Полная версия:
Эд Георг Баше Контрабанда
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Дело принимало плохой оборот.
Альпийский гаер вышел из машины, незаметным жестом пригласил зануду-чеха в сторону, что-то сказал, слазил во внутренний карман – и вот уже «Мерседес» несется по тесным дорогам Чехословакии. Заночевали в старой придорожной гостинице в Тренчине.
Чешско-венгерскую границу пересекли спокойно, без проблем. Штуцер, не выходя из машины, показал веером три паспорта, и, несмотря на то, что впереди предстояло самое тяжелое, все трое вздохнули с облегчением.
То, что предстояло, Клинову пока не сказано. Да и стоило ли говорить раньше, чем они доедут до Шопрона? А предстоял нелегальный переход границы. Справедливости ради следует все-таки сказать, что время было необычное.
Необычное время, будоражившее весь мир, способствовало удаче беглеца. Это потом, когда все окажется позади и начнет забываться, пристрастный наблюдатель найдет несоответствия, укажет на какие-то очевидные просчеты в действиях. Такой дока непременно и, прямо скажем, резонно заметит: «Ну а ведь можно было бы так-то и так…»
На венгерской территории приходится ехать медленно, с тем, чтобы в Шопроне быть к вечеру.
Граница
На окраине Шопрона контрабандист с подельниками, усталые и голодные, заняли столик в фешенебельном ресторане. Всех троих поразила роскошь этого деревенского заведения с казино и другими развлечениями, которые теперь не вызывали даже праздного любопытства. Отсюда в Альпийскую республику Клинову предстоит идти пешком.
– Если не встретят пограничники, сначала мадьярские, потом альпийские, часа за два с половиной или три можно добраться до деревни Мебиш.
– И ты уже у нас, – переводит Этелла четкие инструкции Штуцера, выражение лица которого убеждает, что он все хорошо понимает.
Клинову хочется спать. Двое суток побега от всевидящего ока Киевского КГБ, две границы, три страны. Без отдыха, а только подливая водки. Он на пределе сил, в состоянии тщательно скрываемого напряжения. Нервная дрожь мешает говорить, и он лишь кивает головой, чтобы подтвердить, что все, что ему говорится, он слышит и запоминает.
«Так, так…. Все-таки не каждый день границу переходим, к тому же тайно, то есть нелегально. Нелегально! Пожалуй, только сейчас обнажилась реальность ситуации, без иллюзий и фантазий».
«Ну а если его увидят пограничники, могут ведь застрелить?» Наивный вопрос вызвал горькую усмешку: «Чему быть, того не миновать!»
– Федя, давай-ка поешь, – растормошила его Этелла.
Перед ним стояла рюмка водки и дымился аппетитный бифштекс. Он выпил, попросил налить еще и попробовал бифштекс.
– Я в норме! Готов к преодолению вражеских рубежей!
– Теперь остался один вражеский рубеж — венгерский, а дальше будут твои новые и даже родные рубежи. Вот тебе десять тысяч, – Этелла протянула пачку денег, – здесь шиллинги и форинты. Полторы–две тысячи отдашь за ресторан. Две тысячи — на мадьярских пограничников, остальные — на альпийских. Я, Федя, буду за тебя молиться, чтобы все прошло нормально, и я уверена, все так и будет!
Водка сделала свое дело, и Клинов внимательно слушал, понимая, что тут уже не до смеха.
– А что говорить, если такая встреча вдруг да и произойдет? – спрашивает Этелла у предводителя.
– Пусть скажет, что заблудился, – ржет гаер, и обстановка разряжается.
– По пути встретишь, – продолжает Этелла переводить инструктаж Штуцера, – вспаханные полосы и проволочные заграждения, в этих местах надо идти осторожно, не задевай проволоку, смотри внимательно. Не думай, что там кромешная темнота.
– Интересно, ходил он там, что ли? – удивляется Клинов, а Штуцер продолжает:
– Ничего не бойся. Но имей в виду: граница есть граница, поэтому будь предельно осторожен, но одновременно надейся на лучшее.
– Если это так, то, может быть, лучше днем пойти? Всем вместе? – Тут уж смеются все вместе.
– Повторяй за мной, – инструктирует Этелла, – «Я политический беженец! Политише азыл!» — это скажешь альпийским пограничникам, ну естественно, когда они появятся.
