитываю каждый чих! Хочу хоть раз почувствовать себя просто девчонкой! Обычной! Которая умеет отключить мозг и получить удовольствие от всего прямо сейчас!

Я вижу, как его взгляд скользит по моему лицу, по моим аккуратно убранным волосам, по идеальному конспекту на обложке папки. Видит ли он эту тоску? Это отчаянное желание сорваться? В его красных глазах мелькнуло что-то — не похоже на насмешку. Что-то вроде интереса. Глубокого, неожиданнго.

— И ты решила, что я… твой гид в мир пофигизма и дешёвого алкоголя?, — спросил он, и его хриплый голос с ноткой боли от губы звучал почти соблазнительно?

— Да!, — выдохнула я, шагнув ближе. Его одеколон — дым, что-то металлическое, может, кровь — ударил в нос. Ты умеешь не париться. Умеешь кайфовать от дерьма, от всего как мне кажется. Ты… свободный. Научи меня. Хотя бы немного. Я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда от разбитой губы. Поможешь, а? Ну со списком?

Он снова посмотрел на список. Потом на меня. Потом на свою расправленную рубашку, будто проверяя, всё ли в порядке. Его взгляд снова задержался на первой строчке. «Страстно поцеловаться…». Я почувствовала, как вспыхивает всё тело. Он вспомнил машину? Но то был хаос. Я хочу… чтобы это было осознанно. От желания. От кайфа.

«Напиться до отключки… чтобы забыть, как себя зовут,» — прошёлся он пальцем по строчке, его разбитая губа искривилась в подобии улыбки.

— Гениально. Особенно глядя на моё лицо.

— Но это работает!, — настаиваю я. Хочу почувствовать, каково это — отпустить всё! Перестать быть Лизой-ботаником хотя бы на ночь!

Он долго смотрит на меня и молчит. В его усталых глазах борются боль, скепсис, удивление… и вдруг — решение. Твёрдое. Он швырнул очки в карман рубашки, сунул мой список в другой. Его взгляд, теперь открытый, пылающий усталым огнём, ударил по мне.

Я открыла рот, чтобы спросить, но не успела. Он шагнул вперёд. Один шаг — и он оказался ничтожно близко, что я почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань моей блузки. Его руки впились мне в бока, чуть ниже ребер, крепко, почти больно, притягивая к себе, не оставляя шанса отступить.

— Забудь про список, — прохрипел он, и его дыхание, горячее и влажное, коснулось моих губ. Это — сейчас. И прежде чем я успела осмыслить, прежде чем успела испугаться этих сотен глаз вокруг, его губы нашли мои. Не целуют, а просто обрушаются.

Это не поцелуй. Его разбитая губа стала шершавой о мою нежную кожу. Он приоткрыл мои губы не просьбой, а напором. И его язык…

Он оказался у меня мгновенно. Горячий, сильный. Не исследует — владеет. Он проводит по внутренней поверхности моих губ, по небу, закрутился вокруг моего языка, втягивая его в свой ритм, выписывая узоры жгучего влажного огня, о которых я и мечтать не смела. Это так грубо. Неприлично. И невероятно, до головокружения сладко.

У меня подкосились ноги. Буквально. Я почувствовала, как ватные колени подгибаются, как земля уходит из-под ног. Его руки — сильные сразу же сомкнулись на моей спине, прижали меня к себе всей плоскостью тела, не давая упасть.

Мир исчез. Пропали звуки смеха, шепота, криков. Погасло солнце. Остались только его губы, его язык, его руки, его запах, его жар. Он углубил поцелуй.

Я услышала глухой ропот вокруг. Как сквозь толщу воды. Шёпот стал громче: «Офигеть…, «Прямо здесь…», «Это же Лиза Вишнёвская?!».

Это слышится где-то там. Далеко и меня не касается. Единственной реальностью стал он. Его руки на спине. Его тело, к которому я так прилипла.

Он оторвался от нашего поцелуя так же резко, как и начал. Дыхание его стало прерывистым, хриплым. Его красные глаза горят тёмным пламенем, смотря на моё запрокинутое лицо, на мои распухшие губы. Он провел большим пальцем по своей разбитой губе, смахивая, и этот жест был непристойно сексуален.

— Вот так, ботаник, — прохрипел он, его голос снова звучит низким от страсти. Страстно как просила. Урок первый прошёл на «отлично».