Договорились, что Этелла и Штуцер будут ждать Клинова на альпийской стороне, в деревне Мебиш. Деревня маленькая, пивная одна, мимо не пройдешь, работает круглые сутки.
– Все будет хорошо, – Этелла поднялась, потрепала Федора по плечу. Штуцер в пальто ждал ее у выхода. – Ты уже почти на свободе, осталось совсем чуть-чуть!
– Надеюсь. Ты тоже не волнуйся, прорвемся. Ничто не может нас вышибить из седла. Иди, Этелла, Штуцер уже бьет копытом, пока!
«Точно! Ганс бывал в этих местах, иначе вряд ли смог бы так хорошо ориентироваться! Теперь мне надо отсидеться здесь, в ресторане, пока не стемнеет», – командор позвал официанта.
– Принеси бутылку водки, – официант не понял просьбы. «Не понимает», – отметил Клинов и сказал по-английски: – Give me please one bottle of vodka. – «Нет, не въезжает».
Он нарисовал бутылку на салфетке, и, видимо, зря, потому что официант понес что-то совершенно неразборчивое.
Мадьяр никак не мог взять в толк, зачем этому и так изрядно выпившему русскому здесь, в ресторане, целая бутылка. Клинову же хотелось самому подливать себе по мере надобности. Но то ли он уже был хорош, то ли официант тупой, из объяснений ничего не вышло, тем не менее Клинову стали приносить по дозе — по сорок граммов. В конечном счете это даже понравилось.
«Выхожу в девять вечера, – прикидывал контрабандист, – по дороге через четыреста метров направо, там под уклон, дальше виноградники, вдоль них идти долго. Интересно, сколько? Если, как говорил Штуцер, я до Мебиш дойду за три часа, прибавлю на всякий непредвиденный случай еще час, получится всего часа четыре, и тогда к ним я приду в час или два ночи. Нормально!»
– Время еще есть, немного, конечно, но осталось, – размышлял попечитель. – Можно же передумать? Обратно дороги не будет, это последний рубеж, когда еще можно сдать назад, – вещал строгий голос. – Так, может быть, вернемся?
– Э, нет, – возражал подопечный, – решение принято, не надо меня провоцировать. Двум смертям не бывать, одной не миновать!
– Ну что ж, считай, что это приговор, прекращаю провокации, зови халдея, чтобы принес водки!
Перед ним, вместо официанта, в шляпах с пером возникли четыре толстяка в красных, расписанных золотом жилетках и белых апаш-рубашках. В руках у мадьяр были скрипки.
«А ведь я их ждал, – мелькнуло в пьяной голове. – Гуляю напоследок!». Шалопай дал мордатому мадьяру сто форинтов, предназначенных пограничникам, и скрипки рванули.
Удивительное дело: безнадежность сменилась приятной грустью.
«Такой класс эти мадьярские скрипки! А граница никуда не денется. Подождет граница!»
Толстяки в жилетках знали свое дело. Они виртуозно играли чардаш за чардашем. Не было только Монти. Беглец махнул мордатому, отдал еще сто форинтов и попросил Монти. «После Монти ухожу!» Они играли только ему. В ресторане больше никого не было. Мадьяры сняли шляпы, утерли пот и сели неподалеку.
«Пора, – сказал себе контрабандист, – ровно девять вечера по Гринвичу».
Он купил сигареты, помахал скрипачам и вышел. В кармане, припасенная еще в Варшаве и уже ставшая привычной, стояла бутылка водки.
Для февраля было тепло. Пустынная улица быстро кончилась, и он оказался на плохо освещенной дороге. Отсчитав примерно четыреста метров, свернул направо.
«Смотри-ка, точно, уклон! – Это была не шоссейная, но хорошо накатанная проселочная дорога. – Надо же так помнить! Нет, это не феноменальная память. Ганс со свойственной ему педантичностью специально изучил эту местность! Ну что ж, придется отдать должное альпийскому бизнесмену. Однако это потом. Сейчас надо идти вдоль склона, вдоль бесконечных виноградников, по мягкой рыхлой земле».
Когда глаза привыкли, оказалось, что не так уж и темно. Вполне различался невысокий кустарник и просветы в нем.
«Интересно, сколько времени я иду? – прикидывал Федор, трогая в кармане бутылку. – Уже не менее тридцати-сорока минут. Пожалуй, можно и отдохнуть. До границы еще идти и идти».
Мысль о границе ослабила невесть откуда взявшийся оптимизм. Он присел прямо на тропе и достал бутылку. Предвкушение снова воодушевило.
Изрядно отхлебнув, он закурил. Тут же спохватился по поводу огня, но благодушие уже растекалось внутри, и никакие пограничники его больше не беспокоили.
«Какие там пограничники, – расслаблялся шалопай, растянувшись в наглухо застегнутом пальто вдоль тропы. – Да если и встречусь, что ж это я – да не договорюсь! Ерунда! Договорюсь, конечно! Может, с альпийцами окажется сложнее, но уж с мадьярами договорюсь точно».
Ему представлялось, как он выпьет с пограничниками, потом даст денег, ну и, конечно, пойдет себе дальше, а они, пограничники, пойдут своей пограничной дорогой.
Он поднялся, отряхнул пальто, поставил остывшую бутылку в карман и пустился дальше в неизвестность по еле видной тропе.
«Ну, наконец-то, – с облегчением сказал себе беглец, когда совершенно неожиданно наткнулся на тонкую, сильно натянутую проволоку. – Вот тебе и граница! А ты говоришь», – неизвестно к кому обращаясь, не то подумал, не то сказал шалопай.
Сказал или подумал – уже не имело значения. Он сделал это!
Все леденящие ожидания позади. Он прошел, повезло, вернее не повезло, а не так уж он и грешен, что ему способствует удача.
Робкая, застенчивая мысль о Создателе, помогающем и всепрощающем, мелькнула и пропала. Пропала только на время, потом вернется и станет осознанной и глубокой. Пока же атеизм силен, но уже теряется его четкость и незыблемость, потом исчезнет, как бездарная, ненужная, навязанная догма...
Когда улеглась, успокоилась радость от пересечения границы, вернулась реальность пограничных виноградников, он отметил, что еще идти и идти, и сказал себе: «Давай-ка, одинокий волк, в связи со свершением махнем по маленькой, отдохнем, а там уж вроде немного осталось до Мебиш».
Он пролез под туго натянутыми проволоками, оставил отчетливые отпечатки своих стоптанных башмаков на следовых полосах границы, отшагал еще сколько-то, и, считая, что уже в Альпийской республике, выбрал местечко, чтобы принять водочки.
И тут, неожиданно о прошлом напомнил хранитель и попечитель А-Клинов: «Давным-давно был памятный разговор на Чистых прудах. Дед сидел на корме лодки, Федя – на веслах».
– Дедушка, что Вы делали на Дальнем Востоке перед войной?
– Чтобы японцы, союзники фашистской Германии, не решились напасть на нашу страну с востока, я был внедрен в военную разведку Японии и передавал им дезинформацию о том, что у нас на Дальнем Востоке очень сильная армия, которая разгромит японцев, если они вздумают напасть на Советский Союз.
Для выполнения задания у меня были документы, по которым мог свободно пересекать границу».
Этим напоминанием о том, что дед свободно мог пересекать государственную границу, А-Клинов хотел подбодрить подопечного.
Водки осталось мало, шалопай ее допил, пустую бутылку оставил под деревом, и радостно зашагал навстречу свободе. Он шел с хорошим настроением. Впереди наметился просвет, сначала еле заметный, потом стал виден отчетливее.
Он обостренно чувствовал время: два перекура, после следовой полосы еще два раза приложился к бутылке. От быстрой ходьбы стало жарко, пролезая под проволоками, вообще взмок, не то от усердия, не то от волнения. Его внутренние часы отсчитали четыре часа.
«Сейчас час ночи, – решил Федор, – кажется, я у цели: впереди – та самая деревня Мебиш».
Одновременно с долгожданным открытием шалопай неожиданно оступился, взмахнул руками, осел назад, потом вбок, падая, ударился головой обо что-то твердое, сознание помутилось, и он скатился, оказавшись над самым поворотом дороги.
Придя в себя, он понял, что лежит на краю подпорной стенки, над дорогой: «Еще немного – свалился бы вниз и точно свернул бы себе шею»!
Ну вот, ты в Альпийской республике!
«Эх, мать, – пронеслось в голове, – знала бы ты, где сейчас обретается твой сын!»
***
В четырехэтажном доме, стоящем покоем в Северном пригороде, нарушив тишину глубокой ночи, зазвучали настенные часы и торжественно пробили один раз.