Он надел очки, скрыв пылающие глаза за зеркальной стеной. Взял меня за руку — крепко, властно. И поволок сквозь застывшую, ошеломленную толпу, которая расступалась перед нами, как перед ураганом.

Мои ноги еле слушались. Я иду, пошатываясь, все ещё чувствуя его губы на своих. Стыд накатывает меня новой волной, но его смывает морем чистой, дикой, освобождающей эйфории.

Он поцеловал меня. Прямо здесь. Перед всеми. Так, что подкосились ноги. И этот урок кайфа оказался сильнее всех моих страхов и правил, вместе взятых. В этом было что-то невероятно, опасно прекрасное.

— Пункт два. Бар, — прохрипел он. Голос всё так же звучит вибрирующим. Прямо сейчас между прочим. Пока я не передумал или не свалился замертво. Уроки начинаются, отличница.

Он поправил воротник рубашки и это движение выглядит невероятно сексуальным в его нынешнем виде.

Мир за окном «БМВ» Стаса сливается в тёмные, мокрые полосы огней. Он ведёт машину уверенно, одной рукой на руле, другой… его пальцы были переплетены с моими, лежащими на моём колене. Его большой палец время от времени проводил по моей костяшке — лёгкое, почти незаметное движение, от которого по спине бежали мурашки.

Лучшим баром в городе он назвал «MOD». Звучит невинно. Ничего не предвещает бури внутри меня.

«MOD» оказался местом из другого измерения. Не грохочущий ад «Отстоя», а гладкое, прохладное пространство с низкими диванами, светящимся баром и музыкой, которая не бьёт по ушам, а обволакивает — томный электронный бит, струящийся как жидкий шелк. Люди здесь выглядели дорого, непринужденно, они кайфовали без криков и падений. Я почувствовала себя не очень в своей белой блузке и простой черной юбке. Как школьница, ну жесть.

Стас, конечно, вписался сюда идеально. Его тёмная рубашка, теперь идеально сидевшая на широких плечах, — всё это делает его манящей иконой стиля в этом гламурном мире. Он заказал мне коктейли — что-то прозрачное для себя, для меня — нежно-золотистое в бокале с тонкой ножкой. «Лунная пыль», — сказал бармен. Оно было обманчиво лёгким, сладким, как нектар.

Я отпила напиток. Сначала осторожно, потом быстрее. Стас в это время то и делает, что наблюдает за мной. Он не подливает, не торопит. Он просто сидит рядом, его присутствие стало как магнит, как тёплый камень на холодном ветру. С каждым глотком «Лунной пыли» мир становится мягче, добрее, ярче. Тревога, вечно сжатая кулаком в груди, разжала пальцы. Страхи растворились в сладкой прохладе напитка. Я засмеялась над чем-то, что он сказал — его голос, низкий, с хрипотцой, кажется мне самым прекрасным звуком в мире. Я болтаю без умолку, рассказываю ему глупости, истории из детства, которые никогда никому не рассказывала. Он слушает, его губы иногда кривились в едва заметной улыбке. Его рука всё так же лежит на моём колене, его палец всё так же водит по моей коже — и это было единственной точкой опоры в уплывающей реальности. После этого в силу пошли «Маргариты».

Потом музыка изменилась. Биты стали глубже, чувственнее, пульсирующими. Я встаю, вернее, плыву в сторону танцпола, небольшого островка в центре зала.

— Ляпин!, — позвала я, мой голос звенит, как колокольчик. — Научи танцевать, а! Научишь?

Он медленно снял очки. Я быстро схватила его за руку и потянула за собой.

— Не припомню, чтобы это было в списке, — неожиданно заявил он.

— Теперь есть. Допиши от руки!

Танцевать я не умею, но сейчас это не имеет значения. Музыка течёт сквозь меня, диктовав мне движения. Я закрыла глаза и отдалась ритму. Вдруг я почувствовала его. Он встал так близко ко мне, что его тело стало моей стеной, моей опорой. Я прижалась спиной к его груди, а в ответ его руки обхватили мою талию — крепко, властно. Закинув руки ему за шею, я откинула голову на его плечо. Мы двигаемся как одно целое. Я касаюсь своим телом об него — спиной, бёдрами, чувствуя жесткость его мышц сквозь тонкую ткань рубашки, тепло его кожи. Его дыхание стало гораздо чаще, горячее у меня на шее. Его руки тут же опустились ниже, на мои бёдра, прижимая меня к себе ещё сильнее, так что я почувствовала всю его силу, всю его готовность.