В тот же миг сердце Арины остановилось, потом забилось так, словно хотело выскочить из груди. Она вздрогнула от пронзившей ее боли, опустила на колени вязанье, поискала глазами корвалол, он всегда был под рукой, выпила, и тахикардия стихла.
«Сынок, Феденька, где тебя носит, неугомонный ты мой? Не случилось бы чего. Помоги тебе Бог, – она перекрестилась на образа Девы Марии и Николая-угодника».
На чужбине
Пивная в Мебиш
Федор осторожно спустился по подпорной стенке, выложенной камнем, отряхнулся и двинулся по узкому асфальтированному шоссе искать пивную.
В маленькой пивной было тепло и уютно. Клинов приоткрыл дверь, с опаской осмотрелся и вошел. Дама средних лет, видимо, хозяйка, с сигаретой в уголке рта поставила перед двумя пожилыми альпийцами пиво; у окна за пустым столиком курили Этелла и Штуцер.
Увидев Федора, Этелла бросилась к нему, обернулась к хозяйке и альпийцам, волнуясь и улыбаясь, сказала:
– Это наш человек, мы его ждали, он пришел из Шопрона, он политический беженец!
Клинов снял кепку, расстегнул пальто, растерянно топтался у дверей. Этелла, продолжая рассказывать, как ехали через границы, взяла его за руку, отвела за столик. Штуцер попросил всех угостить водкой, позвал альпийцев.
Выпили, водка взбодрила Клинова, оживила ночных завсегдатаев пивной, ставшей, как выразился Ганс, отправной точкой русского на пути в свободный мир. Клинов успокоился, снял пальто, попросил налить еще. Этелла расспрашивала, как он себя чувствует, говорила, что все теперь позади, одновременно рассказывала хозяйке про вредного чеха на границе и как Гансу удалось его успокоить.
Про смену власти в ГДР и Венгрии хозяйка слышала, но из контекста было ясно, что она равнодушна к этой теме. Штуцер курил, что-то тихо пояснял старым альпийцам. Клинов, не понимая, о чем речь, неожиданно подумал, что старики наверняка воевали против русских.
Так глубоко ночью в альпийской деревне был отмечен удачный рейд контрабандиста, а возможно, политического беженца!
***
Открыв глаза, Федор обнаружил, что светло, а он находится на раскладушке возле окна. Хотелось узнать, сколько времени, где сподвижники, что происходило с тех пор, как они уехали из пивной в Мебиш. Спросить было не у кого.
– Привет-привет, – радостно улыбалась Этелла, входя в комнату.
«Удивительно, она вообще всегда улыбается, – вспомнил Клинов, – и когда все хорошо, и, как сейчас, когда все безумно плохо, а она улыбается».
– Ты спишь примерно восемнадцать часов. Мы уже несколько раз приходили тебя будить, беспокоились. Разве можно столько спать? Отлежишь себе все.
Этелла говорила, ни на минуту не оставаясь на месте, что-то прибирала, перекладывала, было видно, что здесь она хозяйка.
Вошел крупный мальчик, в котором Федор не сразу узнал своего племянника Жоржа. Он и Этелла были очень похожи друг на друга. Ему чрезвычайно интересен был новый человек, родственник, дядька.
А вот еще два члена интернациональной семьи: в комнату с девочкой на руках вплыл Ганс Штуцер. Трехлетняя Лола, черноглазая кокетка и каприза, с неподдельным любопытством смотрела на чужого дядьку, который теперь будет здесь жить. Она еще не знает, хорошо это или плохо.
***
Постоялец изменил их жизнь. В просторной четырехкомнатной квартире трехэтажного дома в тихом пригороде альпийской столицы появился не то гость, не то родственник, соседям известно лишь, что он из России.
Клинов не считал себя нахлебником. Как-никак несколько контрактов реализовано с огромным преимуществом альпийской стороны, а по последней сделке прибыль была просто баснословна.
С другой стороны, его спасли от тюрьмы. Здесь он в безопасности, КГБ его не выдадут. Правда, у него не только нет прав, но и просто его здесь нет. Клинов – нелегал.
Там, на родине, его положение из плохого превратилось в ужасное: к предъявленной статье Уголовного кодекса «Контрабанда» прибавилась еще одна – «Измена Родине».
«Контрабанда», «Измена Родине» – эти категории особо тяжких преступлений, предусмотренных Уголовным кодексом РСФСР 1939 и РСФСР 1960 года, карались вплоть до смертной казни.
В 1939 году Островский был осужден Особым совещанием при НКВД на 8 лет, теперь, через 50 лет, Клинову грозило 12 лет – какая-то мистическая связь и зловещая параллель в судьбах деда и внука.
Прошло несколько дней. Федор с осторожностью, хотя вроде бы бояться нечего, но так, на всякий случай, мало ли что, поглядывая по сторонам, невольно определяя, нет ли русских среди встречных людей, стал выходить из дома.
Зашел в «Billa» и был поражен изобилием. Вот он, корень стремления соотечественников уехать за границу! Чего только нет! Колбасы, сыры – выбор такой, что глаза разбегаются. Вот главный аргумент, который манит обывателя и которому, кроме лозунгов, нечего противопоставить!
Равнодушный к продуктовому изобилию, даже Федор такого не ожидал. Он обошел ряды бакалейных, кондитерских товаров, сравнивал цены, с удовольствием отметил, что «у нас есть продукты дешевле».
Жизнь контрабандиста постепенно входила в незнакомое русло чужой семьи, вдали от привычного и независимого уклада. Неотступно стучала мысль: «А что дальше?»
Эта же мысль не оставляла и Этеллу.
Только Жорж, сразу и искренне привязавшийся к беглецу, проявил к нему расположение, и никакие расчеты не омрачали их приятельские отношения.
Жорж обладал безупречным слухом и много времени отдавал музыке. Несмотря на желание матери приобщить его к бизнесу, он упорно занимался эстрадой, учился игре на гитаре.
По своей природе Клинов, как и Жорж, был музыкален. В Жорже он видел несомненное музыкальное дарование, всячески поощрял его, и это еще больше их сближало.
Жизнь Клинова выглядела комфортной. Не имея никаких обязанностей или занятий, он много времени проводил с племянником. И это было очень кстати: парню не уделялось внимания. С отчимом его отношения не сложились с первого дня: альпийский гаер сух и педантичен, склонен к догмам, часто нетерпим и занудлив. Было известно, что и со своими двумя мальчиками, оставшимися от первой жены, он не хотел видеться.
Politisches Asyl
Однажды утром Штуцер и Этелла пожаловали к Клинову. Стало ясно: неспроста, пришли с решением.
– Мы все обдумали, – расточая улыбки и оптимизм, заговорила Этелла. – Ганс считает, что надо оформлять статус политического беженца.
Этелла тут же отметила, как Федор изменился в лице.
– Если я правильно понял, то мне после легализации надо будет учить язык, возможно, удастся устроиться на работу, жить придется у вас. А других вариантов нет? – вопрос повис в воздухе.
– Нет, дорогой, мы думали, это единственное в нынешних условиях решение, конечно, если только ты не решишь вернуться в Россию. Но я думаю, что не вернешься. После того как получишь статус политического беженца, ты легализуешься, будешь получать пять тысяч шиллингов, бесплатно будешь заниматься языком, ты станешь полноправным гражданином страны. А главное, статус политического беженца дает тебе защиту: КГБ не сможет тебя затребовать, и тебя не выдадут.
Клинов опустил голову. Только сейчас со всей ясностью он понял недоступность прежней, оказывается, такой классной жизни. С безнадежностью и тоской он смотрел на говорящих, но, поглощенный безрадостной перспективой своей жизни, не слышал их.
Те увлеклись, часто переходили с альпийского на английский. Ганс явно лучше, чем Этелла, владел английским. Он обстоятельно излагал, что нужно делать. Главное же в том, что эрудиция и знание предмета делали его мнение убедительным.
От Клинова ничего и не требовалось. Только согласиться и рассказать некоторые детали.
После нескольких дней обсуждений на трех страницах от первого лица была изложена история о том, как сотрудника крупнейшей компании Советского Союза в период деловой поездки на балтийский химический завод вместе с задержанными демонстрантами забрали в полицию, предъявили обвинение, держали в камере, а затем, взяв подписку о невыезде, отпустили.
В истории упоминались детали, пустяки, конкретные фамилии. Клинов бывал в том городе, и именно в описываемый период там были волнения.
Правда о тех событиях, мастерски изложенных в заявлении с просьбой о предоставлении политического убежища, удачно переплеталась с вымыслом. Так что вполне можно было поверить в правдивость легенды и преследование по политическим мотивам.
Ганс навел справки по поводу условий и практики получения политического убежища. Время самое подходящее. Из Союза несколько человек уже получили это самое убежище.
Заявление приняли. Из него следовало, что он подвергся гонению по политическим мотивам и потому бежал.
В назначенный день в мрачном старом здании он занял очередь для получения статуса. Впереди стояли невзрачная мадьярка и несколько темнокожих парней. Пакистанцы, индусы или кто-то вроде того. С мадьяркой разговора не получилось. Девицу трясло не то от страха, не то от какой-то болезни. С индусами разговаривать и вовсе не хотелось.
Оформление продолжалось целый день. Их обмеряли, взвешивали, описывали приметы, снимали отпечатки пальцев. Вопросов не задавали. Процедура была отработана до мелочей. А Клинова неотступно преследовала мысль, что именно так же происходило в концлагерях и в тюрьмах.
Персонал выполнял рутинную процедуру с невозмутимыми лицами, молча. Они презирали эту жалкую публику. Клинов долго не мог забыть гнетущего впечатления и ощущения собственной ничтожности. Но все проходит, прошло и это.
На бумажке с фотографией указывалось, что он является политическим беженцем и находится под защитой конвенции, принятой, кажется, в Швейцарии несколькими европейскими государствами.
Такую бумажку получить непросто. Политический беженец может работать, получать страховку, более того, ему, пока он не работает, полагается денежное пособие, а главное, его не могут выдать по требованию властей другой страны, в данном случае России.
На пособие можно существовать, хотя и очень скудно.
Здесь, в этом мрачном здании, все без исключения просители политического убежища были молодыми людьми. У них было достаточно времени — целая жизнь впереди, чтобы стать своими в чужой стране. Адаптация пройдет быстро и незаметно. У Клинова большая часть жизни была позади, времени на адаптацию, чтобы стать своим, у него не было.
Только здесь он начал понимать эту мрачную перспективу, постичь которую раньше не мог. В нем подспудно начало зреть радикальное решение…
Тем временем жизнь продолжалась вне зависимости от того, получит или нет Клинов политическое убежище.
Ганс крутил мошеннический бизнес — кстати, в основном в России. Этелла хлопотала по дому, водила трехлетнюю капризулю в детский сад, готовила мужу обед, одновременно пила крепкий кофе, курила, подолгу говорила по телефону.
Она была центром вращения: вокруг нее всегда били ключи, улыбки — одним словом, легкость. Она яркая, представительная, часто уезжала с Гансом на переговоры. Но понять глубину раздумий Федора не могла: их разделяла разница в пятнадцать лет, перешагнуть которую вряд ли кому-нибудь удается.
Через две недели после того, как он занял очередь в мрачном старом здании, Клинову выдали документ, и с этого момента он приобрел статус politisches Asyl.
Теперь, когда аусвайс в кармане и Клинов легализован, он ушел на второй план: текущие дела хозяев вытеснили его проблемы.
Пленник
Дел-то много, а денег мало. Это обстоятельство его удивляло. Всего месяц назад по договору с Гансом крупнейший химзавод отгрузил десять тысяч тонн экспортной продукции. Сделка была товарообменной: из России на полтора миллиона долларов поставлено продукции, а в Россию — всего на сто тысяч долларов дефицитных товаров.
И не надо удивляться: были и смешнее сделки. Кроме того, часть криминального, то есть контрабандного, товара успела проскочить границу, а уж по этой сделке соотношение просто не лезло ни в какие ворота!
Глядя на жизнь родственников, Клинов диву давался: «Что ж так бедно?!» Спрашивать не позволяли деликатность и положение гостя, а точнее, чувство должника, потому что был избавлен от тюрьмы.
Прошло полтора месяца.
К Клинову стали привыкать. Да и он в какой-то степени адаптировался к непривычным условиям обитания. Он обошел все окрестности, побывал в разных концах альпийской столицы. Город оказался небольшой. Очень красив в центре. Много зелени. А она только пробивалась. В остальной части город неинтересен: сер и однообразен.
Впервые в жизни у него оказалась уйма свободного времени. В одночасье пропали, исчезли ставшая привычкой обязательность и обостренная ответственность за множество поручений, собственных разработок и замыслов, намеченных встреч и командировок, прочих больших и малых дел в Ведомстве, не говоря о личных контактах и конфиденциальных мероприятиях. Без выходных и отпусков, когда подчас некогда оглянуться, а иногда забываешь, что есть простые житейские радости, не требующие мобилизации сил